со сле(з/д)ами

почему-то уже непривычно сидеть в объебанной квартире, где тараканы под руки, под пальцы лезут, прям под кофту серёжи его полосатую изощряются, пытаются спиздить пару дешёвых сигарет, и так спизженных у кого-то по придумке, но на деле купленные киром. прям так холодно и неприятно, а временами обдаёт той другой зимой, отбившейся катаниями на картонке с горы по снегу; мелко-мелко обжигает внутренности, перекатываясь от ступней до неприятно ощутимых колючек где-то символически в сердце. вместо руки кира сейчас в руках сигарета, слишком тяжёлая, будто тараканами напичкана, а испугом подсолена, слёзы может быть. тяжёлый и его взгляд, пытающийся противостоять попыткам согнуться и скрыться под ресницами, перейти в спящий режим и проснуться по касанию. не хочется оказаться в приятных воспоминаниях, иначе разъебется об это проснутие, обнаружив продутую сквозняком, проникшим из всех щёлочек, поясницу. подоконник мог бы грозиться обвалиться вниз, далеко-далеко вниз по соседям, кому-то на голову и крысам на потеху, но только ели ощутимо прогибается под весом двух тощих человек. удивительно, видимо, и впрямь не так крепок. и сразу терпкость на языке перекатывается, сглатывание и опущение головой, привязанным за ноги к дереву, в воду. кир выглядит не менее потрёпанным, решается только ерошить волосы серёжи, да пиздеть поменьше. отлипать от акумы не хочется, руку отлепить не может: то ли жвачка, то ли суперклей, то ли бошку пора намекнуть помыть. на похуях затягивается, руки не отрывая, у себя такая же вроде. было только стыдно ответно смотреть в неспящие, многострадательные зелёные. естественная усталость раскладывается и укладывается на лице серёжи, заставляя слёзы подступить и лишиться места обитания таких обычных карих глаз. хотелось влепить себе пощёчину, всосать в себя эти капли, пытаясь закосить под спанч боба. серёжа отрывается от фантомного покалывающего только в пятках, а в районе сердца ножом рядом полосы оставляют, пытаясь навязать образ зебры, заполнив всё только чёрными полосками. очередной чёрной полосой в жизни, которая никак не равно белым полосам. ощущает он несправедливость, особенно когда разрешает черноте отпечататься последующим следом от затушенной сигареты об свою же руку. упрячет это за длинным широким рукавом в полоску. кажись, таракану не удалось залезть туда и отложить потомство. тяжело отыгрываться на себе у кого-то такого же заёбанного на глазах. понимание и осуждение уже образовали такую привычную смесь, что будь это смесь спермы и мочи — всё равно бы обзавелась принятием. почему-то отсылается в самую тёплую зиму, опираясь на холодную стеночку. не продувает пока. щели подоконника кажутся привлекательными обоим, пытаясь изогнать внешних тараканов. капризные и отчего-то не пропитываются больше паразитирующим осуждением. они и сами пытаются выбраться из цикла, временами отвлекаясь на внешние полоски, а не внутренние. изнутри нужно вычистить метлой-психотерапевтом мусорку-разум с теми метафорическими тараканами, которые почему-то ощущаются топающими внутри черепа. их подкармливают помоями или еда со временем портится, даже если её не настолько много и скоропортить её желания как такового нет. в голову словно специально вплетают тараканов, присыпают бессмысленными страхами-мухами и жужжат комарами о том, что как раньше, уже не будет. сам себе фукает, курсед только поддерживает. волосы у серёжи совсем ломаются под его пальцами. не признается себе, что хотелось бы себе так с позвонками своими. чужие бы тоже подошли, исключительно по разрешению и заранее. пепел с сигареты не летит на подоконник, капризный… сука. досадно, но страдает только пол, а импровизированная пепельница из расписанного какими-то национально-невычурными символами блюдца стоит чисто для галочки в графе «хороших хозяев». с него как раз полноценно обедали-ужинали бутербродами, где курседу в погоне за исполнением общих желаний, обожгло пальцы блюдцем. бутерброд, оставшись холодным вокруг адищенско-горячих росписей, только подчеркнул чёрное чёрным, нарисовав незамысловатый крестик, как ничего не осознающий ребёнок. словно хотелось сказать маме двусмысленный комплимент по типу «земля тебе пухом», что во взрослом возрасте даже не всегда сможет вырваться у её могилы. испрошено уже пару раз попытаться ещё нагреть бутерброд, заставляя обжигать и обжигаться ради минутной радости поглощения. можно было просить