Полутона и метаморфозы

Как так получилось, что они начали тусоваться вместе, Азик так и не понял. Просто в один момент он впервые видит странную парочку ангелов, в следующий выходит на контакт с ними по причине своего несогласия с курсом Сатаны на конец света, а потом… Он уже показывает Даниэлю, как можно обманывать автоматы с чипсами? Просто потому что он это может, а ангелок так внимательно смотрит на него своими любопытными глазами, хотя при этом и успокаивается только тогда, когда Азик возвращает все монеты, которые он на этом «сэкономил». Он не расскажет ему, что монеты не настоящие, а иллюзорные, намагиченные из воздуха демоническими силами. Тем более — что вообще может быть более грешным, чем обман торговых автоматов? Правильно — абсолютно ничего! Особенно если этот забитый вендинг настолько неуместно и аляповато стоит прямо посреди очень культурного музея. Азик честно признаётся, что проспорил Варе двухчасовой визит в Третьяковку. Кто ж знал, что у этой бунтарки такое понимание наказаний и она загадает именно такое экстравагантное желание, когда выиграет у него в карты. (Она просто выглядела очень разочарованной из-за новой ссоры с матерью, поэтому Азик, ну… допустим, соврал ей о том, насколько хорошо знает все азартные игры человечества? Он определённо точно ни в коем случае не поддавался, а целенаправленно врал. Именно. Так. И выполнять проигранное желание пошёл по приколу, а не потому что девушка выглядела просто невероятно довольной своей выдумкой и взяла с него клятву выполнить желание. Демоны никогда не следуют своим клятвам, окей? Просто… Азику было весело, и он любил нарушать любые правила, которые видел.) В любом случае — он не собирался страдать там один. Поэтому, пока Сатана снова где-то пропадал, а Нелли была по уши завалена бюрократией на своей работе или, там, за лазерной указкой бегала (Азик правда не знал, чем кошачья ведьма занимается в свободное время, но представлял это себе примерно как-то так), он просто взял в охапку любознательного ангела и безальтернативно потащил его за компанию в главную картинную галерею страны, чтобы хотя бы кому-то изливать свои издевательские пассажи об общепризнанных шедеврах мирового искусства. Даниэль, кажется, был удивлён, когда понял, куда именно они идут. Но ещё больше — когда среди саркастичной болтовни демона услышал безошибочные имена всех этих великих мастеров кисти и отрывки их вполне правдоподобных биографий, тонкости подробности которых не в каждой книге напишут. — Не ожидал, что ты так подробно интересуешься жизнью Рембрандта… — Эй, я демон Ада, а не быдло подворотное! — оскорблённо вскинулся в ту же секунду Азик, толкнув своего непонимающего спутника в плечо. — Мурзилка, я помню, как оригинал этого полотна писали, как я могу не разбираться в этом? За написанием половины полотен подглядывал из-за плеча, да ещё и полезные советы раздавал на ухо. Кому-то даже музой был. Правда думаешь, что художники — очень святые люди? В ответ на его очевидный риторический вопрос ангел просто очаровательно смутился — будто бы даже его светлый берет стыдливо съехал набок от досады за Рай и то, что правда большинство настоящих гениев своего дела отошли Аду. — Вот именно, — кивнул удовлетворённый такой реакцией Азик. — Это вообще почти всех творческих людей касается, ты же знаешь. Кто там у вас из музыкантов? Элгар, Лист и парочка джаз-мэнов? А у нас остальные классики, поголовно все рокеры и сам Фредди Меркьюри — очевидно, что мы круче. Какая-то престарелая женщина опасливо покосилась на него после этой тирады и отошла на противоположную сторону галереи. Азик в ответ проводил её таким насмешливо-доброжелательным оскалом, что при желании о него можно было бы затачивать метательные ножи и резать стекло. — Количество не значит качество, — тем временем в защиту своих драгоценных Небес пробурчал Даниэль, взъерошившись от несогласия, как недовольный воробей-альбинос, но Азик знал, что это всего лишь оправдания. И вообще — похоже на цитату этого скучного до второй смерти Григория. Надо его отучить. — Ой ли? — ехидно оскалился демон, перехватывая взгляд Даниэля. — Просто