На свободе

      Вельветт бросала тревожные взгляды на несколько разных мониторов, водя глазами туда-сюда, и впервые в своём посмертии она не могла им поверить. Проще было бы решить, что это просто глюк документирующей системы, чем в то, что… Что-то могло пойти не так.       Воксу это нужно было. Это не собирался отрицать никто, кроме него самого, потому что даже Валентино поддержал идею, а Вокс упёрся рогом и отказывался. Он считал, что у него всё в порядке — конечно, как будто Вокс мог посчитать что-то касательно себя как-то иначе. Вель обещала, что ничего страшного не произойдёт. В конце концов, Валентино тоже через это прошёл, и его состояние, как все убедились, улучшилось, как Вель и обещала. Она знала своё дело. Она знала, что ничего плохого не произойдёт, потому что никогда не происходило. Она испытывала этот «длинный сон» на стольких испытуемых, сколько в Ад за год не попадает, и почему-то именно на Воксе…       Что-то пошло не так.       И с экранов исчезли все данные. Они не отключились и не сломались, они были… Пустыми. Будить «пациента» в таком состоянии было ужасным вариантом, который мог бы сломать вообще всё. Хуже, чем когда отключаешь компьютер во время перезагрузки, только с него обычно ничего в таком случае не форматируется… А Вокс мог отформатироваться целиком.       Её небольшая фигура нависла над койкой, осматривая не подающего признаки жизни Оверлорда. Он вообще не выглядел хоть сколько-нибудь живым, пока спал. Даже не дышал, но иногда светил экраном. Он светил и первые несколько дней, хоть и показывал всего лишь белый шум, а теперь… Такая же чёрная пустота, как и на мониторах. Вель почувствовала пробегающий по спине холод и развернулась, покидая комнату. Внешние воздействия не помогут. Оставалось только… Ждать.       И как-то объяснить это всё Валентино.

***

      Сначала он чувствовал себя странно. Будто мир вокруг него покачивается, дрожит, трескается. Ноги стоят на какой-то неустойчивой и будто зыбучей почве, которая тоже как будто медленно, медленно опускается. Точнее это Воксу кажется, что он опускается в неё. Пока она трясётся и волнуется, не издавая ни звука. Здесь слишком тихо. Вокс не слышит звука этой земли, хотя движущаяся почва точно как-нибудь бы да шуршала, он не слышит собственного гула, хотя всегда немного гудит, и, самое главное, он не слышит собственных мыслей.       Поэтому, когда он пытается двинуться, он делает это на автомате, потому что не слышит себя. Это странно, но, может быть, так и надо. Потому что Вокс думает слишком много. Так много, что мозг начинает дрожать, хотя мозга у него так-то нет. Вокс сам не знал, что у него, хотя пытался понять, даже если для него это было не так уж и важно. Главное, что он работал. Странно, но всё же работал, а поэтому особо нет разницы, дело ли в каком-то сервере, или у него своя собственная оперативка, о существовании которой он не знает, а может ещё что угодно.       Вокс резко поднял ногу, пиная то, в чём вязли его ботинки. В воздух устремилась небольшая кучка чего-то, напоминавшего песок, немного покружилась в воздухе и упала обратно. Немного быстрее, чем если бы Вокс пнул песчаное дно в воде. Он посмотрел вверх, чтобы точно убедиться, что он не был в воде. Воздух здесь ощущался пустым и лёгким, а наверху, где-то далеко в темноте, блестели маленькие точки-звёздочки. Ощущение такое, будто он находится в колодце, пытается что-то проблеять, как овца, чтобы его вытащили, но никто его не слышит. Вокс даже себя не слышит, что говорить о ком-то ещё?       Впрочем, чем путь длиннее, тем больше Воксу плевать на происходящее. Это на него не похоже. Обычно он бы уже паниковал от того, что не может понять, где он и как отсюда выбраться. Но здесь… Он уверен, что никогда не видел такого места, но ему здесь так спокойно, будто он здесь родился, жил, умер и снова живёт. Песок накатывает на его ноги волнами, и Вокс в этот момент ощущает себя чуть ли не Иисусом, ходящим по воде, потому что эта чёрная субстанция уж очень напоминает море. Интересно, есть ли под этой гладью что-нибудь. В моменте ему хочется проверить, а так как отдел анализа у него отключился, он повинуется этому желанию мгновенно, садясь на одно колено и опуская ладонь на чёрную поверхность. Он позволяет ей утонуть, позволяет песку пройти сквозь пальцы и захватить кисть полностью.       Проваливаются колени. Проваливается вся рука. Вместе с головой затягивает туловище.       Глаза застилает пеленой настолько плотной темноты, что даже держать их открытыми становится тяжело. Но это и не нужно — в конце концов, здесь и так ничего не видно. Вряд ли тут что-то есть, что вообще нужно видеть. Под своей ладонью Вокс чувствует абсолютное ничего, но это ничего кажется таким непробиваемым, будто он тонул в застывшем мазуте. Это ничего сдавливает грудь, и даже если Воксу не нужно дышать, это всё равно… Неуютно.       Твёрдое нечто продавливает ему спину, заставляя выгнуться, и если бы у Вокса остался слух, он бы услышал характерный мелодичный хруст, но здесь было тихо, как в вакууме. На заднюю панель головы продолжает давить тяжёлая пустота. На этом моменте у Вокса зарождается несколько… Нездоровый интерес. Раздавить себе мозги, чтобы больше никогда ни о чём не думать. Может, он бы и хотел этого. Возможно, ему не один раз хотелось всё бросить, оставив за собой след загадочных происшествий и незаконченных дел, чтобы все остальные в этом разбирались, пока его просто-напросто не будет. Пустота сдавливает всё сильнее, но это почему-то не плохо. Экран Вокса отваливается от его остальной головы, он не видит этого, но чувствует, как перегородка отходит и открытые схемы накрывает прохлада.       Холод льётся внутрь, находит место соединения головы с шеей и проскальзывает туда, как какой-то густой кисель. Погружается глубже, обволакивая горло, проникая в лёгкие и заменяя собой то, что текло в венах вместо крови. Когти отходят от рук так же, как от Вокса отошло его лицо, из-под кожи выбираются кости, кишечник расплетается и теперь в Воксе нет никакой пустоты. Теперь он сам является этой пустотой, пока все отваливавшиеся от него части плывут где-то там, в непроглядной темноте… Рассыпаясь и становясь всё меньше. А то, на что он рассыпается, плывёт дальше, пока не осядет где-нибудь, где есть что-то кроме пустоты.       Кажется, проходит целая вечность, прежде чем в пустоту заливается свет, но Вокс этого не видит. Он вообще не способен ничего видеть, но почему-то… Он продолжает чувствовать. Непонятно что и чем, но всё же. В нём не так уж и много частичек, чтобы ощутить всё и сразу, но что-то он всё же чувствует. Он чувствует, как под ладонями отчаянно бьётся чей-то пульс, он чувствует, как над ухом что-то большое бьёт плавником о воду, как перед лицом из земли вырастает молния, как капли воды, падающие на его лоб, медленно но верно пробивают в нём дыру, как кожа плавится, будто сыр в микроволновой печи, и столько всего он ощущает сразу всеми своими частичками, в каждой клеточке происходит своя история, и каждая из них такая захватывающая, такая болезненная, такая нежная, и такая абсолютно не запоминающаяся, потому что вскоре частички меняются местами, касаются всего мира одновременно, переживают с кем-то чью-то жизнь, будь то человек или простая травинка, которой суждено вскоре погибнуть от беспринципных лезвий газонокосилки.       Снова по кругу. Он падает в ядерный реактор и растворяется, сливаясь воедино с невообразимой энергией, она выплёскивается, поглощая абсолютно всё на своём пути, и все поглощённые частички в ней снова сливаются в его тело, но насколько же чуждым оно теперь кажется. Воксу слишком мало собственных стен из плоти или из чего он там сделан. Он пытается снова разложиться на триллиарды триллионов частичек, но прежде, чем он чувствует, как от него снова отделяется рука, яркий свет реактора вокруг него резко гаснет.       Эта тьма рассеивается так же медленно, как медленно происходила человеческая эволюция. По ощущениям Вокса, как минимум. Надо же, он ещё способен что-то ощущать. Он просыпается, как будто не ложился спать вовсе. Подобное его всегда раздражало, потому что время потеряно, а обещанного отдыха не произошло. Перед лицом мельтешит что-то яркое, но зрение Вокса недостаточно приспособилось к окружению, чтобы понять, что это, и где он вообще находится. Вокс не может понять, сколько он спал, но судя по тому, что ни единая конечность его не слушается — долго, очень долго.       Вокс пытается вспомнить, что ему снилось за всё это время, но у него не выходит. У него никогда не получалось вспомнить сны, будто их никогда и не было, хотя остаточные чувства от картинок мозга у него оставались. Судя по тому, какими хреновыми были эти остатки, Воксу снились вещи не отвратительнее экселевской таблицы. Зависшей для полного счастья.       Размытые картинки становятся чуть более чёткими, чем пиксели в грязной линзе, и медленно-медленно к Воксу возвращается слух, формируя окружающую его тишину сначала в тихий гул, в котором со временем он расслышал знакомый голос. И за этим ощущением к нему вернулось ощущение собственного тела, а собственные мышцы снова ему принадлежали.       Сумев сесть, Вокс осторожно поднимает руку и смотрит на свои пальцы, будто их могли ему ампутировать, пока он спал. Он сжимает и разжимает кулак, проверяя возможность двигаться. Он чувствует собственные конечности, чувствует их так чётко, как не ощущал никогда, он чувствует собственное тело таким… Своим. Таким настоящим. Целиком и полностью подвластным. Это больше не хаос из проводов, нервов и случайных реакций, которые он не в силах контролировать. Теперь… Он на месте.       Вскоре слух к нему возвращается. Что иронично, последним. Он, наконец, слышит слегка обеспокоенный голос со стороны, такой до боли знакомый. — Как ты себя чувствуешь?       Вокс слышит тревогу в её голосе, и от этого ему самому становится тревожно всего лишь на одну секунду. Вель никогда не звучала нервной, у неё всегда всё было под контролем, в смысле по-настоящему, а не так, как у Вокса. Он быстро понимает, что её беспокойство вызвано его собственным состоянием, а он сам в полном порядке. Значит, она волновалась зря. Воксу от этой мысли становится немножко смешно и злорадно, будто он кот, который уронил вазу со стола, прекрасно зная, что с ней произойдёт. Сочувствие к подруге всё же пересиливает, всё-таки ему не хотелось, чтобы она из-за этой вазы слишком переживала или даже плакала. Воксу казалось, что глаза Вель как-то слишком сильно блестят, а следов макияжа на её лице почти нет. Он ещё раз прислушивается к своим ощущением. Выгибает спину, вытягивая руки назад. — Отлично.

***

      Вокс отодвинул кружку с кофе, поворачиваясь на месте и охватывая взглядом нависшую над ним фигуру. На секунду появившееся внутри искушение он оттолкнул подальше, потому что за время своего отсутствия он пропустил столько дэдлайнов, сколько вообще было возможно, но почему-то его это не то что бы сильно волновало. Их не жалко. Главное не пропустить новые и всё будет нормально. Впрочем, если Валентино особенно сильно попытается, Вокс возражать не станет. Наверняка он тоже соскучился. Непонятно только, откуда в его глазах взялось что-то похожее на… Беспокойство? — Ты только с койки поднялся, и уже снова здесь? Mi caro, ты неисправим.       Вокс чуть вздрогнул, когда дотянувшаяся с другой стороны рука покачала его антенну, вызывая у него лёгкий секундный шум в голове. — Я правда чувствую себя нормально. — Ты всегда так говоришь.       Наклоняется поближе и трётся щекой о ребро экрана, будто пытаясь уловить в этих словах или в ответной реакции намёк на обман. Но их почему-то не было. Рука с другой стороны опустилась на плечо, и Вал наклонился чуть ближе, как будто собирался взять его на руки и унести отсюда. Он знал, что расспрашивать бесполезно. В конце концов, он сам тоже ничего не помнил о своём сне. Главное, что оно работало… А каким образом — уже не важно.       И всё равно видеть Вокса таким расслабленным было почти… Тревожно. Валентино было интересно взглянуть, насколько он продержится в эдаком состоянии дзена, но когда оно закончится… Он ни за что не даст ему пройти через ту процедуру снова.