О боли

Сердце внутри разламывается, распадается на куски, рассыпается в пыль, оседая грязной пленкой на легких. Забивается в альвеолы, вытесняя воздух — не вдохнуть. Да и надо ли? Кровь грохочет тянущей пульсацией в голове, отдается болью в руках, будто пытается разорвать вздувшиеся вены. Пустота внутри разрастается черной дырой, засасывает каждую светлую эмоцию, каждую хорошую мысль, оплетает склизкими копошащимися отростками мозг. Сколько он еще выдержит? Вечность? Скорее всего, не меньше. Под веками жжет, а по челюсти пробегают тупые ноющие судороги — того и гляди зубы раскрошатся. Забьют острыми осколками гортань, разорвут трахею, вопьются жалящими укусами в нежные стенки желудка. Это не больно. Неприятно, странно, но совсем не больно. Боль — она другая. Изматывающе-тошнотворная. Хлесткая в редкие моменты, когда по вытянутым из-под мышц нервным жгутам словно проходится упругий смычок. Выдирающая сознание из долгожданно-недостижимой дымки. Бесконечная. Сэм по крупице отмеряет протяженность вдохов-выдохов. Не позволяет себе ни всласть наполнить легкие тяжелым душным воздухом, ни расслабленно выпустить его наружу, игнорируя жжение в груди. Пальцы сводит от фантомного ощущения зажатой в них влажной простыни, но они даже не подрагивают — мягко лежат на покрывале. Не дрожат и ресницы, под закрытыми — не зажмуренными! — веками лениво двигаются глазные яблоки. Если сегодня не повезет, придется провести так все время до звонка будильника. А потом вздрогнуть всем телом, повернуться, будто нехотя, неуклюже нашарить на тумбочке смартфон. Сморщиться недовольно, провести по экрану рефлекторным жестом, устало потереть лицо ладонью. Выползти из кровати, даже не потрудившись схватить со спинки джинсы, неловко пройти в ванную, ни разу не подняв головы. Наконец-то закрыть за собой дверь, запустить на наручном браслете таймер. Выдохнуть. В последнее время не везет постоянно. Это ни странно — совсем нет, по крайней мере, для них. Уже не злит, не клокочет бессильной яростью в горле, не срывается едкими словами с языка и даже не царапает колким раздражением где-то в области затылка. В конце концов, у них всегда были проблемы с тем, чтобы заботиться друг о друге конструктивно. У них в принципе нелады с конструктивностью — постоянно все через задницу, через непонимание, обиды и боль. Всегда через боль. И когда боль твоя — не страшно. Страшно — когда его. Вода в кране совсем теплая, мерзкая, тошнотворно-густая, будто кровь. И по пальцам она течет так же вальяжно, не принося горячей коже ни чистоты, ни успокоения. На вкус — хлорка с ржавчиной. Хотя со вкусами так уже давно. И сам язык во рту — как ошпаренный, неповоротливый, тяжелый. Словно один из отростков щупалец, настойчиво копошащихся в мозгу. Сэм смотрит на себя и не узнает. То ли зеркало мутное, то ли он сам как-то весь выцвел, измазался пеплом от сожженных костей, истончился до пергаментной сухости. И ведь уже столько раз умирал! А все мимо. Стоит вот, смотрит на свое смазанное отражение совершенно безжизненными глазами. Не держится ведь уже даже ни за что, да только, видимо, не за все еще заплатил. И вряд ли когда-нибудь сможет. Вибрация от браслета зубодробительной дрожью отзывается во всем теле. Ага, время для ночных рефлексий официально закончено — пора брать себя в руки, начинать новый день. И плевать, что совершенно не хочется. Жесткое серое полотенце наждачкой проходится по лицу, цепляется за двухдневную щетину, срывает корочку на губе. Вкус крови на языке — привычный, родной до слез. Такой честный и правильный, каким Сэм не был добрый десяток лет. Да и кому тут нужна его честность? Он открывает дверь ванной, ловит взглядом шевеление на кровати, растягивает губы в легкой улыбке. Она такая же фальшивая, как и ленивые движения якобы проснувшегося от шума Дина. — Доброе утро, — голос чуть хриплый и совсем не дрожит. — Привет, Сэмми, — Дин трет глаза и даже зевает, жмурясь от яркого солнечного света. — Выйдешь за кофе? От резкого кивка перед глазами темнеет, но Сэм рад, что неловкое пошатывание можно скрыть за попыткой натянуть джинсы на влажные от пота ноги. Руки тоже не дрожат, и, пока он заканчивает одеваться, все остальные движения получаются удивительно ровными и слаженными. Он выходит из номера одновременно с тем, как Дин запирается в ванной. Снова включает таймер. Эти их ритуалы чем-то похожи на танец. Каждый поступок — выверенный, отточенный годами, четкий. Оба прекрасно знают, что происходит, но старательно