Рябиновый цвет

398 год К.С. Тарника

Деревья в Тарнике давно отцвели. Но сегодня в дворцовых коридорах Валентину упорно мерещился горьковатый и терпкий аромат цветущей рябины. Запах тревожил, будил в крови неуместное томление, и Валентин украдкой оглядывался, пытаясь угадать его источник. В короткой анфиладе перед покоями короля привычно толпились придворные, жужжали деловитыми шмелями и перемещались от одной группки к другой, обмениваясь сплетнями и слухами. — В прежние времена ни один сосуд не явился бы во дворец в таком состоянии, — негромко бросил генерал Рокслей и поморщился. — Впрочем, столь своеобразный запах… возможно, что бедняга совсем отчаялся. Эта еле заметная гримаса эра и его интонация так неожиданно и некстати напомнили Валентину графиню Рокслей, что он с трудом сдержал невольную дрожь. Он глубоко вздохнул — и не нашёл в аромате ничего отталкивающего. «Сосуд…» Где-то недалеко был томящийся от желания сосуд. Валентин лишь читал о них — при эсператизме сосуды даже в древних семьях стали редкостью, их тщательно оберегали и скрывали от посторонних. Олларианская церковь старательно обходила сосуды молчанием, как обходила молчанием все древние сказки и легенды о Четверых, раз и навсегда объявленные суевериями черни. Перед отправкой в Лаик герцог Придд имел обстоятельную и долгую беседу со своим наследником. Беседа эта носила характер теоретический, а практическую часть Валентин постигал в одной из гостевых спален в обществе специально приглашенных девицы и юноши. Воспоминания об этой ночи до сих пор вызывали у него смущение. И жгучее любопытство — а как бы это было с сосудом? И сейчас, раздразнённое запахом цветущей рябины, любопытство это поднимало голову. Воспользовавшись тем, что генерал отвлёкся на беседу с Килеаном-ур-Ломбахом, Валентин отошёл к оконной нише. Огляделся — и наткнулся на внимательный тёмный взгляд Джеймса Роксли. По лицу виконта расползались некрасивые красные пятна, ноздри раздувались, и дышал он тяжело, словно не стоял на посту, а обежал дворец вокруг несколько раз. Валентин почувствовал вдруг беспричинное раздражение и отвернулся к окну. «Аромат сосуда влечёт к себе всех, способных его учуять, как сладкий запах цветов манит пчёл», — Валентин забыл, где это вычитал, и это тоже раздражало: источники должны быть достоверными. В сказках одурманенные ароматом мужчины сражались насмерть за благосклонность сосуда, а иногда и похищали его против воли — а сгорающие от похоти сосуды не могли сопротивляться. Этот безрассудный сосуд здесь во дворце в опасности, решил Валентин. Может быть, у него нет выбора. Может быть, он неопытен и растерян, не понимает, что происходит? Валентин взглянул на эра — генерал был увлечён спором и отсутствия рядом оруженосца не замечал. Виконт Роксли теребил завязки воротника. Возле него задумчиво хмурился еще один офицер в черно-белом мундире, кажется, Давенпорт. В другой группке, столпившейся вокруг тессория, Валентин заметил бледное лицо отца. Сколько же человек здесь чувствуют этот запах? Валентин шагнул к дверям, убедился ещё раз, что никто не обращает на него внимания, и выскользнул в соседнюю залу. Здесь людей было меньше, юнцы, не интересовавшиеся политикой, громко хвастались конскими статями и охотничьими трофеями, поглядывая на стайку придворных дам. Шуршали шелка, раздавались едва слышные смешки, щёлкали веера. Валентина попытались вовлечь в один из пустых разговоров, но он сослался на поручение эра. Запах вёл его дальше, мимо выхода на лестницу, в самую глубину анфилады. В этой части дворца Валентин оказывался редко. Фигуры с фресок провожали его равнодушными взглядами, отрешённо улыбались лица мраморных статуй. Где-то громко тикали часы. Аромат усилился, каждый вдох словно обжигал ноздри, жар спускался вниз, собирался пылающим комом в чреслах. Валентин замедлил шаг. Решимость его таяла, а сомнения росли. Анфилада закончилась небольшой угловой залой. Кто-то распахнул здесь окно, и сквозняк колыхал алые бархатные портьеры. На первый взгляд комната казалась пустой, но Валентин чувствовал, что не один. Свежий