Хороший плохой брат

План был дерьмовым от начала и до конца — Сэм не уставал повторять это снова и снова. Сперва — всю дорогу до Иллинойса, пока Дин вдавливал в пол педаль газа и безуспешно боролся с зудящим внутри предвкушением. Затем — уже в Чарльстоне, когда они осматривали в морге трупы счастливых жертв, чьи посмертные гримасы явно указывали на неземное блаженство. После — в перерывах между скучными и в общем-то бестолковыми опросами немногочисленных родственников погибших. Под конец, что было совсем уж бессмысленно, — в номере мотеля, где Дин с максимальным удобством старался расположиться на кровати. И если бы эти бесконечные причитания исходили от кого-то другого, Дин бы наверняка прислушался — в конце концов, он тоже привык обстоятельно готовиться к охотам. И тогда вся последующая херня не перевернула бы его без того шаткий мир с ног на голову. Вот только нудел под ухом не в меру дотошный и откровенно заебавший из-за всего париться перестраховщик-брат, который предпочел в упор не замечать железобетонный аргумент: «Я точно знаю, с чем мы имеем дело». Поэтому жалобы Сэма в этом конкретном случае можно было смело пропускать мимо ушей. К тому же, Дин прекрасно понимает, что за своим беспокойством Сэм пытается скрыть банальную зависть. Это, в принципе, неудивительно — Дин сам себе завидует. И все еще не до конца верит в собственную удачу. Суккуб![1] Суккуб, черт бы ее побрал! Он узнал почерк сразу, стоило пробежаться взглядом по заметке о таинственных смертях, выцепленной Сэмом в одной из газет. Четверо погибших за неделю. Все, как один, примерные семьянины, умершие дома в своих кроватях. Но главная изюминка заключалась в причине — мужики, шутка ли, были затраханы до смерти. И пока Сэм ныл о необходимости тщательной подготовки, Дин уже лихорадочно собирал вещи и прикидывал, как быстро они смогут добраться. Если ехать по тридцатому до Форт-Вейна, а затем по шестьдесят девятому пересечь Индианаполис, то там оставалось всего миль сто двадцать — к вечеру как раз должны были доехать. В тот единственный раз, когда ему посчастливилось столкнуться с суккубом, Дин ни хера не был счастлив. А вот Ричи, не к ночи упомянутый, отлично провел тогда время. Не кинься Дин ему на помощь — умер бы еще в Бруклине, затраханный самым шикарным созданием на Земле. Но, может, и не стоило тогда спешить. В конце концов, разве не о такой смерти мечтает каждый уважающий себя охотник? И раз уж Дину все равно придется умереть в апокалиптической заварушке или от руки очередной демонической твари, то он предпочитает перед этим как следует покайфовать. Зануда Сэм предсказуемо его оптимизма не разделяет. За последние сутки Дин уже успел узнать, что брат считает его безответственным идиотом, адреналиновым наркоманом и эгоистичным придурком. Но нового Сэм придумать ничего не смог, поэтому в итоге сдался — согласился использовать Дина в качестве приманки. Как будто раньше они так не поступали, в самом-то деле. Пытаться вникать в очередные заскоки Сэма смысла нет — Дин и не пытается. Еще по дороге рассказал все, что знает про суккубов, а теперь то и дело поглядывает на часы. Оставшиеся до полуночи минуты ползут со скоростью улитки. Черт, как же не терпится ее коснуться! Дин закидывает за голову руки и закрывает глаза, чувствуя лениво разливающееся под кожей возбуждение. Не охота, а мечта! В Бруклине они с Ричи головы сломали, прежде чем смогли придумать способ убийства твари. Но теперь, с демонским клинком в кармане, дело представляется совсем плевым. — Может, все-таки поменяемся? — в очередной раз спрашивает Сэм, с грохотом сдвигая скудную мотельную мебель к стенам. В этом нет никакой необходимости, но перестраховщик же — не успокоится, пока не сделает все по-своему. Дин фыркает, даже не потрудившись на него взглянуть. — Э, нет, Сэмми, ни за что. Если уж она и клюнет на кого-то из нас… Он не заканчивает предложение — и без того понятно. Из них двоих Дин является воплощением сексуальности и привлекательности, перед которым суккуб не устоит ни при каком раскладе. Да и Сэм спрашивает чисто из вредности — нет никакого смысла менять план в последний момент. Дин улыбается, млея от предвкушения. Они отлично подготовлены к предстоящей встрече, а уже совсем скоро к ним на огонек заглянет потрясная девочка. И риск, если уж на то пошло, мизерный — она ни за что не выберется из ловушки. Так что Сэму останется только аккуратно всадить клинок, пока Дин будет нежиться под горячими ласками. — Пошел ты, — вяло отмахивается Сэм. Точно завидует. — Не завяжешь глаза? — Нет, спугнем же, — терпеливо повторяет Дин. — Не открою я их, не психуй. План отличный. Просто заткнись и не мешай мне мечтать. — Дерьмовый план. Сэм шумно и горестно вздыхает, но больше ничего не говорит. Слышится щелчок зажигалки, и через некоторое время номер наполняет яркий запах мускуса, корицы и лаванды. Черт знает почему именно эта смесь привлекает суккуба, но Сэм обещал, что сработает, а Дин полностью доверяет ему в таких вопросах. Да и ту тварь в Бруклине они словили в крохотной комнате борделя, где так сильно воняло лавандой, что голова раскалывалась — все сходится. В номере теперь тихо, поэтому ничто не отвлекает от приведения завершающей части плана в действие. С этим у Дина тоже нет никаких проблем — он уже не помнит, когда в последний раз нормально занимался сексом. В конце концов, то, что удавалось урвать в ночных забегаловках, даже в расчет не идет. Конечно, он обожает каждую из скучающих официанток, всегда готовых сделать десятиминутный перерыв, только это ведь не более чем перекус, позволяющий хоть как-то дотянуть до полноценного обеда. Хочется-то совсем не быстрого перепиха или короткого отсоса. Нет. Если бы у него была возможность уделить красивой девочке всю ночь, Дин бы ни на секунду не отрывался от ее тела. Он бы медленно снял с нее одежду, коротко выдохнул в мягкие губы, прежде чем поцеловать. Нежно сжал упругую грудь, так идеально помещающуюся в ладонях, провел языком по торчащему соску, втянул в рот, слегка посасывая, прихватил зубами и... Дин не сразу осознает, что его томная фантазия обрела плоть. Еще секунду назад руки были закинуты за голову, а теперь прижимаются к теплой шелковистой коже. Затаив дыхание, он медленно ведет ладонью вверх, прослеживает кончиками пальцев линию полной груди. Она идеальна. К шее прижимаются влажные губы, от чего по предплечью пробегают мурашки. Даже сквозь джинсы чувствуется, какая она горячая и, наверняка, упоительно влажная там, внутри. — Посмотри на меня, милый. Ее голос патокой окутывает мысли, но Дин только сильнее зажмуривается. Помнит, что нельзя. Но зато можно обхватить ее стройную талию, сильнее прижать к себе, скользнуть пальцами ниже по мягкому животу. Кончик игривого языка мажет по его губам, вырывая из груди полустон, и Дин подается вперед, углубляя поцелуй, растворяясь в сладости ее вкуса. А в следующую секунду Сэм начинает приводить в действие свою часть того самого дерьмового плана, и одновременно случается сразу несколько вещей. Ожившая фантазия выгибается в руках, поэтому воткнутый под лопатку клинок проходит по касательной, только оцарапав кожу. Из-за раздавшегося следом пронзительного визга Дин рефлекторно распахивает глаза и мгновенно теряет весь контроль, который без того трещал по швам последние несколько минут. Господи, какая же она красивая! — Где он, милый? — мягко мурлычет самый прекрасный голос во Вселенной. — Почему я его не вижу? Дин сжимает ее в объятиях, практически не понимая смысла слов. Он хочет, так безумно хочет, что становится больно. Никак не может оторвать взгляд от ее прекрасных глаз, от алых губ, растянутых в предвкушающей улыбке. — Дай снова поцеловать тебя, пожалуйста, дай, — Дин толком не