признай, что я прав! Это ведь будет честно и праведно: признать чужую неоспоримую правоту, верно? Видимо, этим он сломал какую-то матрицу в прекрасных ангельских мозгах, загнав его в до смеха безвыходный парадокс. По крайней мере, он не был уверен, что Даниэль вообще слышал то, что он вещал в следующие полчаса, потому что тот выглядел крайне задумчивым и рассеянным, а ещё не произнёс больше ни слова о мнимом лидерстве Рая, даже когда Азик шёл на совсем открытые провокации. Но и так — это всё равно было весело. …Однако даже это любопытное совместное времяпрепровождение не объясняет, как так получилось, что прямо в эту секунду демон торопливо перелезает на колени ангела, мгновенно подхватываемый со спины сильными руками, и с жаром втирается в его шею, наконец на вкус пробуя этот воздушный запах сандала и ванили, повсюду тонко преследующий слугу Небес. Эм-м-м, кажется, там до этого было что-то про «Меркьюри, кстати, был геем, а у вас таких не любят, вот он и чалится у нас» или вроде того. Азик честно не виноват, что не может собрать воедино все мысли, пока невесомо царапает своими удлинившимися клыками эту доверчиво подставленную шею, прямо вдоль по заводящейся стаккато артерии с частым, оглушающим пульсом. Азик уже сейчас не знает, как раньше жил без этого будоражащего ощущения чужого живого, бешеного сердцебиения на самом кончике языка. Даниэль под ним, вокруг него, со всех сторон, и он слегка постанывает от каждого раза, когда Азик издевательски, не до конца сжимает зубы на его коже, не до крови, а ради призрачного чувства угрозы, выжигающего нервы сразу навылет. Отсутствие привычного густого и тяжёлого запаха похоти сбивает с толку, но, видимо, ангелы не могут его издавать. Что ж, логично. Для Азика это не имеет сейчас никакого значения — его нос забивают сандал и ваниль, и больше ему ничего не надо, само это сочетание уже вставляет своей экзотичностью лучше всех афродизиаков. И соблазнять никого не надо — ангел сам пришёл к нему с полной самоотдачей, так свойственной всем слугам Небес. Как таким не воспользоваться? Возможно, — лишь возможно, — Азик слишком много раз мысленно представлял себе, каким это может быть, но всё равно от первого соприкосновения губами с божественным существом продирает неестественная дрожь. Это непривычно. Слишком настойчиво приходится затыкать ещё и внутреннюю демоническую сирену, которая голосит о том, что эфирное существо так близко — это крайняя степень угрозы и надвигающейся опасности. Но сейчас Даниэль неопасный, Азик это знает. А предчувствие… добавляет своего адреналина в их маленькую игру. С мстительным коварством хочется верить, что у ангела в голове так же воют все возможные тревожные индикаторы и лают сторожевые собаки с белыми крылышками — что его так же плавит с этого ощущения запретности. На мгновение прижавшись ближе, Азик думает о том, чтобы устроиться поудобнее — а спустя секунду он уже вдавливает Даниэля в одеяла на своей кровати, куда их в мгновение ока перенесла адская сила, прямо сейчас гудящая под его кожей голодным зверем. Кажется, ангелок даже не замечает этого изменения, ослепший от собственного внезапно сильного желания, — и, ради самого Сатаны, как же хорошо, что магическим существам на самом деле не нужно дышать. Кажется, при иных условиях они оба ещё пару минут назад откинулись бы от нехватки кислорода, просто не в силах отстраниться друг от друга в этом голодном припадке, состоящем из языков, зубов и проглоченных из чужого рта несдержанных стонов. Через силу отрываясь от его мягких губ, Азик не может с тёмным, извращённым восхищением не посмотреть на то сокровище, что ему досталось. Добровольно пришедший ангел, сейчас раскрасневшийся и задыхающийся, с этими длинными, дрожаще прикрытыми светлыми ресницами — одновременно такой невинный и уже такой порочный, что от диссонанса вкрай сносит крышу. Смотрел бы и смотрел вечно, если бы мог… Но Даниэлю, видимо, не близко такое эстетское наслаждение партнёром — он, несмотря на неудобство, приподнимается обратно на локтях, только бы снова прильнуть плотнее, почувствовать адский жар демонического тела, забраться под рёбра