Будьте добры, умереть на моём операционном столе.

      Антон шёл по тёмному лесу. Густые кроны деревьев не пропускали лунный свет, и чем дальше он углублялся в чащу, тем темнее становилось вокруг. Казалось, что сама тьма сгущалась вокруг него.       Время от времени он слышал странные звуки: то ли это был шорох листьев, то ли шёпот духов леса. Антон чувствовал, что за ним кто-то наблюдает, но не мог понять, кто или что это.       Внезапно он услышал голоса. Они доносились откуда-то издалека, но были настолько отчётливыми, что казалось, будто они звучат прямо у него в голове. Голоса то затихали, то становились громче, и Антон никак не мог разобрать, о чём они говорят.       Он остановился и прислушался. Голоса продолжали звучать, но теперь в них слышался какой-то странный шум. Это был не просто шум деревьев или ветра, это был какой-то другой, непонятный звук.       Антон решил вернуться назад, но чем больше он пытался найти выход, тем больше запутывался. Деревья вокруг него казались одинаковыми, и он никак не мог понять, в какую сторону ему идти.       Наконец, раздался, оглушительный вороний крик, птица села на ветку и, стала изучать новоприбывшего путника в их края, ее алые глаза смотрели в самую душу и, от этого если честно становилось не по себе.       — Где я?       Пересилив себя, решил спросить Антон у птицы и в ту же секунду понял, каким идиотизмом он занят, разговаривать с вороной, совсем что ли крыша поехала? Позов бы наверное ржал три дня и три ночи, если бы узнал о таком. Хотя Антон бы смерился и с этой участью, если бы Димка смог ему помочь, но ни его, ни других признаков, живых человеческих существ здесь и подавно не было.       Антон почувствовал, как страх начинает охватывать его. Он понимал, что заблудился, и что тьма вокруг него становится всё более зловещей. Он попытался вспомнить, как он сюда попал, но все его мысли путались, и он не мог сосредоточиться. Внезапно он увидел впереди слабый свет. Это был огонёк, мерцающий среди деревьев. Антон направился к нему, надеясь, что это поможет ему выбраться из леса.       По мере приближения, к заветному пламени, внутри разгоралась надежда, что сейчас ему удастся встретить кого-нибудь живого и, желательно, знающего эти ему, ранее, никогда не веданные дебри. Вот только когда Шастун попал на опушку, он понял, что кажется, его здесь примут не в добром здравии, скорее в виде шашлыка!        Маленький огонек, который оказался нихрена не маленьким, превратился в огромный полыхающий костер. Его языки пламени вздымались высоко в ночное небо, освещая всё вокруг ярким, зловещим светом. Вокруг костра танцевали фигуры, которые Шастун не мог разобрать. Были ли это люди, призраки или черти — он не знал, но одно было ясно: эти существа, ростом не выше четырехгодовалого ребенка, явно прибывали здесь с недобрыми намерениями.       Их кожа была бледной, как лунный свет, и светилась в полумраке. Глаза горели красным огнем, словно угли костра, и смотрели прямо на Антона. Их движения были плавными и точными, словно у хищников, готовых к прыжку. Антон почувствовал, как его сердце забилось быстрее, а дыхание стало прерывистым.       Рациональность и последние остатки адекватности били в колокола и кричали, что Антону нужно уматывать отсюда куда подальше, пока ноги целы. Но куда ему было бежать? Опять в глубь леса? Но зачем? Что ему там делать и как быть дальше? В этих раздумьях он пребывал несколько секунд, пока не решился на, казалось бы, самый неадекватный поступок в своей жизни. Спрятавшись за деревом, которое прикрывало его полностью, он решил приглядеться к этим неизведанным существам.       Те, не замечая его, продолжали свое шествие вокруг костра. Они двигались синхронно, словно подчиняясь какому-то невидимому ритму. Их монотонное пение, непонятная песенка, которую они напевали себе под нос, напоминала ритуал. Слова звучали на древнем языке, который Антон не мог разобрать, но в нем чувствовалась какая-то зловещая сила.       Внезапно одно из существ подняло голову и посмотрело прямо на Антона. Его глаза сверкнули красным огнем, и Шастун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Существо начало двигаться в его сторону, его шаги были легкими и уверенными. Антон замер, не зная, что делать.       В этот момент из-за деревьев выскочили еще несколько фигур. Они окружили Антона, отрезая ему путь к отступлению. Их красные глаза горели яростью, а движения были быстрыми и смертоносными. Шастун понял, что попал в ловушку.       Но вдруг из-за деревьев раздался громкий вороний крик. Существа замерли, а затем начали отступать, словно испуганные чем-то. Антон повернулся и увидел огромного ворона, как ему показалось, того же ворона, что и ранее, сидящего на ветке над его головой. Он был необычайно красив и могущественен, его крылья были расправлены, а клюв и когти блестели в ночной темноте.        Казалось, что он безмолвно, повелевает, существам, отпрянуть от своей новой добычей. И кажется, его эти чудики воспринимают всерьез его голос.       Антон не мог оторвать глаз от этого величественного создания. Его перья были черными как смоль, с легким металлическим блеском, словно они были отлиты из оникса. Ворон сидел на ветке, слегка наклонив голову, и его глаза пристально смотрели на Антона, как будто он мог видеть его мысли.       Шастун почувствовал, как его страх начинает сменяться любопытством. Он сделал шаг вперед, и ворон слегка расправил крылья, словно предупреждая его не подходить ближе. Антон остановился, не зная, как реагировать.       В этот момент ворон раскрыл клюв и издал еще один громкий крик. Существа, окружавшие Антона, вздрогнули и начали отступать еще дальше, их движения стали неуверенными и замедленными. Антон почувствовал, как напряжение покидает его тело, и он начал осознавать, что ворон пришел ему на помощь.       Ворон снова раскрыл клюв и закаркал, словно подзывая кого-то. Из-за деревьев выскочили еще несколько воронов, которые присоединились к первому. Они начали кружить над головой Антона, издавая громкие крики и хлопая крыльями.       Существа, окружавшие Антона, начали пятиться, их глаза наполнились страхом. Они начали исчезать в темноте, растворяясь в ночи. Антон стоял неподвижно, не веря своим глазам.       Внезапно вожак вороней стаи опустился на плечо Антона, его клюв слегка коснулся кожи. Шастун почувствовал легкое покалывание, но не испытал боли. Ворон посмотрел на него своими пронзительными глазами и издал тихий, успокаивающий звук.       Антон почувствовал, как его сердце начинает биться ровнее, а страх уходит. Он поднял руку и погладил ворона по голове. Птица слегка наклонила голову и закрыла глаза, наслаждаясь прикосновением. Но вдруг его крылья вновь расправились, и ворон взлетел в небеса, медленно удаляясь от Антона. Он парил в воздухе, словно тень, его силуэт становился все меньше и меньше, пока не исчез за горизонтом. Антон стоял, глядя вслед птице, чувствуя, как его сердце наполняется тоской и желанием следовать за ней. Но внезапно ворон остановился, словно почувствовав его мысли. Он издал каркающий звук, похожий на приглашение, и Антон понял, что должен идти за ним.       Собравшись с духом, он начал двигаться вперед, следуя за вороном. Его путь был освещен лунным светом, который пробивался сквозь облака, создавая таинственные узоры на земле. Вокруг него царила тишина, нарушаемая лишь шорохом листьев и пением ночных воронов, по всей видимости собратьев, своего главаря.       Лес вокруг словно затаил дыхание. Антон ступал за парящим вороном, и каждый его шаг отдавался в ночной тишине глухим эхом. Луна, прятавшаяся до этого за плотными кронами, вдруг выглянула из-за облаков, и её серебристый свет заструился сквозь ветви, выхватывая из мрака причудливые силуэты замшелых валунов и корявых корней, переплетённых в неестественные узоры.       