переставляют ноги в заученных па, словно не могут иначе. Такие уж правила у деструктивных способов заботы. Пока скучающий бариста готовит кофе, Сэм развлекает себя вариантами невозможного, преступно-честного разговора. Дин бы сказал: «Ты уже неделю практически не спишь, старик». А Сэм бы ответил: «И ты это знаешь, потому что каждый раз ждешь, пока я усну, придурок». Дин бы усмехнулся: «Признаю, виноват. Но я беспокоюсь, Сэмми. Может, поговорим уже?» Дальше фантазия буксует, замирает, застывает на середине кадра, будто поставленный на паузу фильм. Ни разу еще не получалось придумать концовку. Нет в ней смысла. Его в принципе нет ни в чем, но в ней — особенно. Таймер на руке срабатывает как раз в тот момент, когда Сэм забирает с прилавка кофе. И только вбитые в мышечную память рефлексы помогают рукам не дрогнуть. Забавно. А ведь когда-то думал, что в муштре отца нет ничего полезного — кто ж знал, что она столько раз будет спасать им жизнь? Сэм прогоняет с лица совсем уж жуткую, болезненно-сумасшедшую ухмылку и замедляет шаг перед дверью номера. Если вернуться слишком быстро, то получится как вчера, и на всякий случай стоит подождать хотя бы пару минут. Вот только обе руки заняты стаканчиками, поэтому в сенсорный экран браслета приходится несколько раз ткнуться носом. Сэм с облегчением выдыхает, когда умудряется провернуть все, не облившись. Он уже совсем не доверяет своему чувству времени, полагаться может только на таймер. И в этом не было бы проблемы, не будь необходимости устанавливать его втихаря. Дин ведь знает, сколько занимает обычное утреннее умывание. Знает, сколько нужно, чтобы сходить за кофе и вернуться — они торчат в этой дыре неделю, сложно не запомнить. Он вообще очень много всего знает о Сэме и его привычках. Мгновенно просечет, полезет с расспросами. И тут уже ни в чем не получится уличить в ответ, не удастся избежать разговора. Сэм понятия не имеет, что в таком случае будет делать. Не хочет проверять. Когда истекают две минуты, и браслет перестает вибрировать, он подходит к двери, локтем жмет на ручку, вваливается внутрь. Дин уже сидит за ноутбуком, просматривая новости. На лице застыло самое скорбное выражение из его арсенала. Лучше бы он ничего не нашел, конечно, — им сейчас даже за руль садиться не стоит, что уж говорить о сражении с какой-то нечистью. Но произносит Сэм совершенно противоположное: — Дин, скажи, что ты хоть что-то нарыл. — Все так же глухо, — тот забирает свой кофе, шумно отхлебывает и морщится. — Все сверхъестественные твари ушли в отпуск. Сэм позволяет себе застонать вслух, опускаясь на жесткий колченогий стул. Тело ноет от любых нагрузок, поясницу простреливает, а мышцы то и дело сводят легкие судороги. Но если Дин будет достаточно любезен, он примет это за стон разочарования и не станет задавать вопросов. Дин любезен до тошноты. — Прости, чувак, я сам не в восторге, — непринужденно врет он и делает еще глоток. — Но, знаешь, я тут подумал, может, и нам пора? Взгляд у Дина становится внезапно острым, тяжелым, и Сэм как-то враз прекращает кривляться. Чувствует, как по позвоночнику ползет щекотная капля пота. Отводит глаза. — А мы заслужили? — вопрос вырывается раньше, чем он успевает себя заткнуть, горькой вязью оседает на языке. Дин в ответ не произносит ни слова. И когда Сэм набирается смелости, чтобы вновь на него посмотреть, тот уже с настоящим рвением пытается отыскать что-то значимое в сети. Опять потакает желаниям глупого младшего брата, да? Дину ведь тоже прекрасно известно, что пользы от них в охоте сейчас не будет никакой. А если и возьмутся за какое-то дело, то скорее только ухудшат ситуацию и не факт, что не превратятся в чью-то добычу. Загвоздка в том, что Сэм сейчас при всем своем желании не сможет просиживать джинсы на барных стульях, кадрить красоток и выполнять все остальное, что в понимании Дина является отдыхом. В противовес всему здравому смыслу и логике хочется срочно окунуться в охоту. В возможность нагрузить свои мозги реальной работой, а мышцы — полноценным физическим трудом. Иначе Сэм снова — в тысячный раз! — слетит с катушек и все испортит. Он всегда все портит. Когда Сэм делает глоток кофе, то с заторможенным удивлением отмечает, что тот совсем остыл. Ну и сколько же он вот так просидел, вперившись взглядом в сложенные на столе руки? Дин заметил? Конечно, заметил. Всегда все замечает. И дело тут не только в его беспокойстве — в банальной профессиональной деформации. В их работе иначе