осознает, что произносит это вслух. — Хочу облизывать тебя, трахнуть, ощутить вокруг себя. Необходимо, чтобы она поняла, как сильно он нуждается. Чтобы разрешила. Он свихнется, если не получит ее прямо сейчас. Вот только она почему-то мягко выскальзывает из ненадежной хватки, пробегается тонкими пальчиками по щеке. — Потерпи немного, милый. Найди его, заставь показаться. И я дам тебе все. Потребность почувствовать ее прикосновение такая острая, что Дин скулит и с силой прикусывает губу. Нужно потерпеть, вникнуть в смысл ее слов. Он должен выполнить приказ, и тогда она позволит дотронуться, снова ощутить мягкость своей кожи. Яйца сводит болезненным возбуждением, мысли в голове неохотно продираются сквозь вязкое марево, нос забивает запах лаванды. Найти кого-то. Нужно найти. С трудом оторвавшись от ее прекрасного тела, Дин замечает чью-то фигуру, приготовившуюся к прыжку, и кидается вперед раньше, чем успевает дать себе в этом отчет. Тело действует на голых инстинктах: удар в правый бок, чтобы захлебнулся воздухом, нажим коленом на запястье, чтобы выпустил рукоять, резкий рывок цепочки, на которой висит что-то мерзкое, чужеродное, мешающее ей рассмотреть. Сладкое наваждение развеивается за секунду до того, как Дин успевает разжать ладонь и выпустить их единственную защиту из пальцев. Ох, мать твою! Вот так накрыло. Он скатывается с задыхающегося на полу Сэма и орет, пытаясь нашарить отлетевший в сторону клинок: — Глаза! Но поздно, конечно, блядь, поздно — Сэм уже встал на колени и теперь тянет дрожащие руки к крылатой твари, томно изгибающейся навстречу. Вот только спасать его некогда — сперва нужно найти оружие. Дин до боли сжимает в кулаке амулет, отчаянно боясь не успеть. Черт знает, на что способен разозленный суккуб — подставлять для проверки ни шкуру Сэма, ни собственную не хочется. — Вы охотники, милый? Лучшие друзья? — сейчас ее шипение почти не отличить от змеиного, но Дин помнит, какой музыкой этот голос звучал для него несколько минут назад. — Братья, — простодушно выстанывает Сэм, нежно оглаживая чешуйчатый бок. Очень не хочется выпускать сладкую парочку из поля зрения, однако без клинка они эту тварь не убьют, поэтому Дину приходится отвернуться и заглянуть под кровать. Темную рукоятку он замечает аккурат у дальней стены. Потрясающе. — Ах, братья, — с явным наслаждением шипит суккуб, — это так возбуждающе. Ну разве твой брат не красавчик? — Красавчик, — покорно подтверждает Сэм. От этой реплики распластавшийся под кроватью Дин на секунду подвисает, пропуская мимо ушей следующие слова суккуба. Вот так фартануло! Благодаря этой крылатой детке теперь можно будет до конца жизни припоминать Сэму неосторожное признание. Пусть только попробует заикнуться о том, что Дин не идеален. Схватив наконец клинок, он уже собирается проползти дальше, чтобы выбраться из-под кровати с другой стороны, но тут чьи-то пальцы с силой сжимаются на лодыжке. Чьи-то, ха! Сложно не угадать. Не обращая никакого внимания на попытки вырваться, Сэм тащит его на себя, сбивчиво тараторя совсем уже откровенный бред: — Иди сюда, Дин. Хочу тебя. Внутри хочу. Трахни, пожалуйста, трахни. С каждым услышанным словом Дин лягается все отчаяннее, уже не заботясь о том, что может сломать Сэму нос или челюсть. От злости на мечущуюся по кровати суку сжимаются зубы. Он убьет ее, выпотрошит, как индейку, заставит сожрать собственное сердце. Вот только сперва отобьется от не в меру настойчивых рук, которые гладят и мнут все, до чего успевают добраться. То есть — до многого. Какое-то подобие свободы появляется у Дина только в тот момент, когда в распоряжении Сэма оказывается его ширинка. И пока тот усердно пытается расстегнуть ремень и джинсы, Дин умудряется изогнуться, едва не вывихнув себе плечо, чтобы прижать к наглой ладони защитный амулет. Терпеливо ждет секунду, другую, третью. И ничего, блядь, не происходит. Не работает! — Что ты с ним сделала, сука?! — ярость сшибает последние предохранители с той же силой, что до этого похоть. Дин переворачивается, вскидывается и впечатывает локоть в грудь Сэма — прямо в солнечное сплетение, вынуждая того захлебнуться воздухом и повалиться на спину. И за это она тоже ответит. — Выпусти меня отсюда, милый, и я сниму морок. А не выпустишь — он сойдет с ума от желания. — Перебьешься. Дин отползает на пару футов от скулящего Сэма, стаскивает с ноги ботинок и кидает его в противоположный конец комнаты. Поиграли — и хватит, нечего больше тянуть. Как только тварь отвлекается на шум, он одним слитным движением поднимается на ноги и выбрасывает руку вперед. Лезвие легко пропарывает тонкую змеиную кожу, глубоко входит в грудь, разрезает сердце. От предсмертного вопля суккуба закладывает уши, но свое дело демонский клинок делает — тварь черным пеплом рассыпается по кровати. Тяжело дыша, Дин обшаривает внимательным взглядом покрывало, выискивая хоть что-то, что могло остаться от этой суки, но видит только пепел — хорошо. Значит, все получилось. Ноги почему-то отказываются держать, и, неловко пошатнувшись, он опускается на колени. Все еще до конца не верит, что блестящий план, пусть и с кучей поправок, но сработал. Правда, теперь придется убирать всю эту грязь и оттирать с потолка демонскую ловушку, только пусть этим занимается Сэм — умудрился же тот как-то ее там начертить. — Ты в порядке? Дин заставляет себя разжать кулаки, роняя бесполезный теперь амулет и клинок на пол. По-хорошему им надо поскорее очистить номер и свалить — растревоженные шумом соседи вполне могли вызвать копов. Однако Сэм все еще лежит, свернувшись калачиком на полу. Дышит хоть? — Эй, Сэм, — снова зовет Дин, проведя рукой по лицу. В ответ раздается тихий стон. Черт, не мог же он настолько сильно его ударить. Или мог? Сделав над собой усилие, Дин подползает к брату и слегка встряхивает за плечо. — Что с тобой? Ты ранен? Я... — он обрывает себя на полуслове, потому что Сэм вдруг задирает голову и обжигает совершенно невменяемым взглядом. — Дин, пожалуйста. Возьми. Хочу тебя, так хочу. Блядство. *** Три часа спустя Дин останавливает Детку на заправке, чудом попавшейся на этой далекой от центральных магистралей дороге. Секунду поколебавшись, он достает ключи из замка зажигания и обращается к Сэму: — Я вернусь через десять минут, ладно? Постарайся не привлекать внимание. В ответ тот предсказуемо мычит и дергается, но что еще он может делать с заклеенным скотчем ртом? Оставлять Сэма связанным и беспомощным не хочется, однако им необходимо заправиться. Может, в этот раз пронесет. — Десять минут, — снова повторяет Дин и вылезает из машины, захлопнув за собой дверцу. Нужно поскорее добраться до ближайшего мотеля, пристегнуть Сэма к батарее и попробовать хоть немного поспать. Адреналин после схватки с суккубом уже успел выветриться, и Дина теперь прибивает усталостью на отдаче. Вроде и на ногах чуть меньше суток, а ощущения такие, будто неделю не спал. Похоже, зря не верил тупым статейкам в «Космо», угрожавшим появлением первых признаков старения уже после тридцати. И что теперь? Дальше будет только хуже? Херня полнейшая. Он заходит в стеклянные двери, кивает скучающему пацану за прилавком, расплачивается кредиткой за бензин и засыпает прямо на ходу. Нет, так не пойдет. Надо встряхнуться, собраться. Еще не хватало уснуть за рулем, когда даже подстраховать некому. Расплатившись еще и за стаканчик кофе, Дин выпивает его в несколько глотков и идет в туалет умыться. Холодная вода немного приводит в чувство, включает мозги. Наверняка в пределах ближайшей сотни миль найдется хоть один захудалый мотель. Там он поспит пару часов и сразу придумает, что делать со слетевшим с катушек Сэмом, пытающемся при любой возможности стащить с Дина джинсы. От воспоминания