Пряха

«Женщины, главные его участницы, устраивают пьянки и гулянки, во время которых поют соромицкие песни, рассказывают масляные анекдоты, сыплют наибесстыднейшими шутками. <…> Если гонят шуляка — этого требует сама идея празднования, потому что в этот день женщинам позволяется все… Когда кто-то из мужчин — отчаянный смельчак или просто любитель острых ощущений, все-таки приходит на праздник, начинается настоящая оргия. К нему цепляются <…> с пошлыми шутками, дергают его со всех боков, рвут на нем одежду и всяческим образом пытаются оголить его…»

А. Л. Топорков

      Стучит колесо, мелькают спицы, отмеряя век людской, я жму на подножку, чувствуя, как стелется в пальцах нить. Кому другому этот стук ничего не скажет, да только знающей Пряхе ведомо — то эхо сердца человеческого. Да что там Пряхе! Добрая хозяйка, что знать не знает правды всей, и то, коли услышит, как кто ради забавы колесо разогнал, осерчает, за хворостину схватится. Бежит нитка, жжет пальцы, стелется по локтю да шее, тянется к окну, чтоб за солнечным лучом по дороге, по лесам да овражкам, дотянуться до души, к которой привязана. Кто ты? Где ты? Может, путник добрый, а может, и лихой человек. Может, воин славный, а может, и девица красная, жаль, нельзя мне пока в душу заглядывать да чужую жизнь подсматривать, не доросла еще.       Слышу, как стукнуло на улице что-то, вот скрипнули двери в сенях… Наставница вернулась. Надо бы встать, да нельзя нить упускать, пока не допряду — колесо не должно остановиться. Старики еще помнят: ой, любит всякая нечисть забытые кудели путать. Наказывают молодым: не бросай мычку, не позволяй никому свою нить допрясть. А причин-то и не ведают. А все просто. Не знает нечистая сила, где хозяйка справная сорочку ладит, а где Пряха судьбу плетет. Вот и пакостят на всякий раз. Да только что хозяйке-то: запутанная пряжа — расход и морока, а Пряхе — загубленная жизнь человеческая. Не уследила, не уберегла.       Ясина входит в горницу, кланяется порогу, печи, кладет на лавку короб с припасами. Змеится с ее плеча платок… Глаза у нее светлые, лучистые, так-то и не скажешь, что незрячие. Та Пряха, что в чужую жизнь заглянула, своей уже не увидит. Наставница подходит ближе, становится за моим плечом, легко подхватывает пока еще незримую для меня нить.       — Ой, не тяни, Рысюшка, чувствуешь, как истончилась? — тихо говорит она. — Не мучай, не томи.       Ей-то небось и видно, а я только на ощупь понимаю. Тонка́ нить, как волосок, режет пальцы. Вот, значит, в чем дело. Не приходилось мне еще ускорять колесо, не выпадало допрясти чью-то жизнь. Волнительно и страшно — ведь тогда приходит к Пряхе тень Мары, чтобы не довелось нам ответа перед богами держать, дескать, не по своей воле мы жизнь обрываем. Зато теперь сумею отличить, понять, что век души к концу подходит. Мелькают спицы, сливаются в единый круг, пока я ускоряю колесо. Тук-тук, тук-тук, тук-тук-тук… Заходится сердце человеческое, спешит отстучать последние минуты, нить жжет кончики пальцев… Ой, больно-то как!       — Ну-ка, дай-ка мне… — наставница ловко перехватывает нить, а я сую в рот истерзанные, окровавленные пальцы, глядя, как она еще быстрее разгоняет колесо. Как часто бывает, что порою время тянется и тянется, а иногда — раз! Оглянуться не успеешь, как пролетело. То Пряха нерадивая колесом игралась… Тук-тук-тук-тук… Коли Ясине и больно, да по ней того неясно. Привыкла, видать. Нить срывается, я этого не вижу, но чувствую, чую. Слышу, как вскидывает свой серп Мара. Тук-тук… Тук-тук… Ясина докручивает веретено и останавливает колесо. Тук. — Вот и все. Много ты за утро успела, не ожидала я, что так быстро управишься.       Она вскидывает ладонь, перебирает пальцами в воздухе, будто на гуслях играет, улыбается таинственно.       — В селении сегодня праздник — шуляка гонят. Сходи и ты погуляй, только воды сперва принеси, — давно уже я усвоила, что просьба ли, пожелание ли, а в устах наставницы — что тот наказ. Потянет она за нить мою, заглянет в жизнь, наперед знает, что станется. Бывало, не послушаюсь если, так и завяжу сама себе узел, разбирайся с ним потом. Неохота мне соро́миться, да только не зря меня Ясина в селенье шлет. Значит, что-то углядела.       