рядом

«как дела?» санеми редко пишет сообщения, но беспокойство сильнее его гордыни. почему он беспокоится за человека, с которым они даже не близки — вопрос, на который санеми не хочет искать ответа, потому что знает, что он ему не понравится. беспокойство нарастает, когда гию не объявляется в сети даже спустя сутки. «всё в порядке?» санеми страшно. потому что санеми знает, что это такое — терять людей. и он не готов потерять единственного, кто у него остался. после того, как они лишились всех, кто был им близок, они оба закрылись в себе, контактируя лишь изредка — и то, чтобы убедиться, что ещё не потеряли хотя бы друг друга. в голове мелькает безумная мысль, что он опоздал. «гию?» санеми на грани того, чтобы сойти с ума. он должен был быть рядом. должен был пересилить свою гордость, должен был пробиться сквозь непробиваемую, необъятную стену, которую выстроил вокруг себя гию, и спасти хотя бы его. должен был, но не сделал. грабли в очередной раз бьют его по лбу, с силой разбивая голову на части. так, что он готов сойти с ума от боли. он так ничему и не научился. чувство тревоги и вины с головой накрывают его волной — и он чувствует, как тонет и задыхается. сердце стучит в груди так бешено, так громко — болью разливаясь в груди, молотом отдаваясь в висках, лопая барабанные перепонки. так, что кажется, что оно сейчас взорвётся. так, что кажется, что он прямо сейчас умрёт. санеми не осознает себя и своего тела, он чувствует себя беспомощным, невластным ни над собой, ни над реальностью. самое страшное, что он чувствует так себя постоянно. проходят минуты, ощущаясь агонией, растянувшейся на вечность, и потихоньку его начинает отпускать. он чувствует, насколько мокрые его одежда и кожа, как сильно он дрожит, как холод пронизывает его тело, которое он едва находит силы оторвать от пола. голова кружится каруселью, слёзы смешались с потом, страх — с болью, безумный коктейль из ощущений и чувств, который он не заказывал, но которым отравился — так, что брюхо вспороло и кишки вывалились наружу. едва придя в себя, он спешно собирается и бежит туда, где, как ему кажется, его уже не ждут. глупая надежда — всё, что у него осталось. всё, чем он сейчас живёт, всё, что гаснет, оставляя после себя лишь пепел, когда он не слышит ответа на оглушающий стук в дверь. — гию? он пытается кричать, но срывается на хрип — горло саднит то ли сухости, то ли от боли. от всего вместе — самый близкий к правде ответ. он слышит едва уловимый шорох. глупая надежда вспыхивает снова, словно от щелчка зажигалкой. он едва находит силы, чтобы собрать себя по кускам и настойчиво сказать: — открой мне дверь. тишина. она разрывает его на части, как жестокий ребёнок тряпичную куклу. гию, как обычно, недосягаем. он всегда где-то рядом, но до него не дотянуться, как бы он ни старался. тоске гию нет ни конца, ни края — санеми чувствует беспомощным, пытаясь спасти того, кто не желает спасения. но он никогда не прекратит пытаться. — пожалуйста, — он умоляет с отчаянием. спустя момент молчания, отнявшего у санеми четверть века и прибавившего седины, он слышит двойные повороты ключа и щеколд — гию настолько не желал гостей. ему хотелось бы услышать такой же звук от дверей, за которыми заперто его сердце. он не представляет это возможным, но глупые надежды — его вечные спутницы в его не менее глупой жизни.   видя перед собой гию — болезненного, разбитого, уставшего, но живого — он чувствует, как становится легче и теплее. желание обнять его такое же необъятное, как его невозможность. у него есть шанс всё исправить — и санеми ни за что не намерен его отпускать. больше никогда не. он смотрит в безжизненные глаза гию, который уводит от него взгляд, на его неопрятный вид, на хаос в доме, видя это и в его душе. игла разрывает сердечные ткани. — зачем ты пришёл? голос гию тихий, но крайне неприветливый. санеми это не пугает — его пугает сам гию. — беспокоюсь. они не близки, да и санеми не из тех, кто открыто