Аукцион для месье Бонтана

***

В его узком как гроб детстве наравне с воспоминаниями о редких нежных попреках матери и зуботычинах от отца нашлось место историям о неприкаянных душах. В них говорилось, что после смерти человек не сразу отправляется прямо к Богу или в преисподнюю. Случись душе покинуть бренный мир не по своей воле раньше отмеренного срока, она остается среди людей, пытаясь завершить начатое и обрести покой. В детстве он презрительно считал такие истории выдумкой, пустыми слухами. Она, впрочем, тоже не верила. Ни в странствия душ между мирами, ни в Господа. Сквозь патину воспоминаний проступает давний разговор в церкви: девушка в поношенном платье вскидывает на него глаза цвета крапивных листьев. Вокруг них в столбе света кружатся мириады пылинок, по вискам золотой стружкой ползут солнечные лучи. Он помнит тонкое запястье с зажатой в кулак тканью мятой юбки, легкий аромат небрежно заколотой в волосах розы, решительно вздернутый подбородок сердечком. — Вы верите в Бога, мадемуазель? Что она тогда ему ответила? На примерную католичку мадемуазель де Ноай похожа не была. Он предположил, что та деистка, и в ответ услышал смех: громкий, как стук рассыпавшихся по полу горошин. — Вы как Декарт? — Я много как "кто", но точно не как Декарт. Она не соврала: последующие годы Александр провел, пытаясь разобраться в натуре своей подопечной, и каждый раз оказывался обманутым. Он вытирает с лица пот: в зале нестерпимо жарко. Вместо кружевного платка между его пальцев зажата спиртовая салфетка. Александр все никак не привыкнет: нет-нет, рука так и тянется ослабить узел и тут же повисает в воздухе, вместо жабо горло сдавливает жесткий воротничок, достаточно расстегнуть пуговицу. Современный мир лишен множества одних условностей и столь же богат на новые. Он почти смирился со своей участью, хотя не до конца: иначе не стоял бы тут, ожидая разыгрывания лотов. Вещи эпохи короля Людовика XIVго. Глупость, и все же… На что еще надеяться неприкаянной душе? Годы ушли на то, чтобы понять случившееся: заблудшим камердинерам не выдают инструкций по поведению и правилам игры в новых мирах. Бесконечные скачки по временным шкалам, всегда только вперед и никогда раньше лета 1666 года. Все, что он знает изначально: ему нужно найти Рене. Возможно, произошедшее — нелепая шутка судьбы, решившей подарить ему мнимое бессмертие ради еще нескольких счастливых лет. Он готов смириться с тысячей мелочей: непривычной одеждой, изменившейся внешностью, чаем в кофейных автоматах (последнее особенно его оскорбляет). С тем, что из Версальского дворца сделали музей, и по нему бродят толпы туристов с удивительно глупым выражением лица. С перевранными фактами биографий людей, которых он знал. Пусть. В этом мире есть место и хорошим вещам. Александр, как дитя, радуется кинематографу (движущиеся картинки, кто бы мог подумать), изумляется мультимедийным пространствам и с восторгом рассматривает фотографии. Будь в его время… Он мысленно себя одергивает: для него давно начался новый отсчет. Иной раз память подводит его. Лица придворных исчезают в тенях, и лишь одно он не в состоянии забыть. Но что-то идет неправильно. Воспоминания перемешиваются, противоречат друг другу. О том, что миры перепутаны, как нитки в клубке, он понимает, когда натыкается в библиотеке на учебник по истории. Рене смотрит на Александра со страниц с едкой усмешкой, подпись под изображением гласит: неофициальная фаворитка Людовика XIVго, возможная мать его детей, мадемуазель де Ноай. Буквы разбегаются муравьями перед глазами. Почему? Рене, его Рене никогда не была любовницей Людовика, не говоря уже о детях. Некомпетентные историки или? Он перерывает архивы, читает о себе самом, не уставая удивляться абсурдности написанного (две жены, если верить одним источникам, смерть в одиночестве в забвении, если верить другим), и готов уже перестать ловить истину за хвост, ему просто нужна мадемуазель же Ноай. А потом Александра озаряет догадка. Он вспоминает об эффекте бабочки. Что, если каким-то причудливым образом ход истории изменился из-за сущего пустяка? Они с Рене не совпали, разошлись по разные стороны, и это повлияло на все остальное? Что, если она не выбрала его тогда и все, о чем он помнит, никогда не существовало? Что, если мадемуазель де Ноай его ненавидела? Выносят ожерелья. Александр сразу узнает то, что принадлежало Рене: крупные белые бусины похожи на куски отборного рафинада и едва заметно отливают синевой. Сколько раз ему доводилось застегивать капризный замочек на ее шее? Видения прошлого снова накрывают с головой: они стоят перед трюмо, на Рене один лишь расшитый журавлями пеньюар, на нем небрежно застегнутый жюстокор. Рыжие пряди волос приминаются под пальцами, когда он бережно защелкивает ожерелье, поправляя крупные бусины в ямке над ключицами. Аукционист что-то неразборчиво гудит в микрофон, сквозь треск удается разобрать слова о расхождениях в исторических источниках о судьбе мадемуазель де Ноай. Губы Александра сжимаются в тонкую линию. Ну