Ворон летел неспешно, то опускаясь низко, так что Антон слышал шелест его маховых перьев, то взмывая вверх и превращаясь в чёрную звёздочку на бледном небосводе. Воздух постепенно становился влажным, напоённым запахом мха, прелой листвы и чего-то ещё — свежего, ледяного, словно сама зима спрятала свои объятия в этом глухом углу чащи.       Антон перестал понимать, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, целая ночь. Или всего лишь мгновение — такое часто случается во снах, которые помнят больше, чем явь. Его ноги утопали в мягком ковре из опавших листьев, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Усталость наваливалась свинцовой плитой, но ворон то и дело издавал короткое карканье — резкое, словно щелчок хлыста, — и Антон вновь заставлял себя идти.       А потом деревья расступились.       Не плавно, не постепенно, а внезапно — словно невидимая рука отдёрнула занавес. Антон вышел на поляну, и воздух ударил ему в лицо тысячей холодных брызг. Он зажмурился, а когда открыл глаза, замер, забыв, как дышать.       Водопад.       Он не был огромным — всего несколько саженей в высоту, — но в этом месте он казался вратами в иной мир. Струи падали с каменного уступа, окутанного седым мхом, и разбивались о груду валунов внизу, превращаясь в облако мельчайшей водяной пыли. Лунный свет преломлялся в каждой капле, и воздух вокруг водопада искрился и переливался, словно сотканный из россыпи алмазов. Вода была черна, как оникс, но в глубине её, там, где падение струй взбивало пену, вспыхивали голубоватые зарницы — то ли отблески луны, то ли что-то иное, не подвластное законам обычного света.       Шум воды наполнял поляну низким, ровным гулом, похожим на древнюю мантру, которую повторяет сама земля. Но сквозь этот гул Антон вдруг различил иное — тонкий, тягучий голос. Он плыл над водой, обволакивал, проникал под кожу, заставляя волоски на руках вставать дыбом не от страха, а от странного, почти болезненного наслаждения.       «А река широкая, как моя душа…»       Антон перевёл взгляд налево, туда, откуда доносилось пение, и сердце его сначала пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.       На плоском камне у самой кромки воды сидела девушка. Она была босая, её длинные, невероятной белизны волосы спускались до самой талии, влажные и тяжёлые после водяной пыли. Тонкая рубаха, сотканная из серого полотна, сползла с одного плеча, обнажая бледную, фарфоровую кожу, на которой дрожали капли, как слезы. Она не обернулась, продолжая напевать, и её голос то взлетал вверх, вслед за брызгами, то опускался в низкий, грудной регистр, где слышалась древняя, первобытная тоска.       «В сердце утопила, в танцы унесла…»       Её пальцы, тонкие и длинные, рассекали воздух перед собой, словно дирижируя невидимым оркестром. Или, возможно, она чертила знаки — те, что не стереть ни водой, ни временем.       Антон не мог двинуться с места. Не потому, что боялся — хотя страх всё ещё сидел где-то глубоко в позвоночнике, — а потому, что любое движение казалось кощунством. Словно он стал свидетелем таинства, которое не предназначено для человеческих глаз. Ворон сел на ветку старой ивы, склонившей свои плакучие ветви к самой воде, и замер, не сводя чёрных глаз с девушки.       «Ночью у костра — и мы тут до утра…»       Она слегка качнулась вперёд, и лунный свет скользнул по её лицу. Оно было прекрасным той пугающей красотой, что заставляет забыть обо всём на свете. Острые скулы, чуть раскосые глаза, тонкие губы, изогнутые в полуулыбке. Белые, почти прозрачные брови. И в каждом её движении, в каждом изгибе шеи, в том, как она запрокинула голову, подставляя горло лунному свету, чувствовалось нечто звериное, хищное, но одновременно до боли манящее.       «Унеси, неси, неси, меня река…»       Вода у её ног закружилась маленьким водоворотом — будто сама река откликнулась на зов. В глубине этого водоворота Антону померещились чьи-то глаза, но он моргнул, и видение исчезло.       «Босиком по полю, нас щекочет роса…»       Девушка наконец повернулась. Это было не резкое движение, а плавное, кошачье, от которого влажные пряди взметнулись, и на мгновение скрыли её лицо. А когда волосы упали обратно, Антон увидел её глаза. И сердце его ухнуло вниз, в ледяную пучину.       Эти глаза не были человеческими. Светлые, янтарно-зелёные, с вертикальными зрачками — они сверкнули в полумраке точно два болотных огня, и в глубине их плясали те же голубоватые зарницы, что и в водах водопада. «Лисьими омутами» — именно так, иначе не назвать. В них не было ни тепла, ни злобы, ни страха. В них была бездна. И Антон понял вдруг, что смотрит в глаза существу, которое старше этих деревьев, старше этой луны, возможно, старше самой земли.       Девушка улыбнулась. Улыбка обнажила ровные белые зубы — чуть более острые, чем следовало бы. — А ты со мной на небесах, буду я в твоих мечтах, — произнесла она, и её голос теперь звучал не как песня, а как заклинание, каждое слово врезалось в сознание раскалённым клеймом.       Она поднялась с камня — медленно, грациозно, каждое движение текучее, словно у неё не было костей. Рубаха упала с плеча ещё ниже, но девушка не обратила на это внимания. Её босые ступы ступили на влажный песок, и на мгновение Антону показалось, что на песке не остаётся следов — только лёгкая рябь, как на воде. — Но не верь картинке, — продолжила она, наклонив голову к плечу, и её белые волосы заструились водопадом, вторив настоящему водопаду за её спиной. Её лисьи глаза сузились, и в их разрезе мелькнуло что-то древнее, голодное, игривое одновременно. — Я не киса. Я лиса.       Последнее слово повисло в воздухе, и оно было не просто словом. Оно было признанием. Предупреждением. Вызовом.       И в тот же миг ворон — тот самый, чёрный, величественный — взмыл вверх с такой стремительностью, словно его выстрелили из лука. Его крылья с силой ударили по воздуху, и этот звук — хлопок, похожий на выстрел, — разорвал тишину поляны. И в ответ на этот хлопок, словно по сигналу, из чащи со всех сторон посыпались те самые существа. Они выскакивали из-за каждого ствола, из-за каждого куста, вытекали из-под земли, точно чёрный дым. Бледные, с горящими алыми глазами, ростом не выше четырёхлетнего ребёнка, но их было так много, что они заполонили всю поляну. Десятки. Сотни. Их красные глаза горели во тьме, как россыпь углей, и все они смотрели на Антона.       Девушка-лиса осталась стоять на месте, но её улыбка стала шире — и в ней уже не было ничего человеческого. — Беги, — прошептала она, и в этом шёпоте слышался смех. — Или не беги. Мне всё равно. Им — нет.       Существа бросились вперёд. Антон не успел испугаться. Не успел даже вдохнуть. Чьи-то холодные, цепкие пальцы вцепились ему в руку, кто-то толкнул в спину, кто-то схватил за край куртки. Их прикосновения были ледяными, но не болезненными — скорее, неизбежными, как течение реки, которое подхватывает щепку и несёт её, не спрашивая согласия. Они не нападали. Они гнали. Вперёд, прочь от водопада, прочь от девушки с лисьими глазами, которая стояла на берегу и тихонько смеялась, провожая его взглядом. Её смех переливался вместе с водяной пылью и растворялся в шуме падающей воды.       Антон бежал. Не помня себя, не разбирая дороги, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу, а корни норовят скрутить щиколотки. Существа гнали его — неслышно, но неумолимо. Их ледяные пальцы то хватали за одежду, то исчезали, подгоняя вперёд одним лишь своим присутствием. Красные глаза мерцали между стволов, как сигнальные огни беды, и их было так много, что казалось — весь лес ожил, превратился в единый смотрящий, дышащий, жаждущий зрачок.       