говорит о своих чувствах, но рядом с гию он позволяет себя искренность — она кажется правильной, она естественна и чиста, как брызги росы на траве. — убирайся. гию взмахивает рукой и санеми замечает свежие, едва затянувшиеся раны на запястье под рукавами его хаори. санеми перехватывает его руку и смотрит ему в глаза. — тебе нужна помощь. — нет. — это не вопрос. у гию нет сил, чтобы спорить, он лишь дрожит загнанным зверем и отводит взгляд. он понимает, что санеми прав. понимает, но не принимает. — идём. гию нехотя, но плетётся следом, потому что знает, что санеми не оставит ему выбора. они доходят до спальни, и санеми говорит: — ложись и отдыхай. — не командуй. — прошу. гию устал, он ложится в постель и съёживается в комочек. санеми накрывает его одеялом и открывает окно, впуская свежий воздух в пыльную, спёртую комнату. лёгкие гию впервые ощущают что-то кроме грязи и сигаретного дыма. а он ведь так надеялся скончаться от хотя бы несчастного рака дыхательных путей. но, похоже, у санеми другие планы. — подожди тут. гию диссоциативно смотрит в пустоту перед собой, чувствуя, как голова взрывается от боли, от бесконечного потока мыслей. за их шумом он улавливает только суету на кухне, но ему всё равно. он просто позволяет реальности быть где-то вне его. санеми возвращается со стаканом воды, протягивает и выразительно смотрит на гию. ему не остаётся ничего, кроме как выпить содержимое. пахнет едой. желудок отдаёт спазмом. санеми забирает стакан. — а теперь идём. — я не могу встать. — можешь. давай руку. гию едва находит в себе силы, чтобы подняться. он чувствует себя ребёнком, которого заставляют делать что-то против его воли. он достаточно взрослый, чтобы понять, что это из лучших побуждений, но недостаточно зрелый, чтобы желать пойти навстречу. ему это не нравится, но санеми упёртый, как баран, и спорить с ним — об стенку горох. поэтому гию просто смиряется и делает всё, что от него просят. он садится за стол и смотрит не на тарелку с едой перед ним, а куда-то сквозь. — ешь. — не хочу. — твоё тело думает иначе. гию раздражается. он не видит в этой заботе никакого смысла, он не понимает, что санеми от него хочет и чего добивается. если бы гию мог, он бы поспорил, но на это нет ни сил, ни толка. — съешь, сколько сможешь, — санеми серьёзен и непреклонен, но его голос смягчается, когда он добавляет: — пожалуйста. гию неохотно начинает с одной ложки и не замечает, как опустошается тарелка перед ним. он чувствует небольшой прилив энергии и сил. возможно, санеми был прав. возможно, есть необходимо. он даже допускает возможность, что от этого становится лучше. кто же мог знать? точно не он. пока гию ел, санеми нашёл чистое полотенце, бельё и вещи и отнёс в ванную. вернувшись на кухню, он видит пустую тарелку и едва, но оживившийся взгляд гию. он улыбается — почти невесомо, слишком ласково. говорит: — так держать. а теперь идём. гию уже даже не хочется возражать, поэтому он послушно плетётся следом. санеми помогает ему помыться, сушит тело и голову, одевает в чистое. гию чувствует себя обновлённым и впервые за долгое время — живым. у него другие способы это почувствовать, поэтому для него было удивлением обнаружить, что есть здоровые. санеми безмолвно ведёт его за руку обратно в спальню. гию становится страшно, потому что в голове мелькает безумная мысль, что за всё это придётся платить. пока санеми не произносит: — ложись и спи. — у меня бессоница. — проверим. гию долго ворочается, пока санеми лежит на второй половине кровати, отвернувшись к стене. до тех пор, пока не слышит всхлипы. гию чувствует себя виноватым и разбитым, чувствует, что он этого не заслужил. ему кажется, что в этом есть подвох, поэтому он спрашивает сквозь слёзы — надрывно и умоляюще: — зачем ты это делаешь? — потому что я знаю, что это такое, — санеми говорит просто и искренне, но гию понимает, что это не весь ответ. сил выпытывать нет. плач становится глубже, пока санеми его не обнимает. — тебе