ветер из дворцового парка пах недавним ливнем и распустившимися розами и всё же не мог заглушить аромат сосуда. Валентин остановился. — Я знаю, что вы рядом, — сказал он негромко. — Вам нужна помощь, сударь? Одна из тяжёлых портьер шевельнулась, смутно обрисовав высокий стройный силуэт. Мужчина стоял к нему спиной, опёршись ладонями на подоконник. — Вам нечего здесь делать, Васспард. Этот ровный ледяной голос Валентину был знаком. — Граф Савиньяк? — Вы, вероятно, рассчитывали увидеть здесь кого-то другого? — портьера качнулась, отодвинулась в сторону. — Разочарованы? Савиньяк выпрямил спину, сложил руки на груди. Тёмные глаза смотрели на Валентина в упор. — Я скорее удивлён, — неожиданно честно ответил Валентин, заворожённый этим взглядом. Савиньяк приподнял бровь, и он тут же опомнился. — Вы сочли моё предложение неуместным, граф, однако приносить извинения я не собираюсь. Бровь поднялась ещё выше, а потом уголки рта дрогнули, словно Савиньяк пытался удержать смех. Аромат цветущей рябины стал гуще, и жар охватил всё тело, мысли утратили ясность, а окружающее — цельность. Зато отдельные кусочки действительности обрели непривычную чёткость: локон льняных волос на черном атласе, резкая линия скулы, разливающийся по щекам румянец, смуглая шея над белизной распахнутого воротника… — Мне не интересны ваши извинения, граф, — сказал Савиньяк, и Валентин увидел его губы — припухшие, искусанные, налившиеся цветом. — Я никому не расскажу, — пообещал он, делая шаг назад, пряча руки за спину — лишь бы не рвануться вперёд, к этой смуглой коже. — Слово Придда? — близкая к ненависти резкость в чужом голосе отрезвила. Валентин сжал руки в кулаки до боли, прогоняя туман из головы. — Моё слово, сударь, — произнёс он чётко и холодно. Порыв ветра качнул портьеру, алый бархат обнял колени Савиньяка. Он посмотрел на Валентина долго, внимательно, потом молча кивнул и отвернулся к открытому окну.  

400 год К.С. Альт-Вельдер

«Я вас тоже помню», — сказал Савиньяк, и теперь слова эти звучали в голове у Валентина, так некстати возвращая в далёкое летнее утро, пахнувшее розами, дождём и цветущей рябиной. Та встреча случилась в иной жизни, о которой Валентин запрещал себе думать так долго. А теперь Лионель Савиньяк стоял рядом у печи, задумчиво покачивая бокал с вином, и Валентину мерещился его горьковатый и терпкий аромат. За поминальным обедом баронесса Вейзель затеяла разговор про первые встречи, и Савиньяк посмотрел на него насмешливо — у Валентина тут же перехватило горло. Он дал слово, сдержал его и намеревался держать и впредь, но с собственным телом и разумом совладать становилось всё труднее. Он провёл рукой по твёрдому теплому боку печи, трогая выпуклые спины рыб на изразцах — чтобы не потянуться случайно к другому теплу, живому и сильному. За окном царила ясная звёздная ночь. Генерал Ариго отчего-то горячился, Райнштайнер в бирюзовом мундире со спокойным любопытством рассматривал Ирэну. Сестра перед этим гуляла у озера с Савиньяком — о чём же они беседовали? По их лицам не угадаешь, оба невозмутимы. Сейчас говорили о Юстиниане — это было важно, и Валентин сосредоточился на сестре, на том, чтобы не выронить бокалы с вином и не сказать ничего ненужного, необдуманного. Призраки мёртвых вставали из небытия, двигались и говорили чужими устами, но прежняя острая боль как будто притупилась, остались стальные обручи, сжимавшие сердце на каждом вздохе — как в той старой сказке про принца, обращённого в лягушку. Валентин рассказывал, как фехтовал с братом в день его смерти, а вспоминал совсем другое — грустную улыбку на бледном лице, холод, кровь на своей ладони. Мокрую рябину в предрассветном сумраке, с которой обламывал ветки. Ариго смотрел на него встревоженно и участливо, и обручи сжимались сильнее. Разговор переместился в столовую, там и прекратился под звон приборов и бокалов. Савиньяк, Ариго и Райнштайнер обдумывали услышанное. Ирэна никогда не была многословна, а Валентину снова мерещился запах цветущей рябины, и он думал только о том, что должен сказать Савиньяку о Габриэле, но не