никак: стоит проглядеть какую-то мелочь — и все, прямая дорога в объятия Кроули обеспечена. Сэм заставляет себя встряхнуться, в несколько глотков допить кофе и взять в руки планшет. Если повезет, они смогут найти новое дело и уже к вечеру убраться из этого пропахшего прогорклой пылью городишки. Увы, по всей видимости, везение тоже решило взять отпуск. Ближе к ночи Сэм лежит на кровати и смотрит на экран, совершенно не вдумываясь в сюжет фильма. Периодически в кадре мелькает суровое лицо Клинта Иствуда, поэтому можно предположить, что они видели эту историю уже раз десять. Наверное, если постарается, он вспомнит и сюжет, и какие-то особо эпичные сцены, но это отвлечет от болезненной серости, окутывающей мысли, а Сэм сейчас отвлекаться не хочет. Эта серость тоже бесконечно правильная и привычная. Он вообще в последние дни ходит только по проторенным дорожкам — страх, боль, ненависть к себе. Апатичное, скрупулезное препарирование каждого своего ощущения. Раскладывание всех воспоминаний не на молекулы даже — на атомы. Атомы, которые меланхолично кружатся по горизонту событий его персональной черной дыры. Если их немного подтолкнуть, то сместятся с орбит, растянутся бесконечными струнами, упадут в жадную сингулярность, затеряются в бездне перекрученного времени, придавленные гравитацией. Там, в глубине, где их никто никогда не найдет. Экран гаснет, погружая номер в темноту, разбавленную тусклым светом фонаря за окном. Сэм понятия не имеет, закончился ли фильм или Дин решил выключить его на середине. Без разницы. Он отсчитывает пять ровных вдохов, прежде чем приподняться на кровати, неловко стащить с себя влажные вещи и забраться под старое покрывало. В покрывале нет никакой необходимости — в номере не менее девяноста градусов, но оно служит еще одной важной составляющей ритуала, поэтому Сэм натягивает его практически до подбородка. Жара — это мелочи. Все мелочи в сравнении с тем, что приходилось переживать в Клетке. — Доброй ночи, Дин. — Доброй ночи. Сэм слышит, что Дин тоже укрывается практически с головой. Из солидарности, что ли? Не так важны причины, на самом деле. Главное, что они друг друга толком не видят. Только слышат, как постепенно выравнивается и замедляется дыхание. Становится ровным, глубоким — верным признаком крепкого сна. Конечно, расслабляться нельзя, но если Дин все же вырубится от усталости, то Сэм сможет снова вспоминать Клетку. Ту боль — правильную, понятную, знакомую. Честную в своей кристальной ясности. Единственную, которая позволяет полностью растворить в себе сознание и спрятаться от себя самого. Но Дин не спит — тоже считает вдохи, контролирует выдохи, думает о чем-то своем. Может, о десятилетиях в Аду? Было бы не странно. О чем еще думать в этой душной пропаренной комнате? Если бы Сэм чуть меньше надеялся уехать из этого города, давно бы уже снял им номер с работающим кондиционером. Если бы Дин чуть менее очевидно пытался его дожать, наверняка купил бы им какой-нибудь захудалый вентилятор. Вот только Дин явно решил, что от жары и бессонницы у Сэма окончательно расплавятся мозги, и в итоге он начнет говорить. Забавный. Сэм может вытерпеть намного, намного больше. Он знает свои пределы — не добрался еще и до половины. Знает он и то, что в итоге Дин отступит, признает поражение и увезет их наконец отсюда. Завтра или еще через несколько долгих, тягуче-изматывающих дней. А пока нужно продолжать выполнять ритуалы, не забывать делать четко контролированные вдохи, медленные выдохи. В какой-то момент Сэм полностью сосредотачивается на дыхании, вновь выпадает из реальности, потому пропускает тихий шорох отбрасываемого покрывала. Зато движения Дина улавливает мгновенно и, наверное, только поэтому не вздрагивает от неожиданности, когда тот придавливает его всем своим телом к кровати. Ну что за дурацкая привычка? В детстве, когда Сэм был существенно меньше, Дин постоянно так делал, если ему надо было заставить брата слушать какие-то очередные нравоучения. Но сейчас-то зачем? Сэм без проблем может скинуть его с себя на пол. Непонятно, правда, почему не сделал этого до сих пор. — Ты меня заебал, — медленно проговаривает Дин, щекоча дыханием щеку. Сэм гулко сглатывает, зажмуривается и снова пытается вспомнить Клетку. Ему необходимы эти чертовы воспоминания прямо сейчас! Если Дин все же отважился поговорить — пускай. Главное — не слушать его, отрешиться от происходящего. Сэм это умеет — один из первых полезных навыков, которые он приобрел в компании