Лёгкие горели. В боку кололо так, словно туда загнали раскалённую спицу. Антон спотыкался, поднимался, снова бежал, уже не понимая, куда и зачем. Ворон исчез. Девушка с лисьими глазами осталась далеко позади — или нет, может быть, она всё так же стояла у воды и смеялась, и этот смех догонял его быстрее, чем он сам убегал. «Беги-беги-беги-беги», — пульсировало в висках в такт ударам сердца. Шаг. Ещё шаг. Ещё.       А потом ноги просто отказали. Это случилось на поляне — точнее, на клочке земли, который сам назвался поляной, потому что деревья расступились ровно настолько, чтобы Антон мог рухнуть лицом в прелую листву, не врезавшись лбом в ствол. Он упал на колени, затем на четвереньки, ладони увязли во влажном мху, пальцы судорожно вцепились в землю, словно она могла удержать его, спасти, вытянуть из этого кошмара.       Существа настигли его мгновенно. Они не набросились — нет, они просто замерли вокруг, сомкнув кольцо. Бледные лица, красные глаза, детские тела, в которых не было ничего детского. Они дышали — если это можно было назвать дыханием, — и их выдохи стелились по земле холодным, спёртым туманом. Антон поднял голову. Силы покинули его окончательно, оставив вместо себя только пустоту и странное, почти пьяное оцепенение. Он посмотрел на ближайшее существо — на его гладкое, будто восковое лицо, на алые угли глаз, на маленькие острые зубы, которые приоткрывал беззвучный рот. И в этом взгляде не было уже ни страха, ни ненависти. Была только усталость. Та самая, когда человеку уже всё равно — сожрут его сегодня или отпустят, потому что и то, и другое требует сил, которых больше нет.       И тогда Антон сделал то, чего не планировал. Что пришло само, как икота или чих. Он вытянул вперёд правую руку — грязную, дрожащую, с ободранными костяшками — и крикнул. Не громко, нет. Голос сорвался, просел, но в тишине этой проклятой поляны он прозвучал как выстрел: — Хватит!       Слово повисло в воздухе. Обычное слово. Человеческое. Которое никто из этих тварей, возможно, никогда не слышало — или слышало, но не придавало значения. Но сейчас, в этот миг, оно ударило по существам сильнее любого заклинания. Они замерли. Все разом. Словно кто-то нажал на паузу. Та самая бледная мелочь, что стояла ближе всех, замерла с приоткрытым ртом и поднятой для хватки рукой. Её алые глаза расширились — и в этом расширении вдруг проступило нечто, очень похожее на… испуг?       А потом они опустились на колени. Не сразу. Не синхронно, как армия. А как-то… болезненно. Нехотя. Будто каждое из этих существ сражалось с самим собой, но проигрывало битву за битвой. Первое — то, что было ближе к Антону, — согнуло свои короткие ноги и опустилось в мох, опустив голову так низко, что её бледный лоб коснулся земли. За ним — второе. Третье. Пятое. Десятое.       Поляна заполнилась коленопреклонёнными фигурами. Их красные глаза больше не горели — они потускнели до тускло-оранжевого, словно догорающие угли, и все они смотрели не на Антона. За его спину.       Антон не оборачивался. Он просто стоял на четвереньках, тяжело дыша, и не верил своим глазам. Или верил. Или уже ничего не понимал. Где-то на периферии сознания промелькнула шальная, почти бредовая мысль: «Сейчас проснусь. Сейчас я открою глаза, и это всё будет тупым сном после переедания на ночь. Позов бы ржал. Я бы сам поржал, если бы не было так стрёмно». Он даже успел подумать, что это и правда конец. Сейчас тьма сомкнётся, или существа очнутся и сожрут его, или он просто провалится в обморок от перегрузки, и всё — титры, спасибо за внимание, приходите ещё.       Но вместо этого позади него вспыхнул костёр. Это был не тот жалкий огонёк, что он видел сначала. Не мерцание свечи в руках у нежити. Это был настоящий огонь — живой, огромный, яростный. Он взметнулся в ночное небо столбом багрово-золотого пламени, и жар от него ударил в спину Антону такой волной, что на загривке взмокли волосы. Языки огня плясали, взвизгивали, рвали тьму в клочья, и от этого света алые глаза существ на поляне потухли окончательно — они закрыли их, прижались лицами к земле, словно боясь смотреть на источник пламени.       Треск поленьев, шипение сырой земли под огнём, запах дыма и смолы. Антон медленно, боясь поверить, обернулся. Огонь был ослепительным. Пришлось прищуриться, выставить ладонь козырьком, чтобы не выжечь сетчатку. И сквозь это пламя, сквозь пляшущие золотые и красные языки он увидел чёрный силуэт.       Ворон.       Та самая огромная птица с металлическим отливом на перьях спикировала сверху, прямо в огонь — Антон даже вскрикнуть не успел, думая, что она сгорит заживо. Но ворон прошил пламя, как стрела, и вылетел с другой стороны целый и невредимый, чтобы опуститься на чьё-то плечо. На плечо того, кто стоял в самом сердце костра. Человек вышел из огня. Без суеты. Без пафосных жестов. Он просто сделал шаг вперёд, и пламя расступилось перед ним, как живое, обтекая его фигуру, но не касаясь. Огонь лизал его сапоги, играл на полах одежды, но не оставлял ни копоти, ни ожогов. Будто сам признавал в нём хозяина. Антон смотрел и не верил. Перед ним стоял мужчина. Лет тридцати с небольшим, наверное — хотя в этом свете, в этом месте возраст терял смысл. Его волосы — густые, тёмные, слегка волнистые — были небрежно уложены, и несколько прядей падали на лоб, придавая облику что-то артистичное, почти небрежное. Высокий лоб, чёткие скулы, прямой нос. Губы очерчены так, будто их рисовал художник, который знал толк в правильных линиях, но добавил лёгкую асимметрию, чтобы не было скучно.       И глаза. Тёмные. Глубокие. С лёгкой, чуть заметной искрой — то ли отблеск костра, то ли что-то своё, внутреннее, весёлое и опасное одновременно. Эти глаза смотрели на Антона с каким-то спокойным, уверенным интересом. Как смотрит взрослый на ребёнка, который только что устроил грандиозную истерику из-за сломанной игрушки, — снисходительно, с лёгкой улыбкой, за которой прячется «ну что, нашумелся?».       Он был одет в чёрную рубашку с глянцевым узором — абстрактные линии или волны переливались в свете костра, оживая и двигаясь, казалось, сами по себе. Рубашка расстёгнута у ворота, открывая часть груди и подчёркивая шею, на которой висело изящное серебряное колье с небольшим подвесом. Простое, но дорогое — наверное. Хотя Антон сейчас вообще слабо понимал, что такое «дорого» в мире, где из огня выходят люди. Чёрные брюки, лаконичный ремень. Руки небрежно спрятаны в карманах. Плечи расправлены. Поза расслабленная, но в ней чувствуется сила — не мышц, нет, а та, которая бывает у тех, кто привык, чтобы его слушались. И не потому, что он громче кричит, а потому, что иначе просто не бывает.       Ворон сидел у него на плече — тот самый, величественный, с алыми глазами — и теперь выглядел не диким созданием леса, а ручным охотничьим соколом, вернувшимся к хозяину. Птица склонила голову, потерлась клювом о мужское ухо, и тот чуть заметно улыбнулся уголком губ. И тут до Антона дошло. Он сидел на коленях на сырой земле, грязный, мокрый, с вывернутой рукой, с сердцем, которое колотилось где-то в районе горла, и с единственной мыслью, на которую оказался способен после всего пережитого ужаса: «Я в ахуе».       Не то чтобы он подобрал другое, более подходящее слово. Просто в голове включился аварийный режим, в котором сложные конструкции вроде «я нахожусь в состоянии когнитивного диссонанса» заменялись на это короткое, ёмкое, абсолютно точное «в ахуе». Потому что он именно что охуел. Сильно. Бесповоротно. Тот случай, когда охуеть — это не просто ругательство, а медицинский диагноз. Мужчина в чёрном стоял в паре шагов, смотрел на него, и в его тёмных глазах играла та самая лёгкая, озорная искра. Как будто он ждал, когда Антон скажет что-то умное. Или, наоборот, глупое — какая разница, в любом случае будет забавно.       Антон открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Из горла вырвался только какой-то сиплый полувздох. — А это… — начал он и тут же понял, что не знает, что именно хочет спросить. Кто ты? Где я? Это сон? Вы все вообще, блядь, кто такие?       