о попытках выползти из-под навалившегося сверху тела пробирает мороз, и приходится снова плеснуть в лицо водой. Дин не сразу додумался его связать и теперь может добавить в свою обширную коллекцию для кошмаров еще один эпизод. Сэм же тяжелый, зараза. Его и в обычное время не так-то легко с себя скинуть, а уж справиться с таким невменяемым — та еще задачка. Правда, зачастую какая-нибудь нечисть делала его агрессивным, а не настойчиво пытающемся изнасиловать родного брата. Может, потому Дин и растерялся чуток — не сразу вспомнил, как от этой двухсотфунтовой туши отбиться. И ведь ни хера не понятно, где сейчас искать способ его угомонить. Когда Дин выходит из туалета, прилавок оказывается пуст, и от предчувствия очередного пиздеца резко скручивает внутренности. Он выбегает из здания заправки и, конечно же, сразу замечает не в меру любопытного пацана возле Детки. Тот чем-то ковыряется в замке, в то время как Сэм методично бьется башкой о стекло изнутри. Да чтоб ему. — Эй! Отойди от машины! Дин бежит со всех ног, но уже понимает, что опоздал — пацан открывает дверцу и тут же ловит буквально прыгнувшего к нему в руки Сэма. Дерьмо! — Не подходи! — кричит пацан. — Я позвонил в полицию! Приходится перейти на медленный шаг и поднять руки, демонстрируя пустые ладони. — Приятель, отпусти его. Это не то, чем кажется. — Ты связал его! Похитил! — от волнения пацан срывается на мерзкий визг. Его пальцы уже тянутся к куску скотча, а Дин уставший, сонный, злой, и потому не успевает, ничего, блядь, не успевает. Ни помешать, ни предупредить. Только смотрит с бессильным отчаянием, как Сэм льнет всем телом к этому незнакомому, случайному, лишнему. Всхлипывает на вдохе и заводит снова свое болезненно-горькое: — Хочу. Так хочу. От неожиданности пацан крупно вздрагивает, а затем так резко отшатывается от Сэма, что Дин едва успевает поймать связанное по рукам и ногам тело. Настойчивые губы тут же утыкаются в шею, жалят поцелуями. Какая же херовая выдалась ночь. Пользуясь тем, что пацан еще не отошел от шока, Дин с трудом запихивает извивающегося Сэма обратно на заднее сидение и захлопывает дверцу. Замок работает исправно. Хорошо. Если бы этот дебил его испортил, Дин не уверен, что не переломал бы ему все пальцы. — Ч-чего это он? Что с ним? — пацан наконец отмирает и с таким ужасом смотрит на закрытую дверцу, будто Сэм может в любой момент выбраться и снова броситься ему на шею. Проблема в том, что может, на самом-то деле. — Обдолбался колесами. Везу в больницу. Дин со всей возможной сейчас аккуратностью отодвигает пацана подальше от Детки, вытаскивает заправочный пистолет из отверстия топливного бака, закрывает крышку и идет отпирать переднюю дверцу. Очень надеется, что насчет копов тот блефовал, иначе поиски мотеля придется отложить на черт знает сколько времени. — Извини, чувак, я не хотел. Он просто так рвался наружу — я изнутри увидел, что авто качается. Решил проверить, а там… — Все нормально, любой бы так поступил, — на автомате отмахивается Дин, а потом все же осторожно добавляет: — Полиция скоро будет? — Да я не успел, — пацан краснеет и неловко переминается с ноги на ногу. — Думал припугнуть. — Отлично сработано, — с облегчением отзывается Дин и забирается в машину. — Ну, мы поехали. Сэм за его спиной неуклюже и настойчиво пытается сесть. Когда у него это получится, он сможет отвлекать Дина от дороги мокрыми поцелуями и сбивчивым шепотом — они это уже проходили. Плохо, что скотч остался на заднем сидении. Наверняка чуть позже придется остановиться, чтобы найти его и снова заткнуть Сэму рот, но пока необходимо убираться с этой заправки как можно скорее. — Да, конечно, — кивает пацан, — еще раз извини. Это друг твой? — Брат, — зачем-то отвечает Дин и резче, чем нужно, жмет на педаль. Детка жалобно взвизгивает покрышками. Пацан отпрыгивает в сторону. Сэм наваливается грудью на спинку переднего сидения, жарко выдыхая в шею. Крепче сжав руль, Дин стискивает зубы и надеется, что не разобьется к чертям собачьим на этом блядском шоссе. *** — …удовлетворить его желание. Он же не агрессивный, получит то, что хочет, и сразу успокоится. — То есть ему просто нужен секс? — Ты вообще меня слушаешь, идиот? Морок суккуба — конкретная потребность. Жертвы всегда говорят, чего именно хотят. О чем там Сэм просит? Найди согласную на это девчонку или шлюху сними, в конце концов. — Угу. Я понял, — Дин делает глоток кофе и устало приваливается к нагревающемуся на солнце боку Детки. — Бобби, а это точно единственное, что поможет? — А что? Он просит… Хотя нет, ничего не хочу об этом знать. Да, Дин, единственное. И пошевеливайся — Сэму сейчас очень хреново. Те, что послабее, от этого морока с ума сходят меньше, чем за сутки. Сколько он уже так? — Часов шесть, может, семь. — Мой тебе совет — не трать время на поиски, вызови сразу проститутку. И позвони мне, когда он придет в себя. — Обещаю. Спасибо, Бобби. Тот обрывает звонок, не попрощавшись, и Дин засовывает телефон в карман. Спокойно допивает кофе, садится в машину, а затем едет искать ближайшую аптеку. Если ему повезет, Сэм еще какое-то время проваляется в отключке и не перебудит всех постояльцев. Черт, может, стоило снять пару соседних номеров, чтобы его никто не услышал? Поспать предсказуемо не получилось. Дину понадобилось полтора часа, чтобы добраться до ближайшего мотеля, пять минут, чтобы снять номер, и больше часа, чтобы придумать, как угомонить Сэма. Тот ни в какую не хотел ни сидеть тихонько у батареи, к которой Дин пристегнул его по первоначальной задумке, ни лежать на кровати, на которую затащил после. Ни капли не агрессивный Сэм пытался выломать трубу, бился головой об пол, долбил спинкой кровати о стену и совершенно не желал успокаиваться, если Дин отходил от него дальше, чем на три фута. Поэтому пришлось просто вырубить его резким ударом по голове, а затем пойти пить кофе и звонить Бобби. К тому же засыпать и оставлять Сэма в таком состоянии было бы банально неразумно и, может, капельку бесчеловечно. Не то чтобы Дин действительно винил во всем произошедшем его одного, конечно, но тот мог бы и поточнее ударить клинком чертову суку. Тогда всей этой херни не случилось бы. И Дин сейчас сладко спал бы в мотеле вместо того, чтобы ездить в семь утра по городу, названия которого он даже не знает, и высматривать аптеку. Испортил такую охоту! Когда все это закончится, нужно будет открыть Сэмми глаза, указать на все проебы и проследить, чтобы сделал работу над ошибками. Если, конечно, они все еще будут потом разговаривать. Не исключено, что брат и на милю его к себе не подпустит после всего, что случится в ближайшие несколько часов. Дин знает, что Бобби сказал правду. В конце концов, тот только подтвердил то, что было известно по бруклинской охоте и данным, которые собрал Сэм, — а значит выбора нет. Но руки все равно предательски потеют от одной только мысли о том, за каким хером он вообще эту аптеку ищет. Да где же она, блядь? Приходится проехать до самого центра городка, прежде чем взгляд цепляется за вывеску с ярко-красным крестом. Пожилой аптекарь растягивает губы в совершенно неожиданной похабной усмешке, когда протягивает покупку, и Дин едва удерживается от того, чтобы не размозжить его лысую голову об прилавок. Как правило, до избиения простых людей он опускается редко, только сегодня все бесят сильнее обычного. Вот с хуя ли они до него доебываются? Молча забрав бумажный пакет, Дин кидает двадцатку и уходит, не дожидаясь сдачи. На улице приходится несколько раз глубоко вдохнуть, борясь с желанием выкинуть покупку в мусорку. Но нельзя, нельзя. Он нужен Сэму, должен ему помочь. Он же хороший брат. Отличный брат. Родной брат, господи-боже-блядь. С силой саданув кулаком по фонарному