накапать на сыр крысиный яд, всунуть туда таблетку, подрочить и сказать, что это был майонез, но воздержалось. не сумелось вырваться, потому что микроволновка при упорствах кира под руководством серёжи смогла выдать нужный результат, хоть как-то подсластив этот организованный вечер пиздострадательных тараканов, пляшущих под треки 21-го года на айфоне. при таком раскладе безнадёжно надеяться на машину времени, даже если все поголовно сойдут с ума, проникшись уважением к тому году. всё равно придётся оставаться на ногах, уже отсиженных в неудобной позе на подоконнике, отёкших, сводящих судорогами по ночам, когда будят так, спасая от кошмаров, вгоняя в ещё больший ужас. утешается-сглаживается тем, что худшее ещё впереди, но не захлёстывает сейчас. теперешнее — исповедь друг перед другом. потому что можно, потому что снова вместе, даже если разделено клубами дыма и кашлем от него же. кир может удерживать трясущимися руками над серёжей нимб либо же корону, назначая самым важным и единственным не-дружески-родным, ощутимо душой и скребком по душе. ещё чуть-чуть и головной убор потянет за собой и так выпадающие волосы, пытаясь умудриться напомнить акуме неудачную стрижку, но тут затянет основательно. они не будут даже по рукам ползти, останутся на подоконнике копной, кучками или пучками. поэтому серёжа сейчас не канючит, не предлагает выгоды с себя даже, а предложение выпить утопилось в бесконечном цикле сближения-отдаления. белка в колесе, пашущая на утеху кому-то там в каком-то там парке, лишь бы потыкали в неё пальцами, полюбовались и съебались поскорее. последнее — то, чего правда хочется белкам. или хомячкам. один хуй, небольшие и крутятся в колесе. всё забава. серёжа смог выжить и не умереть по случайности от задницы судьбы, севшей на него по чистой случайности. случайность, ага. чёрная зебра. очередная попытка оторвать руку от его по-родному соломенных волос всё же увенчалась успехом. ему не хочется завязывать с чем-то мнимым, хочется заняться не собой, а тем, который перед собой. всегда хотелось, когда не рядом и когда этому перед собой до тебя не было никакого дела. так хотелось казаться. ощущения другие. всё не то, чем казалось, какое бы тошнотворное словосочетание не выдавало горькость надумок и как не прислащало бы реальности, лепя их без разбора в одну, вызывая бурю эмоций. захватить бы серёжу в это кольцо-колесо заново, запечатать же только для себя, отдаляя всех остальных, приближаясь ближе близкого-ближнего. хочется видеть как тараканы бьются о стенки головы, пытаясь захватить контроль, пока акума только с его насекомыми смешивается, наглухо забивая гвозди в крышку гроба своих. это истинное желание. снова быть близко-близко, изводя себя только сном в разных квартирах, и то не факт, что хотелось бы спать не по дискорду или вовсе ложиться по разным квартирам, не прибегать среди ночи друг к другу в номер, не проситься сдвинуть односпальные в двуспальную. хотелось снова всё это провернуть, изворотливо окунуться вместе в эту паутину, присыпая всё искренне сокрытой ненаигранной заботой, даже если на первом месте будет гореть табличка «не сближаться». гораздо важнее сейчас увидеть глазами перед собой знаки-признаки, что «не проебаться» намного важнее и правильнее. только в голове снова тейки 21-го, будто не учащие ничему: ни ценить, ни не отдаляться. пытается приблизиться и прикоснуться губами, вместо этого поджигает одну на двоих, не осознавая куда делась та сигарета, что секунду назад была в руках. иступилась, исчезла и растворилась, будет втоптана босыми ногами серёжи в пол. такая дурость, позволяющая прочувствовать холод и подхватить температуру на двоих. эта сигарета тоже выглядит потрёпанной жизнью, обцелованной неприятными насекомыми и обточенной страдательными регулярными забываниями в сырости. отвратно, под ситуацию, не для страданий, только смирения. успела просто отсыреть за короткий срок. обплаканная и слезливая. акуму снова окидывают взглядом. схожести и различности: он тлеет, а ей только предстоит через себя влажную переступить. в их головах могла бы быть только смирительная рубашка, но мигом превращается в какую-то белоснежную простынь из отеля, где желтоватые пятна в глаз бросаются не сразу, а спустя придирчивых пару осмотров после соитий. душами или телам — одно и то же, всегда почему-то так воспринималось. обернуться бы в простынку с односпальной, вторая односпальная тоже не обделена. всё, мысленно они снова двуспальная в простынях. дешёвый дофамин от улыбчивого и тихого простынного утихает. только тогда хочется глазами обыскать однушку на наличие какой-нибудь верёвки, даже шнурки на обуви могли бы подойти, большие шансы прям без мыла, не про мытьё, но можно было бы в ванной. плесневели бы, сливаясь с её цветом, переосмысляя бытие, перемолотое в кашу из всего потайного и слишком явного, не заслуживающего доверия. связать руки хочется серёже даже до того, как пытается отобрать себе сигарету, сопротивляясь обоюдности курения только с его рук. связать, обязательно некрепкий бантик в кольце, чтобы показать для него шутливо «его же девчоночью натуру». пиздецово улыбается, корчась от непонятной боли. типа душа болит, ощутимость могла описываться так, но хотелось больше окраски, описания, яркости, чтобы не так кололо желание акумы в самостоятельность хотя бы здесь. не жалеет принять правила обоюдных пиздостраданий, выстраданных из расстояний, превосходящих от номера до номера, от квартиры до квартиры. можно было пиздострадать в обнимку на потёртом, заселённом клопами диване, но даже немота словами для «поговорить» отбивается о стеночку, ударяя в тараканов. можно было устроить импровизированный теннисный корт, дать каждому по ракетке и пытаться выиграть друг у друга желание акумы, спросить бы только самого серёжу о том, чего он хочет. молчание пленит неизвестностью, непредсказуемым ходом. допустим, разденется курсед сейчас догола, то что за этим последует? но в голове ни желания стянуть с тебя одежду, акума тоже остаётся одетым, даже мысленно укутывает его во всё самое тёплое, а не распиздяйское. но и атмосфера в мыслях не потрёпанная вредителями: ни единой потёртости, из щелей не дует, микроволновка исправна, а пепельницы и вовсе нет, как и пагубных сигарет. антуражные пиздострадания хороши. исключительно, чтобы заменить лимит в тысячу слов о том, как же тяжело было друг без друга рядом, потому что серёже это уже за гранью. не вежливые тараканы, а черви будут управлять этими негодничествами-откровениями. может, это гусеницы, у которых будет шанс превратиться хотя бы «на три из десяти» по красоте бабочек. не факт, что для курседа этого будет достаточно. опять тараканы разговаривают, вылезая через уши. в чужой голове вставками проявляется желание стянуть на чьих-то руках верёвку, обсыпая последующими синими поцелуями, не касаясь губами, чтобы точно сохранить хоть какое-то расстояние, для себя скорее. можно-можно только непрямыми случайности, никак нельзя намеренностями-упрямостями. серёжа сам почему-то протягивает руки, держа сигарету в зубах. отвоёванная, почему-то сыреющая от почему-то прозрачных солёных детей изумрудов. — вяжи, — упрямости-намеренности, прямые неслучайности вырываются со всей приложенной силой. пытается окупиться, — вяжи без мыла. можно шутливо было намекнуть на его шею, так пришлось бы вместо верёвки подставлять свои губы, и так накидывая петельку. такую душновато-непозволительную, удушающую в пару раз больнее обычно. опыта не было, но знает, что ощущается именно так. ему бы и ощущалось в ответ. демонстративность и показушность захватывают от одного к другому, пробегаясь туда-обратно по рукам, слегка коснувшимся других рук. взгляд пытается уйти вверх, натыкаясь на осыпающийся на голову потолок. ещё страшнее отвести глаза в сторону и увидеть те самые. страшно улыбнуться, будучи сочтённым и впрямь за психа, а не только по никам. дым успевает пройтись по лёгким один малюсенький разочек, ударяя куда-то в тошниловку, вызывая головокружение. приходится безучастно в параде негативизма отлучиться и затушить о сам подоконник, но не дав оказаться в импровизированной пепелке со всеми остальными. эту сигарету хотелось выделить, наделить несуществующими качествами: искренней добротой, взаимностью, справедливостью и, пожалуй, оправданными ожиданиями. выжданное-выстраданное, театрально выдержанное подходит к концу. всё до невозможности согласованно и втянуто по самых мерзких тараканов каждого из них, воспевая оды былым временам, коря себя за проёбанные, пока рано обсуждаемые следующие. иллюзорная радость и неподдельная эйфория от всех спланированных проживаний без слов охватывает каждого, прося покориться. корятся. экстаз спадает как только у каждого на шее по затянутой петле, оповещающей, что пиздострадания кончаются на ноте первых синеющих отметок на шее.