Я уже выхожу с ведрами со двора, когда слышу ее голос из окна: «Не жалей. Чем выше цена, тем слаще!» И к чему это она? А и ладно. Сама скоро узнаю.       Боятся люди Прядильщиц, уважают, но боятся. За глаза ведьмами кличут, шепчутся, байки выдумывают. А уж коли где что случится — так враз виноватой сделают. Посему мы с Ясиной редко где подолгу задерживаемся. Весной мы в это поселение пришли, весной, как говорит наставница, и уйдем. Не знаю только, какой — этой ли, следующей… Но мне тут нравится: люд здесь приветливый, старики мудрые, а девки веселые. Есть у меня уже и несколько подруг здесь, а в травне хотели меня выбрать Лелею, да Ясина не позволила. Пусть служим мы Макоши, да только и Марена за нами пригляд держит. Негоже, говорит, прислужнице Мары Лелей убираться.       Уже у колодца слышу первые отголоски праздника: песни, девичий смех да мужицкий хохот. Обычай велит в этот день парням носа на улицу не высовывать, да разве кого удержишь? Вот и платят, бедолаги, позором, хотя, поговаривают, и любви кому тоже перепадает. В этот день гонят женщины рябого ястреба в небо, к богам. Да не просто так, а с просьбою — чтоб продлить женский век, чтоб родились добрые сыновья да здоровые дочери, а главное — чтоб сладко с любимым было. Вот только шуляк — не простая птица, за так не полетит. Вот и приходится со́ромом его гнать, стыдом да бесстыдством. В этот день женщинам позволяется все, и не смеет никто ни слова сказать, ни поперек пойти, ни попрекнуть, ни после припомнить.       — Здравствуй, красавица, помочь тебе?       Звякнула цепь о ведро, ух! Чуть не упустила! Не видала я прежде здесь парубка этого, да и не ожидала, что в праздник сей юноша какой открыто по деревне ходить осмелится. Хотя, одежа запыленная, кузовок за плечами, сапоги стоптанные — с долгой дороги. Небось и не знал, какой ныне день.       — И тебе — здравствуй, молодец. Помоги, коли не торопишься.       Сбросил кузов свой, закатал рукава, и как провернет ворот! Да так легко, будто перышко. Мы-то, девки, бывало, здорово намучаемся, пока воды наберем, а он все крутит и крутит! Звенит цепь, поднимая ведро, плещется вода…       — Не видал я тебя раньше, славница, чьих будешь? — спрашивает. А сам-то то так встанет, то эдак. То боком, то плечом, то грудь колесом выпучит, что тот индюк. Даже смешно стало.       — Так и я тебя не знаю, с чего бы ответ держать? Али ты князь, а может, воевода какой?       — А что, коли из простых буду, так ты со мной и разговора вести не станешь? — Ты гляди! Не обиделся. Губы кривит, а глаза смеются. Красивые у него глаза, чистые, как небо. Только брови, будто огнем опалены, да нос забавно розовеет — ни дать ни взять, закуня́л у костра да чуть лицом в огонь не плюхнулся! А засматривается как… Даже горячо щекам стало. Да только удел мой — Долю прясти. Нет у Пряхи своего дома, мужа справного да деток милых. А раз нельзя, то и дурить парням головы негоже.       — Может и стану, может и нет, — подхватила коромысло на плечо, улыбнулась грустно. Пусть себе другую ищет. Сговорчивее. — Да только бы не стоял ты посередь дороги. День сегодня особый, шуляка гонят. Остерегся бы, спрятался. Засоромлят тебя!       Верно говорят, что слова Пряхи пророческие. И договорить не успела, а уже слышу — девчата хохочут, бегут, песни поют.       — А я и не боюсь! — отвечает, а сам сразу головой тревожно завертел, кузовок подхватил, да скорее к кустам отступает. А смех девичий все ближе, вот-вот налетят из-за угла. Так он палец к губам прижал, говорит: — Не выдавай!       Ой, едва воду не расплескала, как рассмеялась! Да уж не выдам! Все вы храбрецы, пока девки вас боятся и глаз поднять не смеют. А как боги власть в женские руки отдают, так и сразу в кусты!       — Орыся! А мы как раз за тобой! — окружила меня девичья толпа босоногих подружек. Впереди всех Веселинка: косы распустила, платье мокрое, липнет ткань к девичьему телу, ничего не скрывая, не тая. Я и опомниться не успела, как меня водой окатили, да в одной рубашке оставили. Смеются девчата, распускают мне волосы, вяжут ленты на запястья…       — Идем скорее, Милица уж и дойницу выставила, только тебя и ждем!       