столбу, Дин с облегчением чувствует, как резкая боль прогоняет приступ паники. Порядок, он справится. С ними же постоянно случается какая-то херня, а эта ситуация ничем не лучше и не хуже прежних. Переживут. И даже если Сэм потом не будет с ним какое-то время разговаривать или вовсе свалит в какие-то ебеня — Дин перетерпит. Главное сейчас — вытащить его из очередной задницы. За руль Детки он садится уже практически спокойным. Руки еще немного подрагивают, а сбитые в кровь костяшки начинают ныть, но это даже хорошо — есть на что отвлечься. Так что Дин без происшествий доезжает обратно до мотеля, паркуется на стоянке, не забывает прихватить с сидения пакет. Открыть дверцу машины, выйти, захлопнуть, закрыть замок, положить ключи в карман, достать ключ от номера — все дается ему легко. Кажется, будто он просто возвращается из очередной поездки в их очередной мотель. Никаких проблем. Накрывает снова резко и до болезненного спазма в груди — Дин держится за дверную ручку и никак не может заставить себя войти внутрь. Черт, если бы он поспал хотя бы пару часов, то наверняка придумал другой выход из этой херовой ситуации. Да это же бред, что из-за какой-то суки они с Сэмом должны… Он должен Сэма… К горлу подкатывает тошнота, и приходится сделать несколько быстрых глубоких вдохов, чтобы хоть немного прийти в себя. Бобби предложил снять шлюху. Ха. Если бы Сэмми устроила шлюха, Дин с радостью опустошил бы все кредитки и купил ему лучших эскортниц, которых можно найти в этой дыре. Вот только Сэм вполне конкретно и доходчиво озвучил желания совершенно другого рода. Потому что похотливая сука решила, что будет ой как весело подложить его под любого мужика, который окажется в пределах досягаемости. А будет это незнакомый пацан с заправки или родной брат — без разницы. Зря, зря Дин убил ее так быстро. Да только в тот момент казалось таким логичным, что со смертью твари морок развеется — нельзя было медлить. Если бы он знал, каким все обернется пиздецом, применил бы к суке весь свой ненавистный опыт и пытал до тех пор, пока она не привела бы Сэма в чувство. Блядство. Какое же блядство. За дверью номера что-то с грохотом падает, и Дин оказывается внутри раньше, чем успевает себя затормозить. Раньше, чем был готов, на самом-то деле. Даже умирающий от похоти и наверняка страдающий от адской головной боли Сэм умудряется проявлять чудеса изобретательности. Черт, глупо было привязывать к кровати только руки, оставив ноги просто связанными вместе. Но Дин и подумать не мог, что Сэм сможет так изогнуться, чтобы свалить ногами с тумбочки настольную лампу. Впрочем, своего он добился — привлек внимание и заманил Дина в номер. Потрясающе. Увидев его, Сэм начинает радостно мычать и рваться навстречу всем телом, будто они не виделись как минимум вечность, а не пару часов. Похвальный, конечно, энтузиазм, но придется еще немного подождать. Закрыв за собой дверь, Дин достает из шуршащего пакета смазку и презервативы, кидает их на кровать, а потом молча уходит в ванную. Он дает себе десять минут на то, чтобы ополоснуться и собраться с мыслями. Мизерная отсрочка перед тем, что наверняка навсегда изменит их отношения. И как только у маньяков хватает на такое выдержки? Не тошнит же этих мудаков от самих себя. Дин никогда не испытывал проблем с тем, чтобы защитить Сэмми. Отвлечь разозленного отца на себя, чтобы мелкому не влетело? Не вопрос. Загородить брата и подставить свою шею под зубы-клыки-когти очередного монстра? Легче легкого. Обменять свою душу и жизнь на жизнь Сэма? Запросто. Но сейчас он впервые по-настоящему сомневается. Вряд ли после смерти его пустят на Небеса с такой записью в личном деле. Что, простите? Гейский инцест во благо? Нет-нет, дорогуша, третья дверь налево и вниз по ступенькам до самого Ада. Удачной дороги. И никаких поблажек за спасение мира — не в этом случае. Интересно, Сэм на его месте пришел бы к такому же решению или нашел случайного мужика, согласного на быстрый перепих? Дин морщится, смывая с себя мыльную пену. Нет, вряд ли. Это же в любом случае будет насилие, пусть сейчас Сэм и думает, что хочет этого больше всего на свете. Морок суккуба не стирает воспоминания, — Дин прекрасно помнит, о чем просил эту тварь, как хотел ее, — а значит и Сэма потом накроет, догонит осознанием. Но так хотя бы Дин будет уверен в том, что брат не пострадает физически, что все терпимо. Что никто не использует его, не унизит больше, чем будет необходимо. Еще бы самому хватило сил. Заставив себя выключить воду, Дин вдумчиво и тщательно вытирается застиранным мотельным полотенцем. Может, стоило купить «Виагру»? Когда дойдет до дела, у него же попросту не встанет. И, как назло, день на дворе — нет никакой возможности сделать вид, что в постели очередная на все готовая девочка. Даже глаза закрыть не получится — нужно же подготовить, убедиться, что все в порядке, что Сэму нормально. Он же в таком состоянии не сможет оттолкнуть, если что-то пойдет не так. Все позволит, на все, блядь, будет согласен. Дин во всех подробностях представляет, как снимает кожу с крылатой твари, пока аккуратно развешивает на сушилке полотенце. Десять минут давно закончились, но он оставляет влажную ткань в покое только после того, как разглаживает для верности самые мелкие складки. Все нормально. Он справится. Стоит выйти обратно в комнату, как Сэм сразу же прекращает пинать многострадальную тумбочку и поднимает свои пьяные от желания глаза. Вид голого брата не должен вызывать у него такого воодушевления, но похотливая сука свой морок наслала отменно, поэтому Дину ничего не остается, кроме как достать из сумки нож и подойти к кровати. Наверное, можно было бы оставить и скотч, и связанные руки, но он не хочет делать эту ситуацию еще более дикой, чем она есть. — Ладно, Сэм, давай сделаем все по-быстрому. Я тебя сейчас освобожу, только не дергайся, хорошо? Загипнотизированный его мягким спокойным тоном, Сэм покорно замирает. Он внимательно наблюдает за тем, как Дин забирается на кровать и разрезает веревки на ногах. С той же удивительной покорностью позволяет освободить руки. Скинув обрывки и нож куда-то на пол, Дин коротко вздыхает, но все же отлепляет от лица Сэма кусок скотча. И в тот же момент сильные руки швыряют его на спину, а тяжелое тело намертво припечатывает к матрасу. Ох, а он-то надеялся, что осложнений не будет. Наивный. — Тише, Сэмми, тише. Дин хватается за плечи, в попытке удержать, но куда там — Сэм дорвался. Видит, что теперь можно, что позволяют. И прижимается отчаянно всем телом, жадными поцелуями проходится по плечам, всхлипывает на вдохе, когда Дин начинает стягивать с него рубашку. Ему же сейчас сладко, правильно, до одури хорошо. Это потом останутся только воспоминания о грязи, в которой им пришлось изваляться. Но пока — чистая похоть. Под градом этих поцелуев, сжиманий, поглаживаний никак не получается быть отстраненным. И пусть в будущем Дина никто за это не поблагодарит, но сейчас оказывается так просто запустить ладони под футболку, потянуть наверх, откинуть, позволить почувствовать это оглушающее прикосновение кожи к коже. Сэм стонет громко, несдержанно, дрожит от разрывающего тело желания, шепчет от переизбытка ощущений: — Ах, какой же ты. Такой красивый. Хороший. Хочу тебя. Внутри, Дин. Идеальный. Горячий. Трахни меня, Дин. Пожалуйста. Поцелуй кажется настолько естественным способом остановить этот поток признаний, что Дин не сразу понимает, насколько далеко зашел. Он мог бы этого не делать. Он должен был этого не допустить. Но Дин устал, пиздецки заебался за эти бесконечные сутки, а Сэм больше не отвлекает своими глупыми комплиментами и унизительными просьбами — слишком занят тщательным вылизыванием рта. Так что теперь можно спокойно