Люцифера. С тем подобный фокус не срабатывал практически никогда, но и Дин — не Сатана. Он не знает, на что надо надавить, чтобы расколоть сейчас Сэма. Господи, пожалуйста, лишь бы и правда не знал. Только, похоже, бог сейчас находится вне зоны доступа. Или, что вернее, Дин плевать хотел на все мольбы Сэма. Он больно стискивает плечи руками, прижимает лоб ко лбу и долго, совсем уж неправильно выдыхает в губы. А потом говорит такое жестоко-болезненное, что в миг перекрывает всю богатую фантазию Люцифера: — Можно, если хочешь. Я не против. Чего Сэм действительно должен сейчас хотеть, так это стряхнуть Дина с себя, а потом садануть ему кулаком по роже, в кровь разбивая губы. Это была бы верная реакция, адекватная. А получается почему-то только крепче зажмуриться и отчаянно замотать головой. Словно ему снова пять лет, Дин придавил его к полу в очередном грязном мотельном номере и требовательно спрашивает, будет ли Сэмми плохо себя вести. Не будет, конечно. Он приложит все силы, чтобы быть для брата хорошим, не разочаровывать его. Сэм ненавидит его разочаровывать. — Эй, ну чего ты? — голос Дина звучит неожиданно ласково — Сэм давно такого тона не слышал и уж точно не заслужил его сейчас. Мысли в голове лихорадочно мечутся, пытаясь отыскать хоть один ответ, который позволил бы Дину просто уйти спать. Вот только для этого придется всерьез задуматься о его словах, пропустить их через себя, осознать. Сэм не имеет права делать ничего подобного. Он сам загнал себя в угол — слишком сильно вымотался за последние дни. И если хоть ненадолго ослабит контроль — сдастся без боя сразу же. Клетка! Ну, пожалуйста. Ему так нужна Клетка! — Сэм, — горячий-горячий выдох снова обжигает губы, — давай, поговори со мной. Сколько ты еще собираешься себя изводить? И Сэм, уже выцепивший из памяти очередной тошнотворный эпизод пыток, резко обрывает себя на середине мысли. В голове будто взаправду щелкает, когда последний кусочек механизма встает в паз. Кажется, он действительно чувствует, как в кровь впрыскивается порция адреналина, мгновенно растекающегося по всему телу. Ох, Дин. — Не смей. Меня. Жалеть. Голос сейчас совсем чужой, но Сэм твердо встречает взгляд Дина и так же уверенно отодвигает его от себя. — Я не… Сэм давит ему на грудь немного сильнее, и Дин сам слезает с кровати. Нехотя, словно не до конца понимает, почему это делает. Зато отлично понимает Сэм — теперь уже точно. Понимает он как-то все и сразу: и причину бессонных ночей брата, и его пристальное внимание, и предложение об отпуске. Решился, значит. Отважился. Посчитал правильным в очередной раз пойти на жертву во благо семьи, или как там он про себя это называет. Такой дурак. Злиться на него не получается совсем, но от глухой тоски, стальными обручами стискивающей ребра, ни в какой Клетке уже не спрятаться. Сэм поднимается с кровати, натягивает одежду и молча выходит из номера в ночь. Дин его не останавливает. Молодец. Пусть посидит немного один, выдохнет. Поймет, что жертву приносить не придется. И хорошо, что не начал настаивать — Сэм бы ему этого не простил. На улице немногим лучше, чем в мотеле, — воздух горячий, влажный, противный до тошноты. Ноги сами переступают по еще не до конца остывшему асфальту, и Сэм позволяет им принимать решения за себя. Ему абсолютно плевать, куда он идет. Сейчас не перед кем притворяться, нет необходимости отсчитывать время, следить за каждым своим взглядом и движением. Поэтому он впервые за эту невыносимо долгую неделю позволяет мыслям течь без всех фильтров и ограничений. Разрешает себе вспомнить, как глупо подставился, раскрыл Дину единственную тайну, которую тот никогда не должен был узнать. Он ведь половину жизни снился Сэму. Наверное, лет с четырнадцати, когда все эти размытые, размазанные горячие фантазии были спровоцированы гормонами и немножко сильной фиксацией на единственном человеке, который действительно имел значение. Сэм уже тогда не был дураком, а потому постарался найти всю возможную информацию о причинах подобных снов. Нашел, докопался, убедился. Мельком порадовался, что снился ему не отец, и перестал обращать на сны внимание. В шестнадцать стало сложнее. Кончать в таком возрасте от эротических снов — не проблема. Проблема — раз за разом, снова и снова видеть в них брата. Ненормально красивого, дерзкого, невероятно умелого и знающего, как заставить Сэма захлебываться воздухом от скручивающего внутренности удовольствия. Мысленная библиотека пополнилась несколькими