А вода… А коромысло? Эх, да какое коромысло! Подхватили меня под руки, да и потащили во двор к Милице. Ой, ладная Милица на радость матери да отцу уродилась: крепкая, пышная, кожа белая, коса толстая, что тот кулак. Плечи покатые, грудь высокая, не диво, что именно ей честь выпала — новую дойницу на стол ставить. Женщины замужние, матери да вдовы, по местному обычаю отдельно собирались. В нашем селении тоже так было: сначала во дворе у старосты, а потом уже и в корчме, где я прислужницей была. Сердитые, закутанные в иной день по самые глаза платками, почтенные хозяйки ходили простоволосыми и нагими, пели соромицкие песни, да звонко шлепали по заду шинкаря, если он не справно подносил чарки и снедь. И горе было тому мужу, что рисковал раньше срока заглянуть за своею супружницей! И осмеивали его, и раздевали, и заставляли голяка через всю деревню везти на спине жену домой!       На девичьем же празднике я оказалась впервые. Здесь соромных шуток не шутили, но какие байки баяли! Ой накраснелась я, наслушалась! И о том, как любиться надобно, и как парубка хорошего себе выбрать, как приворожить, как умаслить… А как завели подружки хоровод, да как вышла Милица в центр и скинула с себя сорочку… Ой, думаю, если и пролетал где над нами шуляк, да как углядел взглядом своим ястребиным, так и точно к богам поспешил. Я сама выйти в круг не решалась, да только подружки вытянули. Холодит мокрая рубашка тело, так и захворать недолго. Надобно хворь огнем внутренним выжечь, кровью горячей холод прогнать. Опомниться не успела, как за Веселинкой в танец нырнула, закружилась, разгорячилась. Звенит воздух от смеха и песен, жарко мне, весело, пружинит земля под ногами, бежит огонь по жилам…       — А что, девчата! А что ж это за праздник без парубков ладных! — слышу. — А ну-ка, лови их!       А парни-то ясное дело, пусть их и во двор-то не звали, не пускали, а по деревьям да под забором хоронились. Виданное ли дело утерпеть да не подсмотреть, когда девки нагими пляшут! Да только все знали, что если какой смельчак попадет к нам в руки, то ой несдобровать ему! Тут уж как повезет. Могут и зацеловать, а могут и защекотать, застыдить, осмеять. А уж коли попался — то терпи все, что не придумают. Так богами велено.       Как услышали хлопцы тот крик, так и порскнули во все стороны, что воробьи с рябины. А девки смеются, догоняют. За рубашки хватают, за пояса. Один бедолага споткнулся, растянулся, так с него и порты стянули!       — Что, девчата, возьмем с собой такого ладного хлопца танцевать? — хохочет Милица.       — Да где ж тут молодец! Ты посмотри, как зарделся, что та девица! — вторит ей Чаяна.       — Так может, то девица и есть, — загалдели девки, закрутили парня туда-сюда, разглядывая да друг к дружке подталкивая. — Давайте мы ее уквитчаем, пусть хоровод ведет!       А Веселинка подхватывает, меня за руку дергает:       — Орыся, поделись лентой, надо косу заплести! — взяла мою ленту, да только не на голову парню потянулась повязать, а куда ниже! Ой, матушка! И смешно мне, и стыдно, и весело. Не выдержала, отбежала от них в сторонку, да прямо в темноте на кого-то и налетела!       Гляжу — незнакомец мой, что у колодца мне ведро доставать помогал. Сжал мои плечи, смотрит испуганно: «Не выдавай!» Да только поздно! Обернулась Веселинка, засмеялась.       — Ой, а кого это ты, Рысюшка, поймала?       Я уж хотела было отскочить, да только девушки уже нас так щельно окружили — не пробьешься.       — Никак за подружкой нашей подсматривал, а? — смеется Милица, пойманного парня-горемыку к нам подталкивая. А тот, бедолага, уже красный как буряк: на шее бусы, за ухом цветок, спина исцарапана, а ниже пояса моя лента повязана. — По нраву она тебе пришлась? Может, и поцелуешь?       А девчата в хохот! Подзуживают, дразнят, в спину хлопцев подталкивают, знают, что сегодня никто отказать в их забаве им не посмеет.       — Э, нет, красавица, — вдруг сказал мой знакомец, — мне другая девица по нраву. Ее и целовать стану!       