сейчас, а днём, при свете. Утро пахло пороховым дымом, но солнце светило ярко. Валентин дурно спал ночью, ему снились тростник под ветром и мокрые желтые листья на садовых дорожках, лиловый колет Юстиниана, который отдали Валентину, когда брат из него вырос, — он надевал его перед зеркалом и видел, как меняется и плывёт отражение. Сон оставил после себя ноющие виски и тягостное предчувствие, словно перед грозой. И с каждым выстрелом в память о покойном генерале Вейзеле молоточки в висках стучали всё сильнее и громче. Валентин сложил руки за спиной, вцепился в собственное запястье и изо всех сил старался не морщиться. На него, впрочем, не обращали внимания — вдова, всхлипывая, что-то втолковывала Савиньяку, Райнштайнер разглядывал горизонт. Ветер трепал светлые волосы, солнце превращало лён в золото. Все остальные краски на ярком солнце словно поблекли, а Савиньяк сиял даже в чёрном мундире. Валентин не мог на него смотреть и отвести глаза тоже не мог. Но вот зашуршали по ступеням лестницы юбки баронессы, мелькнул на краю зрения бирюзовый мундир Райнштайнера. «Долг совести», — напомнил себе Валентин. — Господин Проэмперадор, я прошу вас о приватном разговоре, — сказал он вслух, и Савиньяк остановился. Правда о Габриэле и смерти маршала Арно могла встать между ними стеной и не встала. Савиньяк выслушал и не удивился, словно сам уже угадал всё по паузам и недомолвкам. Только губы сжал сильнее, и две складки пролегли вниз от крыльев носа. Валентину захотелось их проследить пальцами. Прижать ладонь к твёрдой, гладко выбритой челюсти. Уткнуться носом в висок, вдохнуть запах волос, запустить руку в сияющее золото. Он позволил себе ровно одно мгновение надеяться на невозможное, а потом отступил, как отступил тогда утром в Тарнике. — Разрешите идти? Савиньяк пообещал ему ещё один разговор, и сердце в груди у Валентина постыдно подпрыгнуло, забилось где-то в горле, словно в нём снова проснулся тот глупый юнец, который мечтал, чтобы его заметили. Валентин напомнил себе, что Савиньяк готов разговаривать со всеми о самых неожиданных вещах, но волнение не ушло. Волнение гнало его вперёд, подтолкнуло уцепиться за предложение Райнштайнера поохотиться на шпионов в доме и составить план по их поимке. Дело должно было заставить его отвлечься, и он отвлёкся, позволил охотничьему азарту подхватить себя и нести, подобно волне. Но настала ночь, волна выплеснула его на берег спальни и оставила там в одиночестве — с предательством людей, которых он привык считать верными, с невозможностью просить у отца прощения, с неожиданным сватовством к сестре. С одобрением в тёмных глазах Савиньяка. Валентин распустил шейный платок, позволил гладкому шёлку небрежно стечь по пальцам в кресло. Подошёл к окну, поставил свечу на подоконник и прижался лбом к холодному переплёту. Он был пуст и растерян. Дверь за спиной стукнула. Валентин не нашёл сил обернуться, только глянул в оконное стекло — в зыбком отражении угадывалась высокая фигура в черном со светлым облаком волос. Горло снова перехватило. Пока он искал слова, Савиньяк решительно пересёк комнату. Остановился за спиной — Валентин видел в стекле уголок рта и щёку над своим плечом, глаз прятался в тени. Знакомый аромат цветущей рябины окутал его со всех сторон, и Валентин, забывшись, вдохнул его полной грудью. — Вам нужна помощь, сударь, — сказал Савиньяк над самым ухом, и это не было вопросом. Большие уверенные руки скользнули вперёд, обняли Валентина, прижимая спиной к широкой груди. — Монсеньор, — он собирался возразить, он должен был возразить, но вместо этого вцепился в запястья Савиньяка, не в силах ни оттолкнуть, ни выпустить. Чужая тёплая щека прижалась к его собственной, слегка кольнула вечерней щетиной. — Завтра Ариго явится ко мне и потребует немедленной свадьбы, — сказал Савиньяк, и Валентин услышал в его голосе веселье. — И он прав. Два года назад наше будущее представлялось ясным, теперь мы не можем быть уверены ни в чем, кроме того, что происходит здесь и сейчас. — Даже в прошлом, — ему наконец удалось совладать со словами, но не с мыслями. — Прошлое