нужно отдохнуть. гию ощущает тепло его руки поверх живота, отдающееся в сердце. он успокаивается, пока не стихает совсем. сквозь сон он произносит только одно: — спасибо. санеми молчит, но обнимает крепче — этого ответа достаточно, чтобы окончательно провалиться в сон. *** из глубокой дрёмы его мягко пробуждает санеми. гию впервые за долгое время чувствует себя выспавшимся и отдохнувшим. он по глазам считывает, что санеми не спал. замечает чистоту и порядок вокруг, понимая, что тот успел убраться. вина продолжает гнездиться над его сердцем, тяжестью готовая его раздавить. а санеми улыбается. а санеми говорит: — нам пора. — куда? — в голосе гию чувствуется зарождающаяся тревога. — просто верь мне, — гию боится, но не может ему не верить. потому что это санеми, а с ним нет такой опции. поэтому гию кивает. поэтому гию доверяется — не может не. они заканчивают с завтраком, собираются и гию приходит в себя, только увидев перед глазами дверь с табличкой «психиатр». ужас смерчем проносится в его сердце, он не успевает прийти в себя, в то время как санеми деликатно стучит в дверь: — можно? до ушей доносится строгий, но участливый женский голос: — проходите. гию пытается влиться в новую реальность и ему едва ли это удаётся. он неуверенно усаживается на стул напротив врача и опасливо смотрит на санеми. тот подвигает второй стул и садится рядом. гию становится спокойнее. — что у вас? гию молчит и дрожит. он не чувствует себя готовым отвечать на этот вопрос, его трясёт до тех пор, пока санеми не кладёт свою горячую ладонь поверх его собственной. гию смотрит на него и тот кивает, добавляя ему достаточно смелости, чтобы поделиться своей историей. сначала всё идёт туго и односложно, пока гию не углубляется в своём рассказе и не обнаруживает себя в слезах и едва ли не в истерике. санеми гладит его по спине, успокаивая. становится так… легче? словно груз, который он всё это время тащил на своих плечах, перестал тянуть его на дно, с хрустом разламывая ему позвоночник. врач печатает обрывки и выводы из его слов на клавиатуре, сочувствующе смотрит и кивает, чтобы после подвести итог: — у вас клиническая депрессия, — сердце гию пропускает удар, — это излечимо, есть вероятность выйти в стойкую ремиссию, но потребуется время. я выпишу вам антидепрессанты, которые в этом помогут. пелена в глазах гию проясняется. он чувствует облегчение, потому что его состояние обретает определение и неблизкое, но хоть какое-то решение. внезапно просыпается надежда, которая ломается, когда она говорит: — вам нужно лечь в больницу. не переживайте, там вам помогут, будет режим и контроль. по крайней мере на месяц. сердце уходит в пятки. гию не знает, что такое психиатрическая больница, но представляет. он не чувствует себя готовым лежать в одиночестве, запертым в четырёх стенах с окнами в решётках. готовым лишиться свободы, готовым к ещё большему стрессу — его психика просто не выдержит, и он сомневается, что это ему поможет, а не сделает хуже. сама мысль об этом приводит в ужас, не говоря уже о большем. гию не знает, что это такое, зато знает санеми. поэтому он крепче сжимает руку гию, позволяя ему довериться. — нет необходимости. я сам всё проконтролирую. — уверены? — нет повода для беспокойства. гию с чувством выдыхает, ощущая свободу в лёгких, лёгкость в сердце. санеми не соврал в своих словах о том, что он может ему доверять. гию позволяет себе немного смелости — он освобождает свою руку, опускает её ладонью вверх и переплетает их пальцы. санеми не дёргается — только мягко сжимает его крепче. психиатр кивает, выписывает лекарства и отпускает их. они выходят, санеми сплетает их ладони снова и они проходятся по аптекам, чтобы купить всё нужное. санеми чувствует себя виноватым, что заставляет гию таскаться с ним, но он боится оставить его одного и понимает вынужденность меры. гию не против. он плетётся за ним, как котёнок за мамой-кошкой. потому что санеми не оставляет ему выбора — так он думает. но, если заглянуть глубже, то потому, что сам так хочет — как мотыльки к свету, только не за тем, чтобы сгореть, а затем, чтобы согреться. гию чувствует солнечное тепло от его горячей руки, сплетённой с его собственной. санеми сам своего рода солнце, освещающее ему путь во тьме. гию нежится в его лучах — и лёд в сердце тает, затапливая его любовью. солнце светит для всех одинаково, оно принадлежит всем и одновременно никому. «он сделал бы так для любого» — думает гию. если бы он сказал это вслух, санеми бы промолчал. поэтому гию никогда не узнает, что для санеми он — не любой. для санеми он особенный. они возвращаются к вечеру и санеми контролирует, чтобы гию выпил все нужные лекарства. гию лежит в кровати, а санеми сидит на полу около него, опустив голову на руки, сложенные на постели, словно верный, любящий пёс. он говорит: — я буду жить с тобой. — не надо. — надо. гию не продолжает протест, потому что его сильно клонит в сон из-за снотворного. он засыпает, а на утро обнаруживает вещи санеми в своей комнате. видимо, теперь их комнате. тот успел перенести все свои вещи, пока гию спал. возможно, гию не возражает. возможно, гию даже рад. *** санеми сдерживает своё слово, он действительно контролирует, чтобы гию спал, ел, получал уход и принимал лекарства по расписанию. постепенно, но гию становится лучше. санеми думает так до тех пор, пока не просыпается и не обнаруживает пустое место рядом с собой на их кровати. он позволил себе заснуть крепче обычного, сильно вымотавшись за последние недели, и не заметил, как гию вынырнул из его объятий, которые стали традицией. тревога ломает ему рёбра и вырывает сердце из груди. зрачки расширяются, дыхание сбивается, тело становится ватным — санеми чувствует себя так же, как когда подумал, что потерял гию. и сейчас он думает так же. он снова чувствует себя на грани панической атаки, но наспех собирает себя по кускам во что-то невразумительное, но целое, и бросается на поиски. а потом санеми обнаруживает свет в ванной. а потом он открывает дверь и видит то, чего ожидал, но больше всего боялся — гию сидит с лезвием и окровавленными запястьями. а потом карточный домик его психики сдувает ураганом, оставляя его наедине с его безумием. но между санеми и его безумием есть гию, ради которого он тисками вытаскивает себя из дыры, в которую тот же его и загнал. он вкладывает все силы, чтобы сохранить холодный рассудок. санеми срывает полотенце едва ли не вместе с батареей, и прикладывает к руке гию: — держи так. гию сидит с пустым и отсутствующим взглядом, когда санеми возвращается с аптечкой. в его голове пустота, все его чувства, мысли и тело парализовало. он умер? он жив? он где-то на грани между. санеми молчит и не говорит лишнего — как обычно. в то время как его голова оглушена собственным внутренним криком, готовая лопнуть, как мыльный пузырь. он обрабатывает руку и садится рядом с гию. говорит — твёрдо и прямо: — где ты взял лезвия? санеми убрал все острые предметы в доме, но понял, что гию успел что-то спрятать. он готов задушить себя собственными руками за то, что он это допустил. не смог, опоздал, не доглядел. опять. гию молчит. — где? — это последнее. гию смотрит в угол, отводя взгляд. первое, что он чувствует — это вина, и это одно единственное чувство злой голодной собакой разрывает ему гортань. лучше бы он умер. санеми думает иначе. санеми говорит: — посмотри мне в глаза. гию смотрит в фиолетовый омут глаз санеми, потопленный во тьме боли. он больше не может врать, он снова ему сдаётся. — в проёме между ножек ванны. — и всё? — и всё. санеми находит пачку, кладёт в пакет и прячет с мыслью, что завтра же всё выкинет. — идём обратно. он берёт гию за руку и проводит до спальни, усадив его на кровать. он не спрашивает зачем, почему. не осуждает, что гию нарушил их обещание сразу говорить ему об этом. он лишь берёт его за подбородок и аккуратно тянет на себя, заставляя взглянуть в глаза. — это