перейти к его джинсам — не задумываясь, не спрашивая у самого себя разрешения, действуя по привычке, почти на рефлексах. Расстегнуть ремень, болты, зацепиться пальцами за край, стащить вместе с трусами, глотая очередной стон. Переместить руки выше, мягким нажимом перевернуть — он и не заметил, наверное. Хорошо. Пусть лучше сосредоточится на поцелуе, чем потом вспоминает, как бесстыдно раздвигал ноги, предлагая всего себя. Через какое-то время оторваться от зацелованных губ все же приходится, потому что никак не удается нашарить на смятом покрывале презервативы и смазку. И пока Дин ощупывает кровать, Сэм продолжает ощупывать его. Господи, ну какой же он сейчас ласковый! В любой другой ситуации эти настойчивые прикосновения распалили бы желание за минуту, только терять голову ни в коем случае нельзя — Дин просто не имеет права забыть о том, почему и с кем оказался в этой постели. В конце концов, сейчас не до собственных желаний и потребностей. Вот когда Сэмми придет в норму, они обязательно зарулят в ближайший бар и устроят горячее родео самым шикарным цыпочкам, которых смогут там найти. В качестве извинения за все происходящее Дин даже готов уступить Сэму лучшую. А пока он мягко отстраняет настойчивые руки, помогает окончательно стянуть сковывающую движения одежду и устраивается между длинных ног. Сэм в ответ стонет и призывно приподнимает бедра, поощряя к действию. Приходится с силой стиснуть челюсти, грея в пальцах вязкую смазку. Это все так ужасно неправильно. Абсолютно лишний эпизод для их и без того нелегких отношений. Вот только выбора все равно нет — придется дойти до конца. И общий алгоритм действий Дин знает — спасибо многообразию платных каналов, позволивших получить максимально широкое представление обо всех легальных видах секса — но все равно робеет, будто девственник. Блядство, это же Сэм. Младший брат, который ни при каких обстоятельствах не должен был оказаться перед ним в такой позе. — Пожалуйста, так хочу. Дин, пожалуйста. Трахни, трахни. И уж тем более не должен ничего подобного говорить. Подозревая, что если и дальше будет тянуть, то сам рехнется от всей этой ситуации вместе с Сэмом, Дин закидывает одну из его ног на плечо, устраивается удобнее и аккуратно проталкивает внутрь палец. Против ожидания, мышцы поддаются легко, будто привыкли к подобной растяжке, поэтому он практически сразу добавляет второй. Сэм тут же жадно подается навстречу, захлебывается стонами, и Дин на секунду задумывается о том, все ли знает о его предпочтениях. Впрочем, это неважно, совершенно его не касается. Есть парни, которые ловят особый кайф от массажа простаты, а относится к их числу брат или нет — никакого значения не имеет. Третий палец входит с заметным сопротивлением, но Сэм ничуть не возражает, поэтому Дин сам придерживает его бедра, осторожно контролируя нажим. Он не сразу замечает, что задерживает дыхание, пока ласково оглаживает нежные стенки и медленно продвигает пальцы внутрь. По виску катится щекотная капля, которую Дин, мимоходом, вытирает о напряженное бедро Сэма — от того, как раздраженные проникновением мышцы обхватывают скользкие костяшки, невозможно отвести взгляд. Под аккомпанемент хриплых стонов он то практически полностью вынимает пальцы, то скользит ими внутрь на все три фаланги. Подушечки без труда находят простату, и хватку на бедре приходится усилить — слишком сильно Сэм начинает выгибаться. Дин чувствует, как жар распространяется от руки по груди, животу, добирается до паха, и это не имеет никакого отношения к общей прохладе комнаты. Просто он действительно любит секс. Обожает его во всем многообразии и великолепии форм. И, может, прежде у него никогда не возникало желания трахнуться с мужиком, но сейчас плавные возвратно-поступательные движения пальцев и громкие вскрики, перемежающиеся с речитативом просьб, давят на все гребаные кнопки. Такое откровенное желание даже святого не оставило бы равнодушным, а Дин совсем не святой. Он грешник, каких еще поискать надо. И возбуждение — душное, ноющее, тяжелое — разливается внизу живота, хлесткой щекоткой проходится по позвоночнику. Пусть. Значит, все у них получится. Сэма уже заметно трясет, он перестает членораздельно выговаривать слова, только вскрикивает каждый раз, когда чувствует давление на простату. Но нет никакой необходимости причинять лишнюю боль, поэтому Дин продолжает осторожными движениями разминать мышцы до тех пор, пока пальцы не начинают входить и выскальзывать с оглушающей легкостью. Он позволяет себе приласкать внутреннюю сторону бедра долгим поцелуем, прежде чем отстраниться и подняться на колени. Стоит крепко, а головка — совсем мокрая, так что натянуть презерватив получается без труда. И все. Остался последний шаг, который он просто возьмет и сделает — поможет Сэмми самым ебанутым из всех возможных способов. Легче все равно не станет, а медлить дальше просто некуда, так что Дин добавляет побольше смазки, кладет руки на дрожащие бедра и поднимает глаза. Господи. Важно помнить, что это насланный суккубом морок, потому что за такой голод в ответном взгляде многое можно отдать. Дин никогда прежде не чувствовал себя настолько желанным, нужным, необходимым. И хорошо, что в таком состоянии Сэм не сможет оценить его таланты в постели объективно — не то чтобы Дин в себе сомневался, но в любой другой ситуации для оправдания подобных ожиданий пришлось бы как следует попотеть. — Пожалуйста, Дин. И приходится уступить, сдаться этой просьбе, обстоятельствам, собственной ноющей потребности. Мягко нажав головкой на кольцо мышц, Дин давится вдохом и едва успевает перехватить дернувшиеся навстречу бедра. Черт, как же тесно! Член сдавливает почти до боли, но так неожиданно охуительно, что Дин с трудом себя тормозит. Сэм не помогает ему совершенно — крутит бедрами в попытке вырваться из хватки, тянет руки, дрожит, вновь хрипло просит: — Да, Дин, глубже. Не могу больше, не могу. Пожалуйста, дай мне, Дин. Дай все. На то чтобы двигаться осторожно, с каждым толчком проталкиваясь немногим глубже, внезапно уходит вся выдержка. Все совершенно непривычное, и потому такое яркое, пьянящее, приторное. Дина ведет от громких стонов, от жадных рук, оглаживающих плечи, грудь, напряженный живот. От мутноватых капель, обильно стекающих по багровой головке. Каждый выдох заканчивается полустоном, кружится голова, и все еще ни хера не выходит быть хоть немного отстраненным. Внутри творится черт знает что от вида такого Сэма — восхитительно податливого, открытого донельзя, до нелепого красивого в своем удовольствии. В голове не остается ни единой толковой мысли, когда Дин отпускает его бедра, ведет руками вверх по влажной коже, запутывается пальцами в волосах — поцелуй ощущается естественным продолжением этих движений. Дин слизывает с губ очередную мольбу, осторожно двигается, приноравливаясь, подстраивая дрожащего Сэма под свой неторопливый ритм. И время размазывается между ними, растекается в длинных толчках, горячих поцелуях, прикосновениях сильных рук. Дин изучает губами знакомое до каждой черточки лицо — так, как никогда бы не посмел. Ведь не хотел, ни разу не думал о таком даже. А теперь — вот ведь: никак не может остановиться, насмотреться, перестать целовать. И двигаться, двигаться, двигаться, теряясь в этом упоительном жаре и совсем уже невозможной близости. Господи, как же с ним хорошо. Он забывается, слишком растворяется в своих ощущениях, и именно поэтому пропускает то мгновение, когда Сэм не встречает на полпути очередной мягкий толчок. Мышцы под пальцами напрягаются, губы замирают, и от сорвавшегося с них дрожащего выдоха Дина будто ледяной водой окатывает. Остановленное на середине движение острой болью стреляет в мошонку — блядь, а ведь он