Вместо ответа с той стороны поляны, из-за спин замерших на коленях существ, послышался тихий, вкрадчивый голос. Тот самый. Тягучий, как мёд с ядом. — Я привела его. — Девушка-лиса выступила из тени деревьев так же плавно, как появляется луна из-за облаков. Белые волосы теперь были сухими и струились по плечам серебряным водопадом. Босая, в той же серой рубахе, она прошла сквозь ряды коленопреклонённых существ, и те расступались перед ней, как вода перед камнем, даже не поднимая голов. Она остановилась рядом с мужчиной в чёрном, чуть позади, и склонила голову набок — точь-в-точь как ворон. Её янтарно-зелёные глаза с вертикальными зрачками сияли довольством. Хищным. Кошачьим. — Я молодец? — спросила она.       В её голосе не было и тени сомнения. Это не был вопрос. Это была констатация факта, обёрнутая в вопросительную интонацию — для приличия, наверное. Или для того, чтобы услышать похвалу. Как ребёнок, который притащил родителю подобранного на улице котёнка, зная, что котёнка оставят, но всё равно ждёт: «Ну как я? Ну молодец же? Скажи, что молодец». Она посмотрела на мужчину снизу вверх — хотя разница в росте была не такой уж большой — и улыбнулась. Улыбка обнажила чуть более острые, чем у людей, клыки.       Мужчина в чёрном не ответил сразу. Он перевёл взгляд с Антона на девушку, с девушки на замерших существ, потом снова на Антона. Его губы дрогнули в той самой лёгкой, с намёком на озорство улыбке — открытой, дружелюбной, от которой почему-то становилось не теплее, а наоборот, мурашки по спине бежали быстрее. — Молодец, — сказал он наконец. Голос у него был низкий, спокойный, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много поёт — или и то, и другое. — Отойди, Лиса. Напугала ребёнка до смерти. — Он сделал шаг к Антону — один только шаг, — и костёр за его спиной взметнулся выше, осветив поляну так, что стало светло, как днём. Антон невольно отшатнулся, упёрся спиной в ствол дерева, которого только что за ним не было, и понял, что смотрит снизу вверх на этого человека, а сердце его бьётся где-то в горле, и страх куда-то ушёл, а вместо него пришло что-то другое. Что-то, чему он пока не мог найти названия. Мужчина в чёрном наклонил голову, разглядывая его — грязного, дрожащего, с вытянутой вперёд рукой, которую он так и не опустил после крика «Хватит!». И в его тёмных глазах мелькнуло что-то… одобрительное? Уважительное? Или простое человеческое любопытство. — А ты, — сказал он, и улыбка его стала чуть шире, — забавный.       Костёр трещал. Ворон каркнул. Существа на коленях не шевелились. А Антон сидел на земле и пытался вспомнить, как, чёрт возьми, дышать?! — А вот с этого места поподробнее, юная леди! — громыхнул Антон, рывком выпрямляясь на стуле. Алиса, уютно устроившаяся на больничной койке в ворохе подушек, захлопнула рот и уставилась на него с таким искренним недоумением, словно это не она только что живописала его позорное падение в мох перед лицом нечисти. — Что — поподробнее? — переспросила она, хлопая ресницами. Белые, почти прозрачные брови сошлись к переносице. — Ты про костёр? Или про ворона? — Я про «я в ахуе», Алиса! — Антон скрестил руки на груди и навис над девочкой всем своим немаленьким ростом. Белый халат, накинутый поверх тёмно-синей форменной рубашки, при этом движении предательски зашуршал, смазывая весь грозный эффект. — Это что за выражения? Где ты вообще такого набралась? Тебе пять лет! — А что такого-то? — Алиса наклонила голову набок. Длинные белые волосы, размётанные по подушке, заструились следом, как жидкий шёлк. — Ты в сказке был в шоке. Это нормально. Я бы тоже оху… — Алиса! — …удивилась, — закончила она с самым невинным выражением лица, какое только можно вообразить у ребёнка, только что прикусившего собственный язык. Антон медленно выдохнул через нос и потёр переносицу пальцами. Три года. Три года эта мелкая беловолосая заноза лежала в его отделении, и три года она умудрялась выводить его из себя с той же лёгкостью, с какой обычные дети собирают конструктор. Палата номер семнадцать — её персональное королевство. Стены, выкрашенные в спокойный персиковый цвет, были увешаны рисунками в самодельных рамках из синего скотча: на одних красовались чёрные птицы с алыми глазами, на других — бледные фигурки у костра, на третьих — женский силуэт с длинными белыми волосами, подозрительно напоминающими её собственные. На тумбочке у кровати громоздилась целая армия мягких игрушек — волков, лисиц и воронов самых разных размеров, — а поверх одеяла лежал раскрытый альбом с торчащими во все стороны фломастерами. Самый свежий рисунок ещё блестел от невысохшей краски: человечек с тёмными кудрявыми волосами стоял на коленях перед огромным костром, а вокруг него роились десятки красноглазых существ. — Значит так, — Антон опустился обратно на стул, и тот жалобно скрипнул под его весом. — Давай разложим по полочкам. Во-первых, в твоей сказке я выгляжу как полный идиот, который заблудился в трёх соснах и не смог отличить левую руку от правой. Во-вторых, разговаривать с вороной — это вообще-то нормальная реакция на стресс, а не идиотизм, поняла? Позов бы ржал — а вот это уже оскорбление, между прочим! Дима — мой коллега и, заметь, тоже врач, он бы ни за что не стал смеяться над человеком в беде! И в-третьих… — он ткнул пальцем в рисунок на одеяле, — этот человечек даже отдалённо на меня не похож! Где кудри? Где халат? Это что за палка с двумя точками вместо лица? Алиса взяла рисунок в руки, критически его осмотрела — сдвинула белые бровки, прищурила свои необычные, янтарно-зелёные глаза с лёгкой раскосинкой, — и пожала плечами: — Ну… это художественное видение, дядя Антон. Ты просто не разбираешься в искусстве. Вот смотри: это ты, это костёр, а это твои мысли. — Её тонкий пальчик указал на несколько хаотичных загогулин вокруг головы нарисованной фигурки. — Видишь? Ты думаешь: «Я в ахуе». Ой. — Она прикрыла рот ладошкой, но глаза её при этом смеялись. — То есть «я удивлён». Я учусь быть культурной, честно. — Учишься, как же, — проворчал Антон. — От кого ты этого набралась, Лиса? Прозвище прилипло к ней с первого года. Тогда, три года назад, когда Алису только привезли в их элитную больницу — крошечную, испуганную, с температурой под сорок и диагнозом, от которого у интернов округлялись глаза, — Антон, осматривая её, заметил необычный разрез глаз и белые, как у альбиноса, волосы. «Лисёнок», — вырвалось у него тогда, и с тех пор это имя приклеилось намертво. Сама Алиса, узнав, что лисы — хитрые и красивые звери, страшно возгордилась и теперь отзывалась на него охотнее, чем на собственное имя. — От тебя, — ответила Алиса просто. И улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у всего медперсонала отделения начинало щипать в сердце: беззубой, открытой, с ямочками на бледных щеках. — Ты в прошлый вторник разговаривал с дядей Серёжей из кардиологии и дядей Димой из неврологии в коридоре. Я всё слышала. Антон замер. В палате повисла такая тишина, что стало слышно, как на подоконнике жужжит сонная осенняя муха. — Что ты слышала? — спросил он осторожно. — Ну… — Алиса отложила рисунок, сложила руки на одеяле, как примерная ученица, и, глядя прямо ему в глаза, процитировала с выражением: — «Да засуньте вы этот протокол себе в жопу, я сказал — операцию буду делать я, и точка, блядь». Это ты сказал. А дядя Серёжа сказал: «Шастун, не геройствуй, ты третий день на ногах, зашей себе ебало и иди спать». А ты ему: «Я тебе сейчас такой наркоз устрою, Матвиенко, без лицензии и без согласия пациента, век не проснёшься, мудак». — Алиса перевела дух и добавила уже обычным голосом: — А ещё там было слово на букву «п», но я его выговорить не умею. Оно сложное. И дядя Дима сказал, что если вы не