нормально. откаты бывают, срывы бывают. это не значит, что тебе не станет лучше, не значит, что всегда будет плохо. не теряй надежды. станет лучше. я обещаю. я буду рядом. всегда. гию смотрит на его лицо и не видит его за пеленой слёз. санеми обнимает его крепко, гладит руками по спине. — прости. пожалуйста, прости. — тише. ты ни в чём не виноват. я всё понимаю. гию охватывает истерика, которая постепенно стихает, пока он не обмякает в его руках. — тебе нужно поспать. он привычно укладывает гию, накрывает. ложится рядом и крепко обнимает, пока он не уснёт. страшный сон наяву сменяется теплом, потому что они оба живы, потому что они есть друг у друга. мир сужается до них двоих, сплетённых в одно целое. пока они вместе, они сильнее времени и смерти. *** санеми не соврал — стало лучше. когда санеми в очередной раз приносит ему фрукты в постель и спрашивает «как ты?», гию впервые за долгое время улыбается. — лучше. санеми расплывается в улыбке, присаживаясь рядом с ним. — я знал. я верил. гию улыбается шире. санеми не выглядит, как человек, который испытывает приязнь к людям, и, в какой-то степени, это так. он хорошо чувствует людей и понимает, какие люди достойны внимания, а на каких не стоит тратить своё время — санеми знает себе цену и знает её другим. и те, кого он подпускает к себе и кто пробивается сквозь его панцирь, с удивлением обнаруживают — за показной нелюдимостью и агрессией прячется неизмеримое в своих масштабах и доброте сердце, готовое заботиться, беречь и любить тех, кто ему дорог.  «грубая нежность» — так бы назвал это гию. но он не знает, почему санеми заботится о нём, не знает, почему тот так добр к нему. почему он принимает его безусловно? почему не требует ничего взамен? ответ крутится на языке, но гию всё никак не может его поймать. или просто боится — потому что знает, что чем выше замахнётся, тем больнее будет падать. но всё же спрашивает: — почему? — просто потому что. — это не ответ. — для любви не должно быть причин. — я не понимаю. почему? — потому что я люблю тебя, гию. вот так просто. у него нет причин, у него есть только любовь — безусловная, бесконечная. если бы санеми хотел, он бы нашёл тысячи причин — но он не видит в этом необходимости. когда ты привык к плохому, трудно поверить, что оно когда-то было. труднее — в то, что оно есть. гию скрупулёзно искал подвох, словно иглу в соломе, но санеми оказался его соломинкой в стоге игл. во всём, что он делал для него, чувствовалась искренность. чувствовалась любовь. гию знал это, догадывался, но боялся признать. не любя себя, сложно принять, что кто-то это может и делает. и, внезапно, он осмеливается понять: если это возможно, значит, он тоже когда-нибудь сможет. в него верят, его любят — этого достаточно, чтобы однажды суметь так же. любовь санеми — первая причина гию любить себя. дорога проложена, путь ведёт только вперёд. он чувствует как ладонь санеми сплетается с его собственной, чувствует готовность пройти это вместе. когда он держит его за руку, буря мыслей в его голове стихает, сознание проясняется — из-за туч выглядывает солнце и освещает путь вперёд. санеми и есть это солнце. его солнце. гию улыбается — слишком широко, слишком по-дурацки. санеми смотрит на него и лёд его сердца плавится, заставляя влюбиться в гию снова. его взгляд переполняет нежность, он улыбается в ответ. гию не знает, куда девать себя от чувств, поэтому находит им только один выход — тянется вперёд и заключает санеми в объятия, ладонями ощущая широкую, крепкую спину. ласковые руки санеми отдаются теплом в позвоночнике и между лопаток, тот теряется носом в его волосах, будучи не в силах надышаться до боли родным, безмерно дорогим ему человеком — никогда не сможет. они плавятся от нежности и любви друг к другу — сейчас есть только они одни в этом мире, тепло их сплетённых тел и сердца, что бьются друг другу в унисон. гию прячет лицо в шее санеми, горячим дыханием слов обжигая его кожу и душу: — я тебя тоже.