И меня к себе прижимает! У меня аж дух захватило. Я и прежде не особо постоять за себя могла да словом удержать, а так вообще язык проглотила! Стою, краснею, а сердце аж в горле стучит! А подружки мои как загалдели, что те сороки: не отдадим тебе Орысю за так, выкуп давай!       — Нет выкупа, — отвечает молодец, — был кузовок, да и тот потерял.       — Тогда придется тебе спину гнуть, да голову клонить, — говорит Милица, — не постыдишься перед девицей?       А и верно. Какой иной выкуп сегодня, кроме стыда?       — За такую девицу и постыдиться — не сором, — ответил. Гляжу: рубашку скинул, пояс развязывает. Девчата смеются, обсуждают, подталкивают меня под локоть, а я глаз отвести не могу. Стою, как зачарованная. Отошел к березе, что осторонь стояла, поклонился деревцу, да снял ветку гибкую да тонкую.       — Ты, Орыся, как бить будешь — не жалей, — советуют мне девчата, — до́рог поцелуй, да и парню — почет и уважение, коли цена высока́.       Так вот к чему слова Ясины были! А он уж встал передо мной, на колени опустился, чтоб мне сподручней стегать было. Я и имени его-то не знаю, и кто он — ведать не ведаю, а уже поцелуй продаю! И не отговоришься, не обратишь вспять.       Засвистела розга березовая, вспорола воздух. Эх, терпи, молодец, науку от девичьей руки получая! Говорила я тебе: остерегись, не ходи по улице, засоромлят тебя! Нет, не послушал меня, вот и терпи теперь. Пусть день сегодня такой, да парубки не скоро девичьи шутки да глумления забудут. Верно подруги советы давали: не так стыдно быть поротым за поцелуй, а коли уж сильно — так и молва о стойкости да смелости пойдет. Всяко лучше, чем девчатами быть осмеянным, раздетым да с косой заплетенной промеж ног.       Думаю так, а потому розга моя жалит жестоко. Впивается в спину, чертит полосы, что наливаются красным. Девушки ахают, а парни уважительно гудят, кто-то даже присвистнул. А мой незнакомец даже в лице не поменялся, даже вздоха с его губ не сорвалось! Расцветает по его спине узор жестокий и страшный, больно ласкает береза, мстит за взятую ветку. Льнет к телу доверчиво, обнимает, да как вцепится — не оторвешь. Свистит ветка, дрожит меж нами воздух, гудит напряженно. А с ним и я дрожу почему-то, вскидываю руку, рисуя болью по чужой спине. Смотрю пристально: хватит может?       «Бей!»       И снова. Другой бы обиделся, озлился, сжал бы зубы, окатил холодом, а то и придержал бы на языке ядовитые слова. А он смотрит на меня спокойно и будто бы даже с гордостью: мол, каков я, а? Бей, ставь высокую цену, я готов платить. Нет, не так… Не просто готов. Я хочу.       И я понимаю, что тоже хочу. Хочу, чтобы розга в моих, изрезанных чужой судьбой пальцах, взмывала снова и снова. Хочу смотреть свысока на подружек: глядите же, какой парубок встал ради меня на колени! Хочу с гордостью вскидывать взгляд на испуганно жмущихся к тыну парней: а кто из вас сможет так же? А кто не побоится, кто осмелится? А никто! Он сам назначил цену, сам согласился на выкуп, сам вложил ветвь в мои руки, сам склонил голову предо мной, но никто из тех, кто робко глазеет, не сравнится с ним!       Дрогнула береза в руке, признавая свою слабость. Я отбрасываю надломленную ветвь и подхожу к нему ближе, тяну за руку, позволяя подняться. Ох, он выше меня на голову, шире в плечах. Только что я смотрела на его склоненную голову, отмеряя болью цену выкупа, а теперь мне хочется прижаться к нему, спрятаться в объятиях. Какая же я маленькая! Смотрю на него снизу вверх, невольно глажу по предплечью, словно прошу прощения за ту муку, что я ему причинила. Он робко отводит волосы с моего лица, проводит пальцами по плечу, спускается ниже к открытому вороту, что не скрывает обнаженной груди. Касается мягко, нежно, отчего все тело дрожит…       — Можно?       Я привстаю на пальцах и отдаю ему обещанный поцелуй. Он обнимает меня, приподнимает, невесомо подхватывает на руки, словно забыв про иссеченную спину. Где-то позади восторженно ахают подружки, торжествующе улюлюкают парубки. А я думаю, неужто Ясина это увидала? И молодца этого, и розгу, и поцелуй? И верно ведь.       Чем выше цена, тем слаще.