прекратите этот пиз… пиздец, то он вам обоим по зажиму в задницу засунет, прямо из лотка со стерильными инструментами. Кажется, так. Антон закрыл глаза. Он представил, как выглядит эта сцена со стороны. Главный хирург клиники Антон Андреевич Шастун, тридцатидвухлетний специалист с блестящей репутацией, обладатель премии «Лучший детский хирург года» и персональной статьи в медицинском вестнике, сидит перед пятилетней пациенткой, которая только что методично, слово в слово, процитировала его недавнюю перепалку с коллегами, густо сдобрив её матом. Прекрасно. Просто прекрасно. Ещё немного — и она начнёт раздавать интервью больничной стенгазете. «Доктор Шастун и искусство медицинской дипломатии: эксклюзивные подробности с нецензурной лексикой». — Лиса, — сказал он, открывая глаза и наклоняясь вперёд, опираясь локтями о колени. Его тёмные кудри, вечно норовившие упасть на лоб, качнулись следом. — То, что я говорил — это было неправильно. Я был уставший и злой, но это не оправдание. Взрослые иногда говорят плохие слова, когда нервничают, но это не значит, что их можно повторять. Особенно детям. Ты поняла? Алиса внимательно посмотрела на него. В её янтарных глазах — действительно лисьих, и Антон всякий раз ловил себя на мысли, что природа иногда выкидывает невероятные фокусы с генетикой, — промелькнуло что-то взрослое, понимающее, почти печальное. — Поняла, — сказала она тихо. — Но ты тоже пойми, пожалуйста. — Что именно? — Ты не слабый. Ты в сказке был не слабый. Ты просто устал. Как тогда, в коридоре. Но ты всё равно пришёл, и всех победил, и ворон тебя спас, и Хозяин Леса из костра вышел. И ты ему понравился, я знаю. — Она погладила пальцем рисунок. — Потому что ты хороший. Ты самый хороший доктор, и ты меня не бросаешь, даже когда я говорю «нет». Антон откинулся на спинку стула. Стул снова скрипнул — старенький, ещё советский, с деревянными подлокотниками и вытертой обивкой, которую администрация больницы упорно отказывалась менять, ссылаясь на «историческую ценность». Антон ненавидел этот стул почти так же сильно, как интернов. — Ты поэтому третий год не даёшь согласие на операцию? — спросил он негромко. — Потому что ждёшь, что появится Хозяин Леса с вороном и всё исправит? Алиса пожала плечами — точь-в-точь как минутой ранее, когда говорила про художественное видение. — Мои сказки сбываются, — сказала она. — Ты же знаешь. Я нарисовала, что ко мне придёт доктор с кудрявыми волосами и будет меня лечить — и ты пришёл. Я нарисовала, что у меня будет своя палата с большим окном — и мне дали эту. Я нарисовала, что Ирина принесёт мне шоколадный пудинг, хотя его не было в меню — и она принесла! — Алиса для убедительности хлопнула ладошкой по одеялу. — Так что Хозяин Леса обязательно появится. Вот увидишь. Он высокий, в чёрном, и у него ворон на плече, и он умеет ходить сквозь огонь. И он тебе поможет, потому что ты мой доктор, а он — мой главный герой. — Лиса… — Не «Лиса», а я правду говорю! — Она насупилась и стала в этот момент похожа не на пятилетнюю пациентку, а на рассерженного котёнка, у которого отобрали игрушку. — Ты мне не веришь, и дядя Серёжа не верит, и дядя Дима не верит. А Ирина верит. Она говорит: «Фантазия помогает выздоравливать». А ещё она говорит: «Не слушай этих балбесов, они в сказках не смыслят». Это она про вас троих, если что. — Я понял, спасибо, — сухо отозвался Антон. Он смотрел на неё и думал о том, как несправедливо устроен мир. Девочка с белыми волосами и лисьими глазами, с талантом выдумывать целые вселенные и рисовать их на бумаге, лежала в больнице третий год. Она отказывалась от операции, потому что боялась — не боли, нет, она была на удивление терпеливой к медицинским процедурам, — а того, что операция не поможет. Что она заснёт на столе, а проснуться не сможет. Или проснётся, но без своих сказок. Антон знал этот страх. Он видел его у многих детей, но у Алисы он был особенным — не просто детским испугом, а глубокой, почти мистической убеждённостью, что её истории имеют силу. И, положа руку на сердце, иногда он сам начинал в это верить. За три года Алиса перестала подпускать к себе почти весь медперсонал. Медсёстры вздрагивали, когда она смотрела на них своими необычными глазами. Интерны и вовсе обходили семнадцатую палату стороной — после того, как один практикант имел неосторожность сказать при ней «да это просто ребёнок с богатой фантазией», а Алиса в ответ нарисовала его в виде осла с градусником в ухе и повесила рисунок в ординаторской. Только Антона она признавала. Только ему позволяла ставить капельницы, слушать лёгкие, менять повязки. Только с ним разговаривала по-настоящему. — Ладно, — сказал он, вставая со стула. — Допустим, твои сказки сбываются. Допустим, Хозяин Леса существует. Но матом ругаться всё равно нельзя, даже если ты услышала это от меня. Договорились? — Договорились, — кивнула Алиса. — А ты нарисуешь со мной ворона? У меня чёрный фломастер сломался, а синий — это неправильно, ворон должен быть чёрным, с металлическим блеском, как оникс. — Какой у тебя словарный запас в пять лет, — пробормотал Антон, выуживая из кармана халата ручку. — «Оникс», «художественное видение»… Ты случайно не диссертацию по ночам пишешь? — Я просто слушаю, как вы разговариваете, — резонно заметила Алиса. — Ты, дядя Серёжа и дядя Дима. У вас интересные слова. А у дяди Димы ещё и смешные, он когда злится, говорит «ёпрст» и «ядрён батон». Что такое «ядрён батон»? — Это значит, что дяде Диме пора в отпуск, — ответил Антон, присаживаясь на край кровати. Он взял из альбома сломанный чёрный фломастер, осмотрел его, нажал на стержень с обратной стороны и кое-как привёл в рабочее состояние. Затем, высунув кончик языка от усердия, начал рисовать — не то чтобы он был великим художником, но для Алисы старался. Ворон получался кривоватым, с одним крылом короче другого и клювом, похожим на морковку. Но Алиса, заглядывая ему через плечо, просияла: — Красивый! Очень похож! Только глаза надо красные. У тебя есть красный фломастер? — Где-то был… Дверь в палату распахнулась с лёгким скрипом, и на пороге возникла Ирина — старшая медсестра отделения. Но как она отличалась от обычного образа больничной сестры! Высокая, стройная, с длинными русыми волосами, убранными в высокий хвост, Ирина была ровесницей Антона — им обоим недавно стукнуло по тридцать два. Её зелёные глаза сияли теплом, а на безымянном пальце левой руки поблёскивало скромное, но изящное кольцо с маленьким бриллиантом — Антон подарил его три месяца назад, когда они наконец решили, что хватит ходить вокруг да около. Сейчас она выглядела немного запыхавшейся, на щеках горел румянец, и Антон машинально отметил, что даже в больничной униформе она умудряется быть самой красивой женщиной в этом здании. — Антон, милый, прости, не хотела отвлекать тебя от пациента, — выпалила она, переводя дыхание. Потом вспомнила о присутствии Алисы и чуть поправилась: — Антон Андреевич. Но там интерны. Прибыли. Антон закатил глаза так выразительно, что Алиса прыснула в кулачок. — Господи, — произнёс он в потолок. — За что? Кто? Сколько? Почему сегодня? У меня по графику обход, потом консилиум по кардиологии, потом… — Шестеро, — безжалостно перебила Ирина, но голос её был полон сочувствия и едва заметной усмешки. — Выпускники, направление от Минздрава. Захарченко лично распорядился прикрепить их к тебе. Сказал: «Шастун — главный хирург, вот пусть и возится». — Она шагнула ближе и, понизив голос, добавила: — Антон, только не убей их, ладно? У тебя лицо такое, будто ты сейчас кому-нибудь по зажиму в задницу засунешь. Я тебя знаю. Антон поперхнулся воздухом. Алиса за его спиной издала сдавленный смешок. — Захарченко — это который? — наморщила лоб девочка, делая вид, что ничего не расслышала. — Главврач, — мрачно пояснил Антон, поднимаясь с кровати и машинально поправляя