почти кончил! Но неважно, пускай. Видимо, помогло. И даже хорошо, что не закончили, — без того уже как-то слишком все получилось. Стиснув зубы, Дин пытается собраться с мыслями. Надо, очень надо сейчас сказать какую-то шутливую чушь. А затем он отлипнет от Сэма, встанет и малодушно спрячется в ванной. Даст хоть немного времени, чтобы прийти в себя — и ему, и себе. Чуть отстранившись, Дин набирает в грудь воздух и неожиданно для самого себя позорно стонет в голос. Потому что Сэм, черт бы его побрал, резко толкается бедрами навстречу, насаживаясь по самые яйца. Не дает ни вдохнуть, ни осознать — грубо стискивает ягодицу, давит пальцами на затылок, сминает жестким поцелуем губы. И Дина всего перетряхивает, накрывает, прямо как тогда, с этой сукой, — остро, до боли, до пятен перед глазами. Он чувствует рывок и тут же падает спиной на кровать — Сэм переворачивает их, не разрывая поцелуя, не сбиваясь со своего резкого ритма. Кажется, что они снова барахтаются в том мотеле, из которого уехали посреди ночи. Вот только теперь Сэм ничего не просит и не спрашивает — вовсю пользуется ростом и массой, чтобы распластать по кровати, взять свое. Жадный, требовательный, голодный. И Дин сдается, стонет, толкается бедрами вверх, а языком — в рот. С ума сходит от осознания, что впервые ни хрена не контролирует в сексе. Это ново и так охуительно, что от каждого движения аж пальцы поджимаются на ногах. Он задыхается, выгибается, сминает в кулаке длинные волосы. Крышу сносит от невесть откуда взявшейся потребности успеть урвать как можно больше, пока все не закончилось, и их обоих не попустило. Дин уже не может разобрать, кто кого трахает — не пытается даже. Просто в какой-то момент перехватывает ноги Сэма удобнее и начинает вбиваться ритмичными короткими толчками, дурея от того, как очередной хриплый рык обрывается скулежом. Мир качается, распадается разноцветными пятнами, и хорошо, так нелепо хорошо, что нет никаких сил хоть немного притормозить, продлить это невыносимое удовольствие. Сэм лихорадочно целует его щеку, подбородок, помечает укусами плечи. Так бесстыдно стонет, что каждый этот звук пробирает до самых костей. А потом вскрикивает особенно громко и резко всасывает кожу на шее, содрогаясь всем телом, оставляя синяки на предплечьях. Мышцы сильнее сжимают член, и Дин срывается следом — выгибается с хриплым стоном, до боли вдавливает пальцы в напряженные ягодицы. Захлебывается сумасшедшим, ненормально ярким оргазмом, проходящимся по всем нервным окончаниям, превращающим натянутые мышцы в подрагивающее от спазмов желе. Ох. Дин хватает пересохшими губами воздух и никак не может заставить себя разжать руки, отпустить его наконец. Сердце Сэма так заполошно бьется рядом с собственным, а длинные горячие выдохи настолько приятно щекочут шею, что до смешного хочется остаться в этом мгновении как можно дольше. И, наверное, Дин ненадолго отключается, потому что не знает, сколько проходит времени, прежде чем Сэм мягко высвобождается из его хватки. Встав с кровати, тот подхватывает с пола свой рюкзак и, чуть пошатываясь, уходит в ванную. Молча. Блядь. Пожалуй, надо радоваться, что сразу не полез морду бить, только Дину совсем не радостно. Он тоже поднимается с кровати, стягивает использованный презерватив, кидает его в мусорку у двери. На секунду затормозив, вытирается грязной футболкой Сэма, а потом идет одеваться. Обо всем случившемся думать тошно, поэтому Дин позволяет себе отвлечься на более простые проблемы — неожиданно сильно хочется жрать. Даже больше, чем рухнуть обратно на манящую своей мягкостью подушку. Сил нет искать еду снаружи, поэтому он просто находит сайт местной пиццерии, делает заказ, а потом, чуть поколебавшись, набирает номер Бобби. Как и обещал, коротко отчитывается о чудодейственном воздействии выдуманных шлюх. И ни единого взгляда не бросает на развороченную кровать. Сэм возвращается из душа как раз в тот момент, когда Дин кладет на стол четырнадцатидюймовую Пепперони. Промычав что-то одобрительное, брат тянется за обжигающим пальцы куском, берет открытую бутылку пива и ни разу, ни разу, сука, не поднимает на Дина глаза. Ни слова не произносит, хотя выглядит вроде бы расслабленным и спокойным. Прячется, блядь, в своей ракушке. Дин и рад бы разрядить обстановку какой-то подъебкой, но это молчание заклеивает рот не хуже скотча. К такому Сэму не подступиться. Да и есть ли смысл? Черт, лучше бы психовал. Аппетит пропадает, будто его и не было. Дин кидает недоеденный кусок обратно в коробку, отставляет недопитое пиво и уходит отлить. Все очень-очень плохо. Если Сэм сейчас закроется — его же потом не вытащишь без боя. Хотя, может, он в принципе решил ничего не выяснять? На хер ему такой брат не сдался. И пока Дин стоит тут и рассматривает в зеркале яркий засос на шее, тот уже пакует вещи. Вполне закономерный итог. Выходя из ванной, он почти ожидает увидеть пустой номер, но нет — Сэм на месте. Спокойно перестилает постель, будто они не трахались на ней около часа назад. После той запредельной близости, которую им не повезло только что пережить, эта демонстративная отстраненность бьет под дых, усугубляет чувство вины. Вот только ни малейших сил у Дина уже не осталось. Поэтому он обрывает свои мысли на середине и просто падает на ближайшую кровать. Разберутся как-нибудь потом, а пока ему жизненно необходимо как следует выспаться. И он уже практически проваливается в сон, когда Сэм неожиданно прерывает молчание: — Спасибо, что в очередной раз меня вытащил, Дин. И извини — я должен был убить эту тварь сразу. Мне жаль, что тебе пришлось через все это пройти. Сказал бы он это десятью минутами раньше — развили бы тему. Но сейчас голова совсем уже не варит, поэтому получается только устало отмахнуться. — Забей, Сэмми. Забыли. — Хорошо. На задворках сознания крутится какая-то мысль, однако Дин засыпает до того, как успевает понять, что именно в словах Сэма показалось ему таким неправильным. *** Дин просыпается часов через двадцать и чувствует себя помолодевшим на добрый десяток лет. Тело отзывается приятной истомой, солнечные лучи мягко согревают кожу, поэтому он не сразу понимает, в чем именно проблема. А когда осознание накатывает на окончательно проснувшийся мозг, резко садится на кровати. Сэма нет. Взгляд мечется по комнате, выискивая признаки предсказуемого бегства, но натыкается на раскрытый рюкзак, лежащий на столе ноутбук, сваленные на кровати вещи. Все это должно успокаивать — Сэм бы не ушел налегке. Вот только мерзкая тревога, уже сдавившая грудную клетку, никак не желает отпускать. Это ведь было ожидаемо, верно? Дин бы тоже ушел после случившегося, наверное, еще вчера. Может, предварительно въебал Сэму пару раз. Так, от души, чтобы кровью умылся. И вряд ли он теперь ответит на звонок — тут и пытаться не стоит. Скорее всего, через какое-то время отметится у Бобби, но, конечно, не сразу. Несколько недель так точно будет приходить в себя. А то и месяцев. Блядь, надо было поговорить с ним вчера, объясниться. Вряд ли Сэм до конца понял, какого хера Дин решил не просто уступить тем настойчивым просьбам, а усугубить все еще больше. И сейчас, на свежую голову, собственный поступок выглядит совсем уж паршиво. Руки непроизвольно стискиваются в кулаки при воспоминании о том, насколько далеко он позволил себе зайти — трахал Сэма так, будто имел на это право. Будто они были любовниками, а не родными братьями. Черт, этого никакими извинениями уже не исправишь. Нельзя подобное простить. Мысли кажутся настолько логичными, что когда дверь номера открывается, впуская Сэма, нагруженного пакетами с едой и стаканами кофе, Дин только и может, что оторопело пялиться на него во все глаза. — О, ты уже проснулся. Кофе будешь? Я нам дело