ещё ближе, надёжнее, глубже. Пригрелся пернатый. Чувствуя настойчиво пробирающиеся под футболку тёплые руки, Азик с полной самоотдачей довольно стонет, в отличие от Даниэля ничуть не стесняясь своего громкого голоса и откровенных эмоций. Этому он его тоже научит. Хочется услышать этот ангельский голосок, захлёбывающийся сладкими стонами, умоляющими всхлипами, жадными просьбами… О, Азик уверен, всё это будет звучать божественно прекрасно и по-неземному пошло — осталось только проверить. Касания ангела неуверенные, лёгкие, скромные и неопытные — это ненадолго. Азик показывает, как надо, когда сам бессознательно считывает желания чужого тела, следует им инстинктивно, как инструкции. Инструкции по сведению с ума. Даниэль в его руках плавится, выгибается, закатывая глаза, задыхается, но будто бы не знает, что надо бы ещё использовать свой голос на полную. Настолько робкое создание? Глаза уже полны голодного удовольствия, но случайно вылетевший приглушённый хрип он спешно закрывает ладонью. Азик просто не может такого простить, снова склоняется совсем близко к его уху, проводит остриём опасно вытянувшихся демонических клыков по краю, чуть надавливая, но не кусая, тихо рычит: — Какой упорный… Не сдерживайся, ангел, будь громче, хочу тебя слышать. Здесь некого стесняться, тут только ты и я… Давай, сделай это для меня, — и осторожно отводит от рта чужую руку, безвольно обмякшую в его пальцах. Даниэль смотрит уже совсем расфокусировано, неадекватно, мало соображает, но от первого собственного высокого стона вздрагивает, обрывая сам себя. Азик чувствует, как его окатывает новой волной жара, отдаваясь прямо в пах, и больше не может убеждать себя, что это просто бездуховное совращение ангела на тёмную сторону. Очень даже духовное и полностью взаимное — таких странных ощущений Азик не испытывал уже давно. Но думать не хочется совсем, хочется получить всё и полностью — настолько сильно, что мир меркнет перед глазами, а живот скручивает раскалённой судорогой от ненасытной жажды. — В небесном хоре ты наверняка был лучшим, но сейчас пой для меня… Ты только мой, птичка. В глазах Даниэля вдруг проскакивает осознанность, развеивая пошлую тёмную поволоку. Привычно светлые радужки сейчас тускло поблёскивают жёлтыми искрами, и это удивительно гипнотизирует. Такого света Азик не видел уже несколько столетий, и он вглядывается внимательнее, сравнивая эти бесконечно морфирующие золотистые пятна на дне с солнечными зайчиками, — возможно, он залипает на этом даже слишком долго… — Ази, у тебя глаза… — Что? Азик заторможенно моргает, ничего не понимая. И только тогда он начинает чувствовать это знакомое слабое жжение в уголках собственных глаз. Чёрт. Демоническая форма всё ещё пытается вырваться наружу, будто отдельный враждебный организм внутри его тела. Отвратительно. Словно окаченный холодной водой, Азик отвлекается мгновенно, дёргается, чуть не подскакивает на ноги, остановив себя в самый последний момент, — и то лишь благодаря крепко сжимающим ладоням ангела поверх его бёдер. Не в силах сбежать, он рефлекторно закрывает глаза предплечьем, быстро моргает, пытаясь вернуть всё в норму. Чёртова адская природа и чёртов Даниэль, из-за которого почему-то так легко теряется контроль напрочь. Теперь уже ангел перехватывает его руку мягко, осторожно, будто бы может навредить. — Оставь, это же ты. У Азика дрожат кончики пальцев, и, кажется, сердце тоже подрагивает немного вне своего привычного ритма. Он не верит ни единому слову и скалит острые, почти вампирские зубы с шипением. — Не говори глупостей! — У тебя красивые глаза, дай мне посмотреть. Пожалуйста. Чёрт, Азик хочет увидеть, какой у Даниэля взгляд, когда он о чём-то просит таким голосом. Что-то неуловимо мягкое и тёплое повисает вокруг, перебивая адскую ауру, что-то незнакомое. С этим ангелом всегда так, видимо. Всё же руку Азик убирает. Смотрит прямо, почти воинственно, всё ещё уверенно умещаясь на чужих коленях. Даниэль… выглядит удивлённым. Точнее нет, не так. Восхищённым. Азик знает, как со стороны выглядят его собственные демонические глаза. Тёмные провалы с тонкими красными