халат. — Мой личный демон-искуситель. И, кажется, твой Хозяин Леса. Потому что если кто и ходит сквозь огонь, то только он — после того, как я ему высказываю всё, что думаю про его распоряжения. — Ты про него тоже сказку хочешь? — загорелась Алиса. — Я могу! Он будет злой колдун, который насылает на тебя интернов, а ты… — Не надо, — простонал Антон, направляясь к двери. — Пожалей своего доктора. Интерны — это хуже, чем твои красноглазые существа. От тех я хотя бы знаю, чего ожидать. А эти… — он махнул рукой, не в силах подобрать достойное сравнение. — Дядя Антон! — окликнула его Алиса, когда он уже взялся за дверную ручку. Он обернулся. Девочка сидела на кровати, окружённая подушками и игрушками, с альбомом в руках и сломанным фломастером в пальцах. Белые волосы обрамляли её лицо серебристым ореолом, а лисьи глаза смотрели серьёзно и чуточку тревожно. — Ты возвращайся, ладно? — попросила она. — Я ещё не закончила сказку. Там дальше самое интересное будет. Про тебя, и про Хозяина, и про то, как вы подружились. И про операцию тоже. Я придумаю, как она прошла хорошо. Антон замер на секунду. Потом уголки его губ дрогнули, и он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую видели только Алиса, Ирина да пара самых близких коллег. — Обязательно вернусь, Лиса. Куда я денусь. — И фломастеры принеси! Красный и чёрный! — крикнула она ему вслед. — И пусть интерны не заблудятся в коридоре, а то будешь рисовать мне их в виде ослов! — Я подумаю над этим, — бросил Антон через плечо и вышел в коридор. Ирина ждала его, прислонившись к стене. В руках она держала планшет, но смотрела не в него, а на Антона — с той особенной смесью нежности и веселья, которая всегда означала, что сейчас последует какая-нибудь колкость. — Антон Шастун, я тебя умоляю, следи за языком в присутствии детей. Она же потом мне все ваши диалоги пересказывает, а у меня педагогического образования нет — не знаю, как реагировать. — Ты прекрасно реагируешь, — буркнул Антон. — Смеёшься и идёшь жаловаться Захарченко. — Это было один раз, и ты сам был виноват. — Ирина легонько толкнула его плечом. — Ладно, не кипятись. Они молодые, зелёные, глазки горят… — Глазки у них потухнут через два часа, — перебил Шастун, поправляя на ходу манжеты рубашки. — Ир, душа моя, ты же знаешь: я ненавижу интернов. Они путаются под ногами, теряют инструменты, падают в обморок при виде крови и задают вопросы, ответы на которые написаны в учебниках, которые они должны были прочитать до того, как прийти в мою операционную. — Может, среди них найдётся толковый? — Может, среди них найдётся тот, кто не будет называть скальпель «ножичком», — проворчал Антон. — Уже прогресс. Ладно, веди. Где они? — В конференц-зале. Ждут тебя. — Ждут, — хмыкнул Шастун. — Это ненадолго. Ирина закатила глаза, но спорить не стала — за три года она выучила этот взгляд: взгляд человека, который сейчас пойдёт в бой. Антон поправил ворот рубашки, одёрнул халат и зашагал по коридору широким, размашистым шагом, от которого встречные медсёстры инстинктивно прижимались к стенам. Коридор был длинным, выкрашенным в спокойный фисташковый цвет, с рядами дверей по обе стороны, и шаги Шастуна гулко отдавались от кафельного пола — цок-цок-цок, — словно метроном, отсчитывающий секунды до грозы. В ординаторской на него оглянулись, и практикант-третьекурсник, попавшийся на пути, шарахнулся так резво, что выронил стопку историй болезни. Бумаги веером разлетелись по полу, но Антон даже не заметил — перешагнул через них, как через невидимую преграду, и пошёл дальше. Мысли его всё ещё крутились вокруг семнадцатой палаты. Ворон. Хозяин Леса. Белые волосы Алисы, размётанные по подушке, и её лисьи глаза, в которых плясали голубоватые зарницы — точь-в-точь как вода у того водопада в её сказке. «Я нарисовала, что ко мне придёт доктор с кудрявыми волосами — и ты пришёл. Я нарисую, что Хозяин Леса появится — и он появится. Вот увидишь». Антон тряхнул головой, отгоняя наваждение. Глупости. Детские фантазии. У него шесть интернов в конференц-зале, и если он сейчас не выбьет из них дурь, они будут путаться под ногами ближайший год. Коридор закончился. Перед ним — двойные двери с матовым стеклом, за которым угадывались смутные силуэты. Антон взялся за холодную металлическую ручку, набрал в грудь побольше воздуха и толкнул дверь — резко, без стука. Конференц-зал встретил его запахом свежего кофе, бумаги и едва уловимого парфюма — интерны всегда душились так, будто шли на светский раут, а не в операционную, где от них потребуется не благоухать, а соображать. Дверь ударилась о резиновый ограничитель с глухим стуком, и шесть пар глаз уставились на него с тем щенячьим любопытством, которое он ненавидел всей душой. Пятеро сидели за длинным столом, вытянувшись по струнке, как солдатики на плацу. Белые халаты, наглаженные до скрипа, блокноты наизготовку, ручки на взводе. Молодые, испуганные, голодные до знаний — или до того, чтобы поскорее отмучиться и свалить в ординаторскую. Антон окинул их беглым взглядом, даже не пытаясь запомнить лица. Две девушки, три парня. Все как на подбор — выпускники, зелёные, с горящими глазами. Головная боль. Ходячая, дышащая, задающая вопросы невпопад головная боль. Шестой сидел в дальнем конце стола. Антон не сразу его заметил — точнее, заметил, но сознание отказывалось обрабатывать увиденное. Потому что на плече у шестого интерна сидела птица. Белая ворона. Крупная, с матово-белым оперением, отливающим серебром в свете люминесцентных ламп, с алыми глазами, которые смотрели прямо на Антона — изучающе, спокойно, без тени страха. Она сидела на левом плече своего хозяина, слегка наклонив голову, и её клюв — светлый, почти прозрачный на кончике — был чуть приоткрыт, будто она собиралась что-то сказать. Антон замер на полуслове. Он уже открыл было рот, чтобы разразиться своей коронной речью — той самой, которую он выдавал каждому новому потоку интернов, речь, отточенную годами практики и способную превратить самого самоуверенного выпускника в дрожащий студень за три минуты, — но сейчас слова застряли где-то в горле. Потому что ворона. Белая ворона. В его конференц-зале. На плече у интерна. «Я в ахуе», — мелькнуло в голове, и Антон мысленно чертыхнулся: теперь он уже не мог думать это слово без того, чтобы не слышать Алисин голос. — Так, — сказал он, и голос его прозвучал на полтона ниже обычного — верный признак того, что Шастун пытается удержать себя в руках. — Давайте начнём с главного. — Он прошёл к своему месту во главе стола — не сел, а встал, опершись ладонями о столешницу и нависая над собравшимися, как грозовая туча. Белый халат распахнулся, открывая тёмно-синюю рубашку и бейдж с надписью «Шастун А.А., главный хирург». Кудрявые волосы, которые он забыл причесать после бессонной ночи, торчали во все стороны, придавая ему сходство с рассерженным львом — или, скорее, с очень уставшим и очень злым медведем. — Меня зовут Антон Андреевич Шастун. Я главный хирург этой больницы, и с этой секунды я — ваш непосредственный руководитель на ближайший год. А может, и дольше, если вы окажетесь настолько бестолковыми, что не сдадите промежуточную аттестацию. — Он обвёл взглядом первые пять пар глаз, и в каждой увидел то, что и ожидал: страх пополам с энтузиазмом. — Я не люблю долгих предисловий, поэтому сразу расставлю границы. Правило первое: в моей операционной никто не падает в обморок. Если вы боитесь крови — уходите сейчас, я даже напишу вам рекомендательное письмо в библиотеку. Правило второе: вопросы задавать можно и нужно, но только после того, как вы подумали головой. Если ответ на ваш вопрос есть в учебнике за третий курс — вы не задаёте его мне, вы идёте и читаете учебник. Правило третье… Он сделал паузу и медленно, очень медленно перевёл взгляд на шестого интерна. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и выглядел до отвращения спокойным. Белая ворона на его плече переступила с лапки на лапку и тихо каркнула — звук был мягким, почти мелодичным, совершенно не похожим на резкое карканье обычных ворон. Антон рассматривал его и чувствовал, как в груди разрастается что-то среднее между изумлением и зубной болью. Этому интерну было явно не двадцать два. Тридцать? Тридцать с небольшим? Тёмные волосы — густые, слегка волнистые — были уложены с той небрежной элегантностью, которая требует либо сорока минут перед зеркалом, либо врождённого чувства стиля. Высокий лоб, чёткие скулы, прямой нос с лёгкой горбинкой. Губы — выразительные, чуть пухлые — были изогнуты в лёгкой, едва заметной улыбке, которая не имела ничего общего с вежливой почтительностью. Это была улыбка человека, который знает себе цену. И глаза — светлые, голубые, прозрачные, как небо в октябре, — смотрели на Антона с тем же спокойным, изучающим интересом, с каким его ворона разглядывала обстановку зала. Одет он был в стандартный белый халат, но даже сквозь него угадывалось, что под ним — тёмно-синяя рубашка из плотного хлопка, без глянца и брендовых нашивок, но с той особенной, почти незаметной текстурой ткани, которая бывает у очень дорогих вещей, купленных не для хвастовства, а для себя. Чёрные брюки, простые кожаные туфли без пряжек — ни одной броской детали, но весь силуэт выглядел так, будто его нарисовал художник, знающий толк в линиях. И при этом — ни запонок с монограммами, ни золотых часов, ни перстней, столь любимых выпускниками престижных академий. Только тонкая серебряная цепочка, исчезавшая под воротом рубашки, и на запястье — скромный кожаный ремешок с потёртой серебряной пряжкой. «Парадокс, — мелькнуло в голове у Антона. — Одет как аристократ на отдыхе, но без единого признака богатства. Стильно, дорого, но не богато. Как такое возможно?» Антон-то знал, что такое настоящее богатство — его отец, Андрей Викторович Шастун, владел сетью престижных клиник по всей стране, и мальчик вырос в доме, где деньги были не целью, а воздухом, которым дышали. Он сам выбирал костюмы у одного портного с отцом и мог с ходу отличить настоящий шёлк от подделки. Поэтому и видел сейчас: рубашка этого Арсения стоила недёшево, но носилась она не как статусная вещь, а как вторая кожа. Но главное было даже не в этом. Главное было в том, что этот человек — этот интерн, чёрт бы его побрал, — был до жути похож на то самое описание, которое пятнадцать минут назад выдала Алиса. Высокий. Тёмные волосы. Ворон на плече. Только в сказке ворон был чёрным, а этот — белый, и одет Хозяин Леса был в чёрное с глянцевым узором, а этот сидел в больничном халате поверх дорогой, но неброской рубашки. Но сходство всё равно было таким разительным, что у Антона на секунду закружилась голова. «Совпадение, — сказал он себе. — Просто совпадение. Алиса нарисовала чёрного ворона, а этот тип притащил белого. Никакой магии. Просто какой-то сумасшедший интерн с ручной птицей. Бывает. Наверное». — Правило третье, — повторил Антон, отрывая взгляд от шестого интерна и обращаясь ко всей группе, но голос его теперь звучал жёстче, — в моём отделении не может находиться животное. Это больница, а не зоопарк. Здесь стерильность, здесь пациенты с ослабленным иммунитетом, здесь, в конце концов, санитарные нормы, которые я не позволю нарушать никому. — Он снова посмотрел на шестого интерна, на этот раз в упор, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее торжество. — Поэтому будьте добры, немедленно удалите птицу из помещения. И из здания больницы в целом. В следующий раз, когда вы придёте, её здесь быть не должно. Это ясно? В зале повисла тишина. Пятеро интернов замерли, боясь даже дышать. Одна из девушек — светленькая, с косичкой — нервно покусывала кончик ручки. Парень в очках, сидевший ближе всех к Антону, медленно сполз по стулу на пару сантиметров, словно надеялся стать незаметнее. Шестой интерн не пошевелился. Его голубые глаза продолжали смотреть на Антона с тем же невозмутимым, чуть насмешливым выражением. Белая ворона на его плече наклонила голову в другую сторону и издала тихий, клекочущий звук — не то смех, не то комментарий. — Я вас услышал, Антон Андреевич, — произнёс он, и голос у него оказался именно таким, каким Антон его себе представил: низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой и той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. — Но, боюсь, это невозможно. Антон моргнул. В зале кто-то тихо ахнул — кажется, та самая девушка с косичкой. — Что, простите? — переспросил он, и голос его опустился ещё на полтона ниже. Верный признак того, что гроза близко. — Я сказал: это невозможно, — повторил интерн, не меняя ни позы, ни выражения лица. — Айя останется со мной. Это не обсуждается. — Айя? — Антон выпрямился во весь рост, скрестил руки на груди и посмотрел на белую ворону так, словно та была личным оскорблением, нанесённым ему в присутствии свидетелей. — У неё ещё и имя есть? Прекрасно. Просто прекрасно. — Он перевёл взгляд обратно на интерна, и в его глазах заплясали опасные огоньки. — Как вас зовут, позвольте узнать? — Арсений. Арсений Сергеевич Попов. — Тёмные брови чуть приподнялись, а улыбка стала на микрон шире. — Для коллег — просто Арсений. Или Арс, если вам так удобнее. — Мне удобнее «интерн Попов», — отрезал Антон. — И я не знаю, какие порядки были в вашем предыдущем учебном заведении, но здесь, в моём отделении, правила устанавливаю я. И я только что ясно сказал: животным здесь не место. Или вы считаете, что санитарные нормы писаны не для вас? — Санитарные нормы, безусловно, важны, — согласился Арсений, и в его голосе послышался тот самый оттенок, который заставил Антона внутренне ощетиниться: спокойная, уверенная, просто убийственно вежливая интонация человека, который не собирается уступать ни пяди. — Однако Айя — не просто животное. Она — сертифицированное животное эмоциональной поддержки, прошедшее специальную подготовку. У неё есть все необходимые документы, ветеринарный паспорт, справки о вакцинации и разрешение от Минздрава на присутствие в медицинских учреждениях. — Он чуть наклонил голову, и белая ворона на его плече зеркально повторила это движение. — Более того, у меня есть медицинские показания, согласно которым Айя должна находиться рядом со мной постоянно. Это не прихоть. Это необходимость. Антон почувствовал, как у него начинает дёргаться веко. Медицинские показания. Сертифицированное животное. Разрешение от Минздрава. Этот тип пришёл подготовленным. Этот тип знал, что ему скажут, и подготовил ответы на каждый возможный аргумент. Этот тип — Антон понял это с кристальной ясностью в первые же секунды их разговора — был заносчивым, горделивым, уверенным в своей правоте до тошноты. Сучья натура, которой только дай повод — и она сожрёт тебя с потрохами, не подавившись. — Медицинские показания? — переспросил Шастун, и в его голосе прорезался металл. — Позвольте полюбопытствовать, какие именно? — Это конфиденциальная информация, — ответил Арсений, не моргнув глазом. — Если вы настаиваете, я могу предоставить её вам в частном порядке, но не в присутствии посторонних. В зале снова стало очень тихо. Белая ворона — Айя — переступила с лапки на лапку, расправила крылья, потянулась, демонстрируя белоснежное оперение с лёгким серебристым отливом, и снова сложила их. Её алые глаза, казалось, смотрели в самую душу — совсем как у того чёрного ворона из Алисиной сказки. «Господи, — подумал Антон, — она даже смотрит так же. Только та была чёрная, а эта белая. Как негатив. Как отражение в зеркале». — Хорошо, — сказал он сквозь зубы. — Допустим, у вас есть документы. Допустим, у вас есть разрешение. Но я по-прежнему главный хирург этого отделения, и я имею право знать, кого и что допускаю в свои операционные. Вы — интерн, интерн