нашел. Недалеко, в Теннесси. Мне кажется, обычный мстительный дух, но черт его знает на самом деле. Проверим после завтрака? Все это Сэм выпаливает практически на одном дыхании, раскладывая еду на столе. На Дина он все также не смотрит, но это нормально, вполне понятно. Ненормально то, что он в принципе вернулся и тараторит теперь что-то про новое дело, доставая из пакета пирог. — Ага, привет, — говорит Дин, поднимаясь с кровати. — Сейчас умоюсь, и обсудим. Он в пару шагов пересекает номер, закрывает за собой дверь ванной и приваливается к ней спиной. Блядь, все не просто плохо — намного хуже, чем он думал. К крикам, обвинениям, мордобою и бегству Дин с самого начала был готов. Надеялся, что до крайностей не дойдет, но особо иллюзиями себя не тешил. Вчерашнее молчание тоже было логичным — им обоим нужно было выспаться, прийти в себя, переварить все это. Но чтобы вот так? Делать вид, будто ничего не произошло, совершенно не в характере Сэма — это фишка Дина, без вариантов. И случись между ними любая другая хреновина из тех, которые постоянно добавляли радости в и без того непростую жизнь, он бы забил, оставил Сэма в покое. Вот только вчера Дин его изнасиловал. Перешел, блядь, каждую черту, к которым ни при каких обстоятельствах не должен был даже приближаться. А Сэмми принес ему пирог, нашел им работу, ни словом, ни делом не упрекнул в случившемся. Потрясающе. И как с ним таким теперь себя вести? Подойдя к раковине, Дин бросает взгляд в зеркало и снова находит засос — яркое напоминание о самом крышесносном оргазме, который у него когда-либо был. Как будто в этом есть необходимость — он при всем желании никогда не сможет выкинуть случившееся из головы. И вроде бы сам вчера сказал Сэму забыть, а тот что — послушался? С каких пор он вообще слушается Дина? Надо бы приглядывать за ним, присматриваться. Возможно, Сэм еще от шока не отошел и просто не осознал до конца, каким херовым братом Дин оказался. Так что теперь важно не упустить момент, когда он сорвется, чтобы не позволить себе накинуться с упреками в ответ. Потому что Дин действительно заслужил. Не должен был устраивать из очередной попытки спасти жизнь жаркий секс с невменяемым братом. Не должен был получать столько удовольствия. Не должен был заходиться в стонах и брать все, что так щедро предложили, когда Сэм почти уже пришел в себя. Остается только надеяться, что Дин не потеряет его после всего произошедшего окончательно. Он до боли устал его терять. *** В Ливингстоне Дин просыпается посреди ночи от кошмара и потом не может заснуть до самого утра. Сэм, сказавший свое твердое и уверенное «да» Люциферу, никак не выходит из головы весь последующий день. Поэтому в итоге Дин забывает все свои благие намерения — злится, срывается, огрызается в ответ на каждое неосторожное слово. А Сэм, кажется, всерьез решил довести его до ручки — примирительно поднимает ладони, говорит тихо, спокойно, как с буйным психом. Будто после всего случившегося Дин имеет право вести себя так по-скотски. Будто это Сэм перед ним виноват. Еще и охота оказывается до обидного легкой. На то, чтобы провести короткое расследование, найти могилу не в меру разбушевавшегося завсегдатая местного прихода, раскопать, посолить и сжечь, уходит всего полдня. В результате злость и глупо-обидный страх перед неизбежной ссорой становятся только сильнее. Хочется дать выход досадному напряжению, но даже помахать лопатой не получается вволю — Сэм так споро закидывает землю в могилу, что помогать там практически не с чем. Так что Дин просто кидает свою лопату рядом с ямой, отдает Сэму ключи от Детки и, бросив короткое «я в бар», уходит с кладбища. В ответ не слышится ни единого слова возмущения, и это бесит только сильнее. В первом попавшемся пабе обнаруживается неожиданно хороший виски. Дин выпивает две порции залпом, а в третью уже просит добавить льда. Напряжение еще зудит где-то на кончиках пальцев, но внутри разливается привычное тепло, которое настраивает на почти миролюбивый лад, позволяет немного успокоиться. В конце концов, если Сэм так хочет делать вид, что ничего не произошло — его право. Дин не видит смысла бегать за ним и заглядывать в глаза. А толку? Он по себе знает, что, если о чем-то говорить нет желания, расспросы только хуже сделают. Не сможет же Сэм от него прятаться всю оставшуюся жизнь, верно? Не должен вроде как. За бильярдным столом толпится группка местных завсегдатаев, и Дин решает с их помощью хоть ненадолго отвлечься от всей дури, без конца крутящейся в башке. На удивление, вечер оказывается приятным. Ребята охотно принимают его в свою компашку, выпивка льется рекой, а пулы оказываются довольно интересными. Уже несколько удачных серий спустя Дин отбивает не только все, что потратил на виски, но и кладет в карман лишнюю сотню. Похоже, удача снова улыбается во все тридцать два. Две хорошеньких девчонки, проигравшие ему одну партию и выигравшие две, весь вечер строят глазки. А ведь всем известно, что секс — отличное лекарство от всего. Всегда помогает освободить голову от ненужного хлама, расслабиться, почувствовать себя живым, важным для этой красивой девочки в этот конкретный момент. Так что Дин выбирает бойкую смешливую брюнетку и, опрокинув в себя еще порцию выпивки, ведет ее в туалет. Ему нравится, как она без разговоров тянется к ширинке, позволяет запустить руки под короткую юбку, ловко натягивает на член презерватив. И все идет практически идеально, пока она не обхватывает его пояс стройными ногами, поощряя двигаться жестче, и не шепчет полузадушенно: — Трахни, трахни меня, Дин. Черт, не следовало ей этого говорить. Чувствуя, как ласковые пальцы мягко поглаживают шею, Дин не может отделаться от яркой вспышки воспоминания о жесткой хватке Сэма, его стонах — то переходящих в рычание, то скатывающихся в тихий скулеж. И толкаясь в ее влажное, нежное, податливое, он думает только о тех, других, оглушающих жаре и тесноте, о жалящих плечи укусах, о сбегающих по ключицам капельках пота. А кончая, не выдерживает, с силой сжимает в кулаке ее волосы. Делает гораздо больнее, чем стоило бы, чем она того заслуживает. В попытке извиниться за грубость Дин мягко целует ее в губы, а затем уверенными движениями доводит до оргазма. Девочка прощает легко, улыбается сыто и даже пишет на салфетке свой номер, пока он застегивает ширинку. Кусок бумаги жжет ладонь, поэтому Дин поспешно засовывает его в карман джинсов. Блядь, никогда еще он не чувствовал себя настолько опустошенным после секса с классной девчонкой — мыслей и мерзкой мути внутри теперь только больше. Да еще и это гадкое ощущение, будто Дин сделал что-то не то. Изменил, предал чье-то доверие, обманул ожидания. Хреново. Так хреново, как несколько недель уже не было. С того самого момента, когда он не позволил Сэму вернуться. «Вместе мы не становимся сильнее, Сэм, а только слабее». Господи, он и правда это сказал? Как будто Дин действительно хоть на секунду мог поверить в нечто подобное. Как будто ему не плевать по большому счету на весь мир, если Сэма не будет рядом. Продолжать посиделки в баре больше не хочется. Поэтому Дин коротко жмет руки новым знакомым, подмигивает на прощание красотке, чьего имени не удосужился в этот раз запомнить, и выходит в прохладную ночь. По-хорошему, стоит вернуться в мотель, но внутри все скручивает от мысли, что снова придется сидеть с Сэмом в неуютном молчании. Иррациональная обида за то, что в постели тот оказался лучше, чем все диновы девочки вместе взятые, клокочет в горле, мешая нормально дышать. Сплюнув, он засовывает руки в карманы куртки и идет в ближайший круглосуточный магазин. Раз секс не помог — остается только один верный способ не думать о всякой херне как минимум весь завтрашний день. Проверенный годами метод, который еще никогда его не подводил. *** И ни хера проверенный метод в этот раз не помогает. Головная боль и похмельный туман отпускают уже к полудню, хотя, по всем прогнозам, бутылка виски на голодный желудок обязана была дать более долгосрочный эффект. Дин нервно барабанит пальцами по рулю, совершенно не попадая в ритм звучащей из динамиков It's my life, и с преувеличенным вниманием всматривается в дорогу. Но даже взгляду не за что зацепиться — по обе стороны от бесконечного пустого шоссе стелется выгорающая на солнце трава. Ни людей, ни домов, ни захудалых сараев — только они с Сэмом, спешащие кому-то на помощь. Будто ебучие Чип и Дейл. События последних дней вспоминать не хочется, но Дину плохо, скучно, тошно от самого себя. Поэтому он гоняет свои безрадостные мысли по кругу, ни хрена не понимая, как от них избавиться. Очередная охота с самого утра ведет их через весь штат, Сэм уже несколько часов сидит, уткнувшись носом в книгу, и практически не подает признаков жизни. Убивает своим молчанием. Дин уверен, что опять его теряет. Может, уже потерял. И теперь со дня на день брат снова скажет, что с него хватит, им нужно разъехаться. Вот только не в демонский крови и собственных страхах в этот раз дело — он просто не хочет больше находиться рядом с Дином. Теперь уже Сэм не может ему доверять. Тот же не просто молчит и делает вид, что ничего не случилось — прячется. Упорно не смотрит в глаза, почти не улыбается и, очевидно, сводит любые прикосновения до необходимого минимума. Словом, ведет себя так, как и положено жертве изнасилования. А Дин, вместо того чтобы хоть как-то ему помочь или хотя бы объясниться, только и может, что вспоминать о случайно украденном удовольствии и злиться на себя за собственную слабость. Черт, а как же хочется, чтобы все стало просто и понятно — как когда-то, тысячу лет назад. Он, Сэм, дорога. Знакомые монстры, улыбчивые девочки. Тупые подколки и шутливые розыгрыши. Долгие разговоры обо всем на свете. Спокойный сон по ночам. И никак не получается отделаться от ощущения, что это вынужденное насилие встанет между ними непрошибаемой стеной. Навсегда отдалит друг от друга так, как не удалось потерям, смертям, демонам и ангелам. Разрушит все, что с таким трудом удалось восстановить. Блядь, да они ведь только недавно снова начали охотиться вместе! Дин не может, не хочет больше оставаться один. Он так устал, запутался, потерялся. До дрожи боится, что закрывшийся на десять тысяч замков Сэм все же примет предложение Люцифера. Только теперь в этом и винить кроме себя будет некого. К черту! Дин резко выруливает на обочину, останавливаясь прямо посреди бескрайней арканзасской прерии. А затем молча выходит из машины, с трудом удержавшись, чтобы с силой не хлопнуть дверцей — в конце концов, Детка ни в чем не виновата. В глазах рябит от обилия рассыпавшихся по лугу цветов и яркой синевы безоблачного неба. Этот мирный пейзажик заставляет поморщиться — никак не вяжется с вязкой мутью внутри. Достав две бутылки пива из багажника, Дин обходит машину и садится на теплый капот. До всей этой херни с суккубом Сэм бы вышел к нему сразу же, но сейчас Дин успевает выпить треть из своей бутылки, прежде чем слышит звук закрывающейся дверцы. Хорошо хоть брат не остался дожидаться внутри — хер знает, как бы Дин тогда отреагировал. Сэм берет свое пиво из протянутой руки, забирается рядом, спрашивает невзначай, будто они каждый день останавливаются посреди дороги, чтобы погреться на солнце: — Перерыв? — Разговор, — ответ звучит резче, чем планировалось, и Дин снова морщится, напоминая себе о цели остановки. Надо бы сбавить обороты. Только Сэм будто и не замечает этой резкости. Делает пару щедрых глотков, приваливается спиной к лобовому стеклу. Отвечает с тяжелым вздохом: — Говори, если хочешь. Дин не хочет, Дину надо. Он просто не довезет их до Грейвета, если Сэм и дальше будет молчать. — Какого черта, Сэм? Вопрос максимально размытый, но с чего-то же надо начинать. Вот сейчас брат уточнит, что именно его не устраивает, и Дин ответит — выложит перед ним все карты. Спросит, какого хера тот не психует? Не указывает на очевидные проебы? Не буравит злым взглядом и не обвиняет прямо в изнасиловании? Почему молча переживает последствия морока, выстраивая между ними эту стену? Но Сэм остается верен себе и ничего не уточняет. Вместо этого спрашивает так тихо, что Дин едва может расслышать: — Мне уехать? — А потом добавляет уже громче, будто на что-то решился: — Если тебя от меня теперь воротит, то это ничего. Я понимаю. Потрясающе. Хоть кто-то из них что-то понимает. Дин давит в горле первый из вертящиеся на языке вопросов. Запивает пивом второй. Думает. Крутит этот ответ и так, и сяк, но все равно не видит ни единой причины для произнесенных Сэмом слов. Заставляет себя снова в мельчайших подробностях вспомнить тот чертов день. Его признания, действия, реакции. Сбивчивые просьбы в начале и хриплые стоны под конец. Свою общую заебанность и полную дезориентацию от всего произошедшего. Неловкое извинение, прозвучавшее перед тем, как они завалились спать. Ага, вот оно. Допив бутылку в несколько глотков и поставив ее на землю, Дин продолжает укладывать в это новое понимание все действия Сэма за последние несколько дней. Вывод очевиден: его брат — идиот. Развернувшись к нему всем корпусом, Дин наконец ловит открытый взгляд. Так и есть — любимое выражение побитой собаки, которую злой хозяин вот-вот выгонит под ливень. Дин терпеть его не может. В такие моменты кажется, что он — чертов монстр, жестоко обращающийся с животными. А ведь Дин не живодер. Может, откровенно плохой брат, так и не научившийся не причинять Сэму боль, но уж точно не садист, что бы тот о нем ни думал. Вдохнув поглубже, Дин спрашивает так мягко, насколько хватает сил: — Сэмми, я слишком сильно въебал тебе по голове? — А? Несчастное выражение сменяется замешательством, и с этим Дин уже может как-то жить. — Ты — мой брат. Единственный человек, способный за секунду довести меня до нервного срыва, а потом так заразительно улыбаться, что я сдохнуть готов от радости. Не существует такой херни, из-за которой это могло бы измениться. Он гордится собой как никогда — Сэм выглядит сраженным наповал этой откровенностью и глупо таращится в ответ. Очевидно же, что напридумывал ерунды и теперь активно загоняется. Дин тоже привык винить себя во всех грехах, поэтому допускает, что, может, не так все и страшно, как ему казалось. Возможно, Сэм сейчас отомрет и объяснит нормально, как эта ситуация выглядит с его ракурса. А потом они похлопают друг друга по плечам, сядут обратно в машину и поедут убивать очередных монстров. Сэм и правда отмирает через несколько секунд. Но вместо объяснений придвигается как-то совершенно близко, заглядывает Дину в глаза, а потом просто берет и целует. В губы. Взасос. Настойчиво раздвигает зубы языком и к чертям собачьим переворачивает весь мир с ног на голову. Ага. Ясно. Так вот почему он загонялся. В кои-то веки Дин вынужден согласиться — повод был, а идиот тут вовсе не Сэм. По-хорошему надо бы отстраниться. Извиниться, сказать, что они не так друг друга поняли. И пояснить: он совсем не это имел в виду, когда говорил, что Сэм — единственный. Да только загвоздка в том, что лицемерить сейчас будет подло — сам ведь не переставал думать о случившемся. Дин запускает пальцы в спутанные ветром волосы. Сжимает до боли, как хотелось, ловит губами стон. В его картине мира и правда уже не существует такой херни, которая могла бы радикально изменить отношение к брату. И если Сэмми так хочет — он привыкнет. Даст ему все, что сможет. Лишь бы был рядом, дышал одним воздухом, улыбался до ямочек на щеках. А большего Дину и не нужно.