ниточками-прожилками, вытянутый зрачок почти не заметен на этом фоне. Пустая дыра отсутствующей души в пустоте — ещё более мерзко. Восхищённый Даниэль, который смотрит на это так, с таким выражением, — это почти больно. Азик снова прикрывает веки, опускает голову и рычит цинично: — Не смотри так. Они ужасны, я знаю. Как любое демонические проявление. — Нет, это очень красиво, — поспешно выпаливает Даниэль, и Азик чувствует мимолётное мягкое прикосновение ко лбу. Это что… серьёзно, тот самый ангельский поцелуй, которым они обычно раздают свои благословения? Райской магии не было, он бы точно почувствовал. Просто… Просто так? Зачем? От удивления Азик распахивает глаза, забывая об их цвете, смотрит непонимающе и настороженно. Даниэль мягко улыбается, нерешительно мнётся, словно подросток, который размышляет, говорить или не стоит. — А… остальное? — Зачем? — вырывается против воли, и Азику становится неожиданно мерзко от собственной слабости. Какое позорище. И вот это смущённое, открытое для удара и робкое нечто — личный помощник Сатаны, его карающая правая рука. Узнал бы мессир — покрестился бы со стыда. В общем, очень хорошо, что он не знал. — Хочу посмотреть… Какой ты настоящий. — Я демон. Адская тварь с отвращающей истинной формой, что будет нашим вечным наказанием. Этого теоретического знания первого класса небесной школы тебе недостаточно? — Азик бросает эти слова резко, отстранённо, злобно. На Даниэля, конечно, не работает. — …Ну, клыки у тебя классные, — и улыбается так очаровательно-смущённо и тепло, как ангелам должно быть законодательно запрещено улыбаться, Азик готов подписать петицию. Косящим вниз взглядом Данечка ещё так невинно намекает на слабые следы демонических острых зубов на собственной шее. Бля-а-а-а-ать… Остатки рационального мышления определённо с концами улетают в трубу, и Азик сдаётся этой искренности в светящихся глазах напротив. Слишком сильно, слишком чисто, слишком много для него одного. Он устал прятаться и прятать. — Точно не испугаешься, ангел? — Точно. Ты красивый. И честности в этом намного больше, чем в сотне хвалебных комментариев фанатов под очередным видео. Азик жмурится, наконец отпуская на волю то, что так сильно ненавидит. Свидетельства его прогнившей демонической натуры и малоприятного прошлого и настоящего. Но сейчас это всё неважно. Ведь ангел смотрит так вдохновлённо, как не смотрел до этого никто за все три тысячи лет. — Можно?.. — тянется к рогам, как ребёнок к причудливой зверушке. — Тебе можно всё, Дань, — тихо, на бессильном выдохе. Он даже немного опускает голову, чтобы было удобнее. Похож при этом на смирного одомашненного волка, который позволяет себя погладить. Лёгкое прикосновение скользит по ребристой костной поверхности, и Азик жалеет, что рога правда почти ничего не чувствуют. Он хотел бы ощутить на себе эти трепетные изучающие пальцы с мягкими подушечками, ещё больше, ещё, ему мало, так мало. Глаза сами собой закрываются безвольно. Вдруг Даниэль резко вздыхает и дёргается, смотрит удивлённо вниз, на длинный и тонкий сильный хвост демона, коснувшийся его ноги. Азик усмехается, снова ловя призрачный контроль над ситуацией. Он игриво ведёт заострённым кончиком вдоль до колена, с полубезумным восторгом облизывает взглядом судорожно дёрнувшийся кадык ангела божия. Неожиданная минутка обсуждения стрёмных комплексов закончена, можно постараться стереть этот позор и неловкость из своей памяти и наконец вернуться к основному блюду вечера. — Ты бы только знал, как это заводит, а-а-ангел, — снова тянет демон с почти мурлыканием. — Посмотри мне в глаза, раз они тебе так нравятся, я хочу увидеть это напрямую. Азик никогда не был любителем сантиментов, но та смесь эмоций, что вихрем кружится в золотистых глазах напротив, выбивает дух. И теперь глаза Даниэля уже определённо точно светятся тем самым сияющим небесным золотом. Неужели тоже проблемы с самоконтролем, хах? Надо же, у простых смертных глаза от возбуждения темнеют, а у ангелов, посмотрите-ка, наоборот, светятся. Прекрасный. Азик на секунду, всего секунду отстраняется. По звучному щелчку пальцев с их тел пропадает одежда. — Немