***
Темно. Только в середине комнаты едва мерцает маленький старинный походный фонарь — единственный свет здесь. Свечка внутри зажжена совсем недавно, но из-за обилия воска кажется, что это не так, что прошло втрое больше, чем одна-правильная минута. Фонарик невысокий — с крепкую руку взрослого, может, чуть больше. Свечка тоже невелика, но догореть она вряд-ли успеет — кислорода в закрытом вакууме фонаря вовсе не много. Приятный, тёплый огонь пляшет на фитиле, беззаботно глотая живительный воздух, отравляя его. Свеча горит красиво, приятно, завораживая глаза, но если та потухнет — никто не огорчится. Безвидно ли, светло ли в комнате без окон и ламп, вероятно, никого не волнует.
Случайный зритель задался бы вопросом, зачем нужна эта небольшая, но бесполезная трата кислорода в пустынном помещении. Хотя большинство, кого тут обманывать, просто прошли бы дальше, никогда не удостоив фонарь большим, чем мимолетным взглядом.
Откуда эта свеча, какой фирмы, почему воск так быстро плавится, — шансы на то, что этими вопросами задастся хотя-бы тот, кто решит её потушить, мизерны. А если и да, то в ту голову сразу же придёт гипотеза, ложно принятая им за единственно-верную правду — производитель был плох, у этой свечи даже не было бы возможности светить где-то в более людном и открытым, чем старый фонарь и бессветная комната, месте.
Может быть, эти мысли и верны, ибо огню столь слабой свечи никогда не представится надежда гореть ярче, сильнее, поддерживамая только пространством, ветром, кислородом. Увы, первых двух здесь попросту нет, а третье едва ли способно сейчас поддерживать жизнь огонька.
***
Мягкий свет едва дотягивается до неестественно худой, тёмной от синяка скулы, чуть ниже которой кожа сморщена от серебристый изоленты, обматывающей, по всей сути, всю структуру головы. Наверное, это больно. Чуть дальше по лицу, с кончика носа,куда струйкой стекает аловатая, тёмная жидкость, она капает и пачкает ткань спортивных чёрных штанов. Те и так испачканы в пыли и грязи, немного изодраны и сильно помяты, вряд-ли кто-то заметит. Помимо одежды и кожи лица покраснели и передние пряди черно-зеленых волос, откуда шли эта и ещё несколько цветных струек, растекающихся по бледному лбу в нескольких направлениях. Цветная, яркая жидкость застывала и сворачивалась, застывая в волосах и ресницах. Сейчас слабый огонек едва ли позволял это увидеть. Потом,
если когда человек очнется, ему будет очень трудно разлепить глаза, расчесать и без того спутанные кудри. А может быть, кровь внутри тела иссякнет раньше, чем мозг сможет его спасти. Поздно.
Нежно-розовые, изодранные и покусанные губы немого приоткрыты, позволяя лёгким получать чуть больше воздуха, пропуская его через себя. Те слабо вздымаются, второго источника доступа кислорода явно недостаточно. Сломанный нос вряд-ли мог нормально справиться со своей первоначальной задачей. Жалко.
Если спустить безымянный взгляд ниже, на шею, можно увидеть расползающийся неприятный синяк. Не травма головы стала возможной причиной смерти в ближнем будущем, не она. Возможно, защите чего-то столь даже более хрупкого, чем голова, стоило уделить больше внимания, но это пустые, поздние сожаления. Вероятностей «Что, если...» слишком много, что бы жалеть о каждой из них, каковой не была бы степень нанесенного урона. Бесполезно.
Сердце ещё бьётся, глухо, тихо и слабо, ненужная надежда огонька на новую порцию кислорода пока что витает в воздухе.
Есть ли она вообще, или это просто призрак, иллюзия, что была принята за явь? Ложно.
Скованная обмундированием и лохмотьями одежды грудь редко воздымается, а воздух бесшумно циркулирует в лёгкие и обратно, создавая это привычное любому движение. Из-за травмы шеи это случается с заминками, перебоями, каждый раз едва-едва успевая. Слабо.
Огня жизни внутри человека почти нет, а тот, что остался — медленно тлеет. Кислорода в темени хватило бы на несколько дней, может, даже целую неделю, но кровь стекает слишком стремительно, капля на конце слишком объёмная, а остальным людям вокруг слишком безразлично, что бы даже попытаться спасти человека. Будто бы он та свеча в фонаре, на которую миру так же плевать. Жестоко.
***
Что чувствует, думает этот человек в последние часы своей жизни? Спокойствие, безмятежность, тревогу? Что-то, неописанное человеком? Вряд-ли ощущения тела сейчас ощущаются разумом. Больно.
Поздно. Жалко. Бесполезно. Ложно. Слабо. Жестоко. Больно.
Больно. Больно было всегда — годовалые дети часто бились головой о стенки и углы, когда учились двигаться. После появлялись разбитые коленки и разодранные локти. Это то, что вряд-ли кому-то запомнилось. Эта боль мимолетна.
Но когда один человек вдруг смог производить взрывы из рук, а другой, не умея болего и слишком боготворя первого, чтобы защищаться, ничем, кроме боли это закончится не имело возможности. Или не закончиться, а начаться. Конец — это же всегда новое начало, да?
Какое это "новое начало" у едва дышащей свечки?
Жестоко. Слово, которое лучше всего опишет то самое "новое начало" по отношению к беззащитному ребёнку. Жар ожогов не мог быть каким-то иным, чем жестоким. Взгляд алых, как кровь на лбу умирающего, глаз почти что светился этим словом, когда их владелец оставлял подпалины на гекуране другого человека.
Так же ли жестоко было запирать огонь наедине с крупицами кислорода?
Слабо. Его желание спасти других жертв отвзрывоопасного человека, давно не бывшего ему другом, не осуществлялось, потому что иногда он сам не мог даже просто встать, чего уж говорить о защите кого-либо другого. О своей безопасности он никогда не беспокоился. Не то что бы он начал, если бы выжил сейчас.
Была ли свеча слаба, раз сдавала свои огненные позиции, или сильна, раз всё ещё боролась?
Ложно. То, что могло в итоге спасти, а могло и убить ещё раньше. То, к чему человек прибегал слишком редко, но в то же время и слишком часто, что бы не быть с ней знакомым. Ложь — то, чем прикрывались люди, дискриминирующие его, так что они с умирающим не друзья.
«Ложь во спасение» — звучит красиво.
Спасла ли бы она потухающий огонёк?
Бесполезно. Слово, с которым ассоциируется его обидная кличка, всевозможные обзывательства, само существование. Деку — так иначе можно прочитать кандзи его имени. Деку — что-то такое же бесполезное, как и он, его мечты, потребности и вдыхание кислорода. Быть бесполезным — преступление, заслуживающее убийства совершившего его.
Поэтому же его так часто просили скинуться с крыши или позволить петле забрать воздух?
Была ли свеча настолько бесполезна и непригодна для чего-то большего, что её решили убить?
Жалко. Жалко постоянно плакать, чувствовать слишком многое, хотеть стать тем, кем запретили сами гены, сама природа, общество.
Мир причуд не то пространство, где этому чувству оставили место.
Жалко ли огонь свечи, что светил на последнем издыхании?
Кто смог бы спасти его, погибающего? Про-герои, к которым подойдёт испуганная седовласая девочка и расскажет о «Герое, спасшем её»? До того, как те узнают в нем линчевателя, возможно, о подростке, почти еще ребенке, будут беспокоиться больше, чем когда либо за его короткую жизнь. А сдернув маску и установив его личность? Трусливо отпрыгнут от мнимой заразы? Презренно выйдут оттуда, где выяснили и где находился тот, кем был человек, спаситель девочки, до которой не смогли дотянуться герои?
Что? Что они сделают?! Будут ли вообще что-то делать, или значение красной обуви на ногах сразу же, при первом взгляде на линчевателя, заставит их развернуться и уйти?
Теперь уже никто и ничего не успеет, в любом случае.
Поздно. Свечка уже потухла, комната погрузилась во мрак, как сердце ударило в последний раз, а легкие — втянули тухлый воздух. Мальчик, человек, за которого его не считали, слишком пытаясь разгореться, истлел и потух слишком быстро. Вряд-ли даже кислород для огня — его мать, стала бы об этом сожалеть. Чуть раньше, чем комната опустилась в полную темноту, кислород в стенах фонаря иссяк, ушёл, но не туда, куда огонь. Стало пусто.
Темно.
***
Но по крайней мере, свет огня попытался выйти за свои стеклянные рамки. По крайней мере.
У него заведомо не было шансов. Не то что бы ему об этом не говорили в школе.