конечно. Множество разных вселенных. Возможно, в этом мире ничего и не было: ни трюмо, ни счастливой долгой жизни в поместье Марли. Не потому ли он здесь? Порой его посещают видения: окровавленный нож для разрезки бумаги, измаранная темно-красным обивка стула и резкая пульсирующая боль в шее. Ему нужно найти Рене, взглянуть в глаза цвета молодой крапивы и тихо спросить, не она ли его убила и почему. Как в том мире, где он оказался, пусть минули сотни лет, им довелось стать врагами? Таблички со ставками мелькают надоедливыми мошками. Ожерелье мадемуазель де Ноай достается девушке в платье с расцветкой под работы Пита Мондриана и ее растрепанному спутнику в голубом костюме. Александр вскакивает и, плохо понимая, что делает, идет в их сторону. Он должен поговорить с этой парой и, возможно, уговорить их перепродать лот, а там уже… Девушка вдруг поворачивается к нему лицом, и Александр застывает как вкопанный. На него смотрит Рене. Разумеется, она не похожа на Рене из лабиринтов памяти. Мадемуазель де Ноай источала округлую рубенсовскую чувственность, а эта девушка состоит словно из одних углов: острые коленки, локти, и, сердце пропускает удар, знакомо вздернутый острый подбородок. Янтарный блеск волос его возлюбленной никак не вяжется с неестественно-белым, похожим на зубной порошок, оттенком волос незнакомки. И все же перед Александром стоит та, кого он искал все годы, сперва во Франции, после, отчаявшись, в других странах. Он готов подтвердить пошленькую сентенцию о глазах — зеркале души, новоиспеченная Рене смотрит на Александра из-под полуопущенных век: крапивные листья в обрамлении золотистой радужки обжигают и не дают отвести взор. — Джейни. — Спутник в костюме теребит ее за руку. — Джейни, пойдем. Александр осознает, что тонкая пленка приличий вот-вот лопнет, уж слишком явно он уставился на девушку, и, сглотнув, выдавливает: «Вам очень идет это украшение». Голос звучит едко-кисло, как незрелый крыжовник, и девушка поднимает светлые брови в легком удивлении. — Спасибо. — Рука несмело касается ожерелья. — Я и не собиралась его покупать, это все... — Она бросает взгляд на своего спутника. — Логан. — Прекрасная покупка. — Ладони у него вспотели сверх всякой меры. — Хотите, я помогу вам его застегнуть? Разум кричит, что он окончательно спятил, предложение выглядит неприличным, как неподшитый подол нижней юбки. Но Джейни вдруг улыбается одним краешком губ и протягивает ему похожие на рафинад бусины. — Пожалуйста. Стоит пальцам лишь прикоснуться к ожерелью, как из глаз сыплются искры. Теперь, когда ваша звезда почти закатилась… Его слова. Александр произнес их перед тем, как Рене вызвали на допрос в Бастилию. Его злорадство. Ее отчаяние и злость. Скачущие по стенам тени. Рассекающий воздух нож. Рене де Ноай убила Александра Бонтана, воткнув клинок между шейных позвонков. Возможно, он это заслужил. Того Александра, свое темное «я», он не знал и едва ли хотел узнать. — С вами все в порядке? — Джейни озабоченно трогает его за локоть. Он молча кивает. — Голова закружилась. — Врет Александр. — Тут довольно душно. Они отходят к одной из колонн, Логан нервно постукивает пальцами по циферблату часов. — Меня отец ждет, — сообщает он виновато. — Ты сама доберешься? — Да. — Джейни разворачивается спиной к Александру. — Не могли бы вы… Прямо напротив них зеркало в полный рост: стекло равнодушно отражает искалеченное прошлое: открытая женская шея, изящное украшение, крепкие мужские пальцы. Замочек защелкивается с тихим звуком. Не сдержавшись, Александр поправляет воротник пышного платья спутницы. — У вас шов подогнулся под кант. Голос скрипит несмазанной телегой. Он ничего ей не скажет. Сейчас, когда покровы былого оказались сорваны, Александр понимает всю тщетность своих попыток. Каково беседовать с человеком, чье предыдущее воплощение тебя убило? После всех его трюков, ловушек и заданий Рене сделала свой выбор, и не ему его менять. Что сказать юной, ни о чем не подозревающей девушке и не показаться сумасшедшим? Александр думает о иных ожерельях с аукциона: одно принадлежало маркизе де Монтеспан, два других Бонне и Марии Терезии. Аукционист упомянул печальную судьбу обеих. Рене погубила их прежде него. Есть ли смысл начинать все сначала или просто уползти в тень, как паук, чья сеть оказалась порвана? Джейни бережно гладит ожерелье, вскидывает на Александра крапивные глаза. — Холодное, — говорит она осипшим голосом, — и почему-то кажется, что оно живое. Как будто дышит. Где-то наверху рвутся невидимые нити. Вы — моя пешка, Рене. Вы принадлежите мне. Он причинил ей достаточно горя. Это в романах герой жаждет поквитаться с врагом. Он, Александр Бонтан, устал сражаться. И Рене ему не враг. — Так и есть. — Александр улыбается через силу. — Пусть оно принесет вам удачу. Он чуть было не добавляет по старой привычке «мадемуазель», но вспоминает, что они в Америке. — Доброго вечера, мисс. Александр уходит, прежде чем Джейни успевает ответить ему хоть что-нибудь, и не видит, как она потерянно смотрит ему вслед.