мы можем только принять. — Вы… предлагаете? — Вам это необходимо. Валентин закрыл глаза, чтобы не видеть в тёмном стекле расплывающийся смутный силуэт с двумя головами. — А вам, монсеньор? — он собрал всю свою решимость, как перед атакой. — И мне, — Савиньяк прижался теснее, притёрся бёдрами, чтобы у Валентина не осталось никаких сомнений. — Но разумеется, моё предложение ни к чему вас не обязывает. Он выпустил Валентина из объятий, отступил на шаг, предоставляя ему пространство, и внутри у того вдруг что-то древнее и хищное подняло голову и взвыло от разочарования: «Мой! Мой, не уходи!» Валентин спросил себя, что будет потом — сможет ли он смотреть в глаза Арно? Сможет ли выполнять приказы Проэмперадора? Что произойдёт, если будут последствия? Со всем этим, казалось ему, можно справиться. Но, в этом Савиньяк прав, каждый бой может стать последним для любого из них, и тогда оставшийся вечно будет задаваться вопросом, как бы это было. Валентин повернулся и шагнул вперёд, глядя Савиньяку прямо в глаза. — Монсеньор, мы не пили на брудершафт. — Это всё, что тебя смущает? — Савиньяк снова поймал его в объятия, скользнул губами по щеке. Было так просто положить ладони на широкую талию, под расстёгнутый колет. Тонкая ткань рубашки сминалась под пальцами. — В некоторых вопросах я предпочитаю определённость. Савиньяк, нет, Лионель рассмеялся и поцеловал его прямо в губы, требовательно и очень определённо. Он был тёплый, жёсткий и гибкий, его было много, как бывает много солнечного света в полдень, каждое прикосновение словно обжигало. Валентин вспыхнул весь и сразу, всё его тело только этого и ждало с момента встречи на перекрестке. Ему хотелось трогать везде, хотелось вести губами по гладкой золотистой коже — вниз от плеч по ключицам к ямке между ними, и еще ниже… Кошачья рубашка мешала, и Валентин потянул её вверх, смутно удивившись отсутствию колета. Запах Лионеля стал сильнее — так, свежо и терпко, пахнет первый месяц северного лета, так благоухали сады Васспарда, когда мир казался огромным и чудесным. Слова с трудом пробивались в сознание: — Мне говорили, что ты проявляешь инициативу, когда это необходимо, — кажется, в голосе Савиньяка звучало одобрение. Валентин заставил себя вынырнуть из волн дурмана — они всё ещё стояли, но теперь вплотную к кровати, губы Лионеля припухли от поцелуев, на обнажённом плече наливался цветом след от укуса. Накатило смущение и одновременно с ним — непривычное удовлетворение: «Мой!» Древняя кровь в жилах требовала ворваться внутрь, наполнить сосуд семенем, присвоить окончательно, и Валентин уже не был уверен, что сумеет совладать с этим желанием. А Лионель не собирался ему помогать. Он опустился на кровать, опёрся на локти и широко развёл колени. — Иди сюда и покажи мне, как ты умеешь командовать, полковник. Валентин остановился между его ногами, тяжело дыша. Воздух в комнате стал густым и горячим, каждый вдох только распалял пламя внутри, не принося облегчения. — Ты раньше был с мужчиной? — Лишь однажды, — Валентин счёл, что утаивать правду глупо. — Но он не был таким, как вы. Он и мужчиной-то не был — гибкий и ловкий молодой человек, Валентин не помнил его лица, только стройное тело и умелый рот, а ещё свою неловкость, которая заставила его отвести глаза, когда юноша развернулся спиной и прогнулся, подставляя белые ягодицы. Не смотреть на Лионеля Савиньяка было невозможно. Валентин так и опустился на колени — глядя прямо в тёмные глаза. Положил ладони на бёдра, провёл вверх, сминая ткань, обхватил бугор в паху так, словно имел на это полное право. И Лионель запрокинул голову, судорожно вдохнул. — Ну же, — потребовал он отрывисто. — Не медли. — Вы хотели, чтобы командовал я, — напомнил Валентин, неожиданно успокаиваясь. Он всё ещё волновался, и плоть его была тверда, как камень, и всё же что-то переменилось в этот самый миг между ними. Валентин высвободил член Лионеля из складок ткани — крупный, ровный, с тёмной головкой. Стянул штаны вниз, обнажая бёдра, но оставил чулки. Чёрный их край красиво оттенял кожу, и Валентин коснулся губами бедра над самой кромкой и повёл языком вверх. Лионель дышал рвано и шумно, вздрагивал в его руках, но больше не пытался его поторапливать. Валентин наклонился над его пахом, вдохнул густой и терпкий запах и накрыл губами головку. Он никогда не делал этого прежде, но смутно помнил, что ему ласка эта была приятна. Он попробовал опуститься ниже, принять в рот больше — Лионель сдавленно зашипел. Зубы, сообразил Валентин и попытался снова, иначе сложив губы. — Вот так, — сказал Лионель низким глухим голосом, потянулся к его голове и тут же бессильно уронил руку и вцепился в покрывало, когда Валентин шевельнул языком. Он забыл обо всём — ощущение власти над чужим удовольствием кружило голову не хуже запаха сосуда. Лионель больше ничего не говорил. Валентин видел, как ходит кадык на шее, слышал короткие невнятные звуки, которые рвались с чужих губ. Его собственная плоть нетерпеливо отзывалась на каждый такой звук, пришлось обхватить её у основания, чтобы усмирить желание. И всё же он хотел услышать больше. Он выпустил член Лионеля, влажный, сочащийся солоноватым предсеменем, провёл языком по всей длине, вокруг головки, осторожно сжал в ладони яички. — В Альт-Вельдере толстые стены, вас никто не услышит, — собственный голос показался Валентину незнакомым. Челюсть ныла от непривычного усилия, во рту скопилась слюна. Если бы Валентин прочитал о подобном в книге, если бы слушал чужие откровения, он наверняка счёл бы детали отталкивающими и непристойными. Но здесь и сейчас все привычные мерки и понятия словно утратили смысл. — Тебе придётся постараться, полковник, — Лионель усмехнулся в ответ, но по щекам его пятнами расползался румянец, а взгляд туманился неприкрытым желанием. Он был непристоен — и великолепен одновременно. И Валентин принял вызов — опустился на него всем телом, вжал в кровать и опять целовал долго и жадно, гладил обнажённые бёдра, а потом протянул руку вниз, к влажному тугому отверстию. Лионель закусил губу, когда он коснулся края. — Вам больно? — Смелее. Ну же! Дриксов ты тоже спрашиваешь перед атакой? — пальцы Лионеля ощутимо впились куда-то под лопатку. — Это не бой, — возразил Валентин и протолкнул палец внутрь. Лионель вздрогнул всем телом и на этот раз не сумел сдержать стон. Валентин поцеловал его припухшие истерзанные губы, шевельнул рукой, чувствуя, как вытекает на ладонь густая влага. — Я должен вас слышать, монсеньор… Лионель, — шепнул он. Имя, звонкое и певучее, соскользнуло с языка легко, и в груди защемило, нахлынуло и захлестнуло полузабытым чувством, которому некогда было искать название, потому что Лионель сжался на его пальцах. Для самообладания Валентина это короткое движение оказалось последней каплей. Слишком много — он не мог больше сдерживаться, не мог думать и планировать. Он стянул штаны, и больше ни себя, ни своих действий не осознавал. Валентин потерялся в рваных сперва толчках, которые постепенно обрели размеренный ритм, приведший его на вершину… А потом он взлетел — и рухнул, разбился, рассеялся тысячей брызг, пронизанных солнцем. Плечо Лионеля было жёстким, живот и грудь — липкими. Валентин чувствовал опустошение, тело было тяжёлым, усталым, словно он несколько суток провёл в седле. Глаза не желали открываться. Он приказал себе встать, позаботиться о Лионеле, но вышло лишь еле заметно шевельнуться. И тут же уверенная рука опустилась на затылок. — Лежи. — Но… — губы тоже не слушались, голос охрип, словно он это сам кричал. — Всё успеется. Лионель положил ладонь ему на щёку, провёл большим пальцем под глазом. Подушечка пальца была немного шершавой, но прикосновение оказалось нежным. И невыносимым — потому что в этот момент Валентин осознал, что плачет. Слёзы текли и текли, и он не мог их остановить. Лионель обнял его двумя руками и держал молча, поглаживая по спине и волосам. Валентин так и уснул, прижавшись к нему и вдыхая запах цветущей рябины. Спал он долго и крепко, не видя снов, а когда проснулся, Лионеля рядом уже не было. За окном стоял серый предрассветный туман, а на подушке лежала мокрая ветка с гроздью красных ягод.