книгами по инцесту, которые в комплекте с трудами по психоанализу не сулили его психике ничего хорошего. В восемнадцать Сэм понял, что крупно попал. Обоснованно считая его достаточно взрослым, Дин окончательно перестал прятать своих девчонок, привыкнув к возможности выставить Сэма из номера в любое удобное время. Чертовы сны после таких случаев приходили с завидной регулярностью, и стало очевидным, что срыв будет вопросом времени. Но сколько бы Сэм ни ругался с Дином, как бы сильно на него ни злился, он никогда, ни единого раза не хотел разрушить все, что между ними было. Поэтому отъезд в колледж стал совершенно логичным, до мелочей продуманным шагом. И пусть сны никуда не делись, переживать их последствия вдали от Дина было гораздо легче. В двадцать два жизнь полетела под откос на скорости сто двадцать миль в час. И после этого с каждым годом становилось только хуже. Конечно, Сэм давно уже не был переживающим гормональный взрыв подростком, но это не значило, что раз в несколько месяцев он не просыпался с болезненным стояком и бешено колотящимся сердцем. И ведь ладно бы хоть раз приснился кто-то другой! Дин. Всегда только Дин, зараза. Сэм все так же не был дураком, поэтому теперь сознательно обрывал любые мысли об этих снах. Им просто не находилось места в их сумасшедшей жизни, в череде бесконечных обязательств. Неподъемных, не дающих возможности отпустить брата от себя надолго и держать с ним хоть какую-то приемлемую дистанцию. Так что проще было не разрешать себе думать, не смотреть, не анализировать свою болезненную одержимость. Душить в зародыше любую тень слишком сильных эмоций, смывать ледяным душем образы из очередного сна. И никогда не позволять ни единому намеку на их существование прорваться наружу. Люцифер смеялся над всем этим от души. Довел до края своими понуканиями, рассказами о том, как Дин отреагирует, когда правда всплывет наружу. Одна была от него польза — чертовски хорошо отгонял все мало-мальски приятные сновидения. Даже почти жаль, что окончательно исчез из головы, но да, только почти — и без стокгольмского синдрома проблем с психикой хватает. Стоит признать, что Сэму удивительно везло непозволительно долго. И теперь, идя по темной улице и глотая теплый пыльный воздух открытым ртом, он впервые окончательно понимает — это не могло продолжаться бесконечно. Какой-нибудь демон или ангел, или какая-то другая тварь рано или поздно рассказали бы Дину один прелюбопытный факт о брате. Впрочем, Сэм всегда умел портить свою жизнь гораздо лучше, чем все сверхъестественные создания вместе взятые. Отлично справился. Ну надо же было случиться этому именно сейчас! Когда Дин в очередной раз по уши закопался в самобичевание и разве что пылинки с него не сдувает. Оказывается, только зря тянул столько лет. Может, расскажи Сэм все раньше, тот не надумал бы себе обязательств дать любимому младшему братишке все, чего он желает. Господи, как будто подобные вещи вообще так работают! От тоски и боли хочется выть, но легче от этого не станет, поэтому Сэм просто сильнее сжимает зубы. Последняя охота с почти летальным исходом и бесконечно долгими объятиями от Дина вполне предсказуемо вылилась в очередной сон. Вот только в этот раз Сэм проснулся не от сладкой предоргазменной дрожи, а от горячих прикосновений рук к обнаженным плечам. И вполне понятно, что сошлась тут куча факторов: жаркое техасское лето, не позволяющее спать в одежде, длительное отсутствие хоть какого-то секса, преувеличенная тревога Дина, решившего разбудить мечущегося в постели брата. Много всего. И, наверное, было закономерным, что Сэм выдохнет его имя еще до того, как откроет глаза — такое можно было бы списать на что угодно. Вот только последовавший за этим поцелуй списать не получается уже ни на что. Дин ведь даже не врезал, не отшутился в привычной манере — молча вернулся в свою кровать. А Сэм был до такой степени напуган случившимся, что только спустя полчаса смог заставить себя пошевелиться. Неясно только, почему не пытался поговорить с Дином утром. Мог ведь придумать какую-то чушь, сказать что угодно, кроме правды. Тот бы поверил, наверное. Закрыли бы тему, жили как раньше. Вот только Сэм испугался и поступил в этой ситуации также деструктивно, как привык — сбежал от своих мыслей и перестал спать. А Дин перестал спать за компанию. Черт, нужно было сразу понять, что брат этого так просто не оставит! Будет думать, переживать, искать решение. А потом предложит себя с оглушающей