Попов. Вам предстоит ассистировать на операциях. Как вы себе это представляете? С вороной на плече? В операционной? Где стерильность — это вопрос жизни и смерти пациента? — Айя не входит в операционную, — ответил Арсений всё тем же ровным, убийственно спокойным тоном. — Она ждёт меня в ординаторской или в комнате отдыха. Она обучена и не создаёт проблем. Её присутствие никак не влияет на стерильность операционного блока, потому что она туда не заходит. Я понимаю ваши опасения, Антон Андреевич, но поверьте: они беспочвенны. — Беспочвенны? — Антон прищурился. Он чувствовал, как внутри закипает то самое раздражение, которое обычно предшествовало его самым громким разносам. Этот парень — ровесник? Не может быть. На вид ему столько же, сколько самому Шастуну. Тридцать два, может, тридцать три. Но он интерн? Откуда? Почему так поздно? — Сколько вам лет, интерн Попов? — Тридцать два, — ответил Арсений, и в его голосе впервые промелькнуло что-то похожее на вызов. — Я знаю, что это старше обычного интерна. Но у каждого свой путь. Я закончил медицинский экстерном за три года и только сейчас получил возможность пройти интернатуру. Это не запрещено законом, насколько мне известно. — Экстерном за три года, — повторил Антон. Он смотрел на Арсения и чувствовал, как пазл в его голове отказывается складываться. Красивый, уверенный в себе, с ручной вороной, с медицинским образованием, полученным экстерном, и с манерой держаться так, будто это он здесь главный, а не Антон. — И где же вы учились? — В Медицинской академии имени светлейшего князя Горчакова, — Арсений чуть склонил голову набок, и его голубые глаза блеснули. — Я читал о вас в академическом вестнике, Антон Андреевич, хотя вы к тому времени уже давно выпустились. «Лучший выпускник года», «надежда отечественной хирургии»… я поступил туда три года назад, когда вы уже гремели в профессии. Наши пути просто разминулись. Антон замер на мгновение. Горчаковка. Элитная академия, где учились дети богатейших семей страны, где год обучения стоил как спортивный автомобиль, а в коридорах пахло деньгами и дорогим парфюмом. Антон закончил её больше двенадцати лет назад — и с тех пор не оглядывался. Арсений поступил, когда сам Шастун уже вовсю оперировал, когда его имя уже было напечатано в вестниках. Странно. Этот человек не походил на типичного мажора из Горчаковки — ни золотых часов, ни перстней с гербом, ни снисходительной усмешки, свойственной тем, кто с пелёнок знает, что мир у их ног. Одет стильно, да — но без крикливой роскоши. Простая серебряная цепочка, потёртый ремешок, белая ворона на плече. И при этом — осанка принца. — Я рад, что моя репутация меня опережает, — сухо сказал Антон. — Но она не отменяет того факта, что вы — интерн, а я — ваш руководитель. И если я говорю, что птице не место в моём отделении, значит, так оно и есть. Документы документами, но последнее слово здесь за мной. — С уважением, Антон Андреевич, — Арсений выпрямился на стуле, и его голос стал твёрже, — но это не так. Последнее слово в вопросах допуска сертифицированных животных — за администрацией больницы и Минздравом. Если вы хотите оспорить присутствие Айи, вам придётся подать официальный запрос. А до тех пор она будет находиться рядом со мной. Я не нарушаю никаких правил. В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как в коридоре медсестра катит тележку с инструментами. Пятеро интернов за столом напоминали замороженные статуи: девушка с косичкой прикусила губу до побеления, парень в очках, кажется, вообще перестал дышать, а второй парень — рыжеватый, с россыпью веснушек — медленно отодвигал свой блокнот подальше от линии огня, словно бумага могла загореться от того напряжения, что искрило между двумя мужчинами. Антон и Арсений смотрели друг на друга через весь стол, и воздух между ними, казалось, можно было резать скальпелем. Белая ворона на плече Арсения — Айя — расправила крылья, потянулась, и её алые глаза на мгновение встретились с глазами Антона. В них не было ни страха, ни агрессии — только спокойное, почти человеческое любопытство. Такое же, как у её хозяина. Антон кипел. Не просто злился — кипел, как перегретый стерилизатор. Этот тип — этот Арсений, Арс, чтоб его, — выводил его из себя каждым словом, каждым движением, каждым вдохом. Его спокойствие было оскорбительным. Его вежливость — издевательской. Его улыбка, застывшая на красивом, невозмутимом лице, действовала Антону на нервы так, как не действовали даже опоздания интернов на операцию. Это была улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. Который смотрит на тебя сверху вниз, даже сидя. Которому плевать на твои правила, твои границы, твой авторитет — потому что у него есть свои правила, и он, кажется, только что поставил их выше твоих. Но хуже всего был его взгляд. Арсений смотрел на Антона не с вызовом, не с насмешкой — он смотрел с какой-то странной, почти болезненной пристальностью, от которой у Шастуна мурашки бежали по загривку. Этот взгляд не был взглядом интерна, оценивающего руководителя. Он был взглядом человека, который увидел призрак. Или давно потерянную вещь. Или чью-то тень, которую он знал когда-то очень, очень давно. В голубых глазах, прозрачных, как октябрьское небо, стояло что-то глубокое, недосказанное, почти интимное — и это «что-то» бесило Антона сильнее всего. Потому что он не понимал. А Антон Шастун не любил не понимать. «Сучья натура, — подумал он с почти восхищённой злостью. — Настоящая сучья натура. Три минуты в моём отделении, а уже спорит, как будто он здесь главный. И смотрит, смотрит так, будто знает меня сто лет. А я его вижу впервые. Или нет?» Он отогнал эту мысль. Не время. Не место. — Хорошо, — сказал он, и это слово прозвучало как скрежет металла о металл. — Пусть ваша птица пока останется. Но если я увижу её в операционной, если я увижу её в палатах пациентов, если от неё будет хоть одно перо в стерильной зоне — я лично прослежу за тем, чтобы вас обоих выставили из этой больницы. Вам ясно, интерн Попов? — Абсолютно ясно, Антон Андреевич, — ответил Арсений, и его улыбка стала на йоту шире, а странный взгляд стал ещё глубже, ещё темнее. — Благодарю за понимание. — Я не сказал, что понимаю, — отрезал Антон. — Я сказал «хорошо». Это разные вещи. — Он обвёл взглядом остальных интернов — те всё ещё сидели, боясь пошевелиться, — и продолжил уже обычным, деловым тоном, словно ничего не произошло: — Итак. На чём мы остановились? Правило четвёртое: опоздания. Если вы опоздали на обход или на операцию — вы идёте к заведующему и пишете объяснительную. Два опоздания — и я ставлю вопрос о вашей профпригодности. Правило пятое… Он продолжал говорить, перечисляя правила сухим, чеканным голосом, но уголком глаза продолжал следить за Арсением. Тот сидел всё так же спокойно, время от времени поглаживая белую ворону по голове. Его пальцы — длинные, с тонкими костяшками — двигались плавно, почти гипнотически, и Айя в ответ прикрывала алые глаза, прижимаясь к его ладони. Но сам он не сводил глаз с Антона. А в палате номер семнадцать, пока Антон рассказывал правила новым, жертвам, этого года, Алиса сидела на кровати с альбомом в руках. Чёрный фломастер сломался, и она закрасила ворону на рисунке белым — пусть будет особенная птица у того, кто выходит из огня, чтобы помочь уставшему Путнику. Рядом с высокой фигурой в плаще она пририсовала маленькое сердечко с двумя буквами «А» — одной для доктора Антона, второй для друга, которого она ему придумала. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, и Алиса улыбнулась, прижимая альбом к груди. Она не знала, кто сегодня вошёл в конференц-зал, но ей очень хотелось верить, что среди новых интернов окажется кто-то смелый и добрый. Кто-то, кто не испугается строгого голоса доктора Антона и останется рядом надолго — как в её ещё не дописанной сказке.