непосредственностью, будто и нет в этом ничего такого. Будто Сэм в очередной раз попросил отдать ему любимую игрушку или новую классную футболку. Дину не привыкать жертвовать чем угодно ради его счастья. Так с чего бы он стал мелочиться теперь? Ноги давно уже гудят от усталости, но хорошо хоть желание выть в голос прошло. Сэм оглядывается по сторонам и понимает, что сделал по крошечному городу круг, практически дойдя до их мотеля, — остановился в двух шагах от кофейни. Не удивительно. Куда бы еще он мог пойти? Ни денег с собой не взял, ни мобильного. Даже поспать в машине, увы, не получится — ключи остались у Дина. А взломать замок их обожаемой Детки Сэм никогда бы не посмел без реальной необходимости. Отсутствие света в окнах — хороший знак, поэтому он решается рискнуть и зайти в номер. Отчаянно надеется, что Дин давно уснул, не стал его дожидаться. Да и зачем бы тому это делать? О чем им еще говорить? Аккуратно нажав на дверную ручку, Сэм быстро проскальзывает внутрь, закрывает за собой дверь, а затем со всего размаху впечатывается в нее всем телом. Острая боль прошивает вывернутое плечо, но захват у Дина отработанный — при всем желании высвободить руки будет сложно. И чего ему все не спится? — Мы не закончили разговор, Сэм, — отвечает на мысли тот. — Будь паинькой, удели мне пару минут. Сэм не хочет быть паинькой и слушать Дина тоже не хочет. Вот только вторая рука больно тянет за волосы, вынуждая откинуть голову и слегка прогнуться в спине, сильнее прижимаясь к крепкому телу. Это ощущается намного интимнее, чем тот секундный поцелуй, и Сэма внезапно ведет — от желанно-недостижимой близости, от предмета предстоящего разговора. Ладно, к черту. Может, Дин все же заслужил честный ответ на свой вопрос, если решится его задать. — Была бы у меня такая возможность, я вскрыл бы твою черепушку и вытащил оттуда все дерьмо, — вместо вопроса произносит Дин, продолжая больно тянуть за волосы. — Ты как-то совсем уж хуево обо мне думаешь, если решил, что я могу настолько унизить тебя или себя. Это совершенно не то, что Сэм ожидал услышать, поэтому он прерывает очередной мысленный монолог и пытается полностью сосредоточиться на словах Дина. Этому очень плохо способствует то, что к его мокрой от пота футболке прижимается обнаженная грудь. Вообще не способствует, если честно. — Не хочешь разговаривать — не будем, — продолжает рычать возле самого уха Дин, — не хочешь трахаться — обойдусь. Но даже мысли, блядь, не допускай, что я дал бы себя поиметь из жалости или какой-то такой хуйни. От этих всех «трахаться» и «поиметь» конкретно так отъезжает крыша. Сэм уже не подросток — вполне себе тридцатилетний мужик, но подозревает, что обкончает трусы, если Дин продолжит в том же духе. И, скорее всего, во всем виновата убийственная жара, бессонные ночи и неосторожно снятые с мыслей фильтры, потому что иначе Сэм никогда бы не осмелился произнести то, что говорит в ответ: — Я хочу. — Разговаривать? — уточняет Дин, притираясь бедрами к заднице. Сука самодовольная. Сэм понятия не имеет, почему мозг отказывает только от него. Вероятно, как раз поэтому. — Т-трахаться, — через силу выдавливает он, задыхаясь от прикосновения горячих губ. — Хороший выбор, — хрипит Дин в изгиб его шеи, а затем ослабляет захват. И дальше все происходит так, словно они всю жизнь только этим и занимались. Сэм разворачивается в руках Дина, встречает его губы на середине пути, прижимает к себе уверенным движением. Мышцы под пальцами и верткий язык во рту воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, и в то же время самое яркое, сладкое — чертово откровение. Они двигаются по номеру слаженно, синхронно, ни разу не споткнувшись по дороге до кровати. И когда Сэм чуть усиливает нажим на поясницу и проталкивает колено между ног, Дин позволяет уронить себя на мятые простыни. Ни с одной девушкой не получалось провернуть этот фокус, не разрывая жадного поцелуя, а сейчас — совсем просто. Только Дин уж точно не девушка — с ним не надо сдерживаться. От осознания этого сердце заходится в груди и голова становится такой легкой, какой, наверное, не бывала никогда. — Как ты хочешь? — выдыхает Дин. Сэм в жизни не слышал ничего сексуальнее. — Сейчас — как угодно, — честно признается он. Ответный смех — тихий, хриплый, сладкий — ввинчивается в позвоночник, напрочь сбивает дыхание. Сэм чувствует эту вибрацию губами, пока оставляет на горячей коже яркий засос — никак не может себе отказать. — Раздевайся, Сэмми, — Дин тянет вверх его футболку, — я не собираюсь тут в одиночестве сверкать членом. Умеет же подбирать аргументы. Сэм садится на пятки, стаскивает с себя футболку, уже тянется к ремню джинсов и вдруг замирает, зависает на середине движения. Он впервые позволяет себе смотреть, и — ох! — это намного горячее любого из самых жарких его снов. Стараясь ощупать взглядом каждый дюйм блестящего от испарины тела, Сэм запоминает эту картинку на будущее. Черт знает, с чего ему вдруг сегодня выпало такое счастье, и захочет ли Дин повторения, поэтому он пытается ухватить как можно больше: бесстыдно раскинутые ноги, четкие очертания возбужденного члена под боксерами, блядскую дорожку на рельефном животе, напряженные соски, каплю пота, стекающую от ключицы по татуировке, наливающийся цветом засос, припухшие губы, насмешливый прищур самых красивых на свете глаз. — Налюбовался? — мягко тянет Дин, щелкая выключателем настольной лампы и приподнимаясь на локтях. — Дай теперь и мне посмотреть. При свете картинка перед глазами обретает полноценный вес, взрывается сумасшедшими фейерверками — Сэму почти больно смотреть на него такого. Горячего. Возбужденного. Растягивающего свои порнушные губы в улыбке, которую раньше могли увидеть только самые классные девчонки. Сэм не девчонка, и у него как-то совсем уж некрасиво дрожат руки, пока он пытается справиться с ремнем и джинсами. Дин не торопит — ощупывает жадным взглядом, медленно слизывает каплю пота, смачивает слюной губы. Ждет, позволяя Сэму сполна прочувствовать всю значимость момента. Он не был таким терпеливым ни в одном из снов, и осознание реальности происходящего как-то в раз отрезвляет, приводит в чувство. И снова все становится простым и легким. Не колеблясь больше, Сэм стаскивает джинсы вместе с трусами, скидывает их на пол. Так же уверенно стягивает с Дина боксеры, кожей впитывая его тихий выдох. Руки ложатся на напряженные бедра настолько правильно, будто им там самое место. Будто Сэм всю жизнь провел, мягко лаская эту восхитительную на ощупь кожу. Прижиматься всем телом друг к другу при такой жаре — не самая лучшая идея, но у Сэма есть пара мыслей на этот счет. У него вообще очень много фантазий и преступно мало возможностей для их реализации. Так что он решает использовать подвернувшийся шанс по максимуму — наклоняется вперед, ловит ошарашенный взгляд Дина, подмигивает, а затем просто берет и накрывает губами шелковистую головку. Господи, ни один сон не мог подготовить его к этому потрясающему сладковато-терпкому привкусу! Сэм несдержанно стонет от удовольствия, пропуская член чуть глубже в горло, и чувствует, как под его руками встряхивает Дина. — Блядь! Что же ты… Давай, да, да. Еще, Сэм, ну! — голос у Дина ломается, рвется на середине выдоха. Красивый до невозможности. Сэм и хотел бы его послушаться, правда, но от желания проследить языком дорожку от тягуче-сладкой капли у самого все сводит внизу живота. Он тщательно облизывает толстую вену, цепляет губами уздечку и только потом снова берет в рот. Дин выгибается, стонет хрипло, бьет кулаком по матрасу — такой отзывчивый, хоть плачь. И Сэм действительно смаргивает с ресниц пару крупных капель — то ли пот, то ли член вошел слишком глубоко в горло, черт разберет. Хорошо аж до звона в ушах. Так правильно. Дин не дергает за волосы, не трогает его совсем — хотя мог бы, конечно, зараза. Только стискивает с силой кулаки, дрожит всем телом, толкается навстречу бедрами, и это все — намного больше, чем Сэм когда-либо мог бы заслужить. Он уже совсем не щадит свое горло, старается держать четкий ритм, хочет успеть, словить, почувствовать каждый оттенок этого удовольствия. — Не могу больше. Сэм, Сэмми, не могу… Слова обрываются то ли всхлипом, то ли задушенным стоном, и Сэм крепко прижимает язык к полюбившейся вене, словно всем телом чувствуя легкую вибрацию. Сглатывает раз, другой, третий — вкус плотно оседает на рецепторах, кружит голову, вынуждает снова застонать. И если бы Дин не запустил пальцы во влажные волосы, требуя приподняться, Сэм бы так и кончил, мягко обхватывая его опадающий член губами. Ему сейчас так легко, так сладко и хорошо. Но Дин — парень честный, любит так, чтобы по-справедливости. Он настойчиво тянет Сэма выше, сразу целует — конечно, конечно целует! — слизывая собственный вкус с припухших губ. Смотрит широко раскрытыми глазами, словно никогда прежде не видел. Словно тоже запрещал себе замечать. Горячей рукой скользит от шеи вниз по телу настолько медленно, что Сэм не уверен, дождется ли. — Мне и так… много, — едва слышно выдыхает он, снова залипая взглядом на блестящих губах. — Даже подрочить не дашь? — приподнимает бровь Дин, царапая ногтем тазобедренную косточку. У Сэма дергаются бедра, темнеет в глазах, и это уже точно от жары — он в жизни не был настолько чувствительным! Дин выдыхает смешок прямо в губы, а потом вдруг наваливается на грудь, целует жадно, почти отчаянно, и сжимает уверенной ладонью член. Кажется, Сэм пытается научиться кричать в поцелуй. Кажется, он слишком сильно стискивает плечо Дина. Кажется, он прямо сейчас на хрен умрет от тягуче-искрящейся волны, прошедшейся по всему телу. У Дина нереально умелые пальцы. То, что он ими делает, нужно запретить на законодательном уровне в каждом из пятидесяти штатов, господи. Сэм отлично знает свое тело, способен довести себя до поистине крышесносного оргазма, но он в жизни еще не скулил на одной ноте, не чувствовал дрожи буквально в каждом мускуле и не извивался весь от обыкновенной дрочки. Хотя какая она, к черту, обыкновенная? Дин не дает потеряться в сладком оргазме — продлевает удовольствие до совсем уже запредельного уровня. Чередует сильные, жесткие прикосновения с ласковыми, мучительно-медленными. И Сэм давно бы уже умолял его, честно, только не может выдавить из себя ничего, кроме жалкого хныканья, перемежающегося с задушенными поцелуями стонами. Даже просто позвать по имени не успевает — Дин давит на чувствительное место под головкой и резко прокручивает кисть, вынуждая захлебнуться совсем уже стыдным криком. От удовольствия не то что звездочки — все те же пресловутые фейерверки взрываются перед глазами. Все тело крутит, вынося на новые и новые витки, хотя Дин просто мягко водит рукой по члену, выдавливая на пальцы последние капли. Смотрит все так же пристально. Еще не насмотрелся? До смешного сильна потребность прошептать пространную благодарность, но Сэм прикусывает язык — не хочет получить в челюсть и свалиться на жесткий пол. Ему слишком хорошо вот так лежать с Дином на одной подушке, почти касаясь его носа своим. Жарко, конечно, но хорошо. — Как давно? — голос у Дина звучит настолько хрипло, словно это он только что срывал после минета глотку. А вот и тот самый вопрос, на который всю неделю пришлось придумывать правильный ответ. Но сейчас Сэм и половины не помнит из своей заготовленной речи. Да и к черту все те объяснения. Кому они теперь нужны? — Очень давно, — коротко пожимает плечами он. — Всегда, наверное. Дин на секунду прикрывает глаза, взмахивая своими длиннющими ресницами, а потом совершенно невесело усмехается. — Дурак. Не собирался ведь говорить? Сэм отрицательно мотает головой, от чего мокрая челка падает на глаза. Такая глупая детская привычка — от недосыпа вернулась, что ли? Дин почему-то не спешит язвить на этот счет, просто аккуратно заправляет прядь за ухо. Взгляд у него настолько теплый, каким много лет уже не был. Сэм и не мечтал снова его увидеть. — Дин, а ты не… Ты нормально? Не слишком? — Формулировка совсем корявая, но мысли в голове ползают неохотно, никак не получается собрать их во что-то стоящее. В ответ тот закатывает глаза и фыркает, будто для него заниматься сексом с братом, а потом валяться практически в обнимку — это обычный пункт в недельном расписании. Сэм внимательно вглядывается в его лицо, но никак не может отыскать ни намека на браваду. Как мастерски Дин научился врать. На щеку ложится обжигающе горячая ладонь, а глаза вдруг оказываются настолько близко, что при желании Сэм может пересчитать каждую крапинку в яркой зеленой радужке. — Я тоже, ладно? — тихо говорит Дин и, видя, что Сэм хмурится, не въезжая совсем, добавляет: — Тоже очень давно. Сэм все еще не понимает. Не позволяет себе понять. Потому что если начать искать смысл в этих трех словах, то додуматься можно до многого. А Сэму нельзя о подобном думать. Нельзя мечтать, нельзя смотреть, нельзя надеяться на совершенно нелепую и такую остро-необходимую взаимность. Только сердце уже с удвоенной частотой колошматит о грудную клетку, а губы отвечают Дину без всяких слов, утверждают свои права, показывают, как им хочется, как нужно. Места между телами не остается совсем, и снова убийственно жарко, и нечем дышать, но Сэм плевать хотел на подобные мелочи. Просто с утра он пойдет и снимет нормальный номер с работающим кондиционером. Или сразу позволит увезти их в тот самый отпуск, где бы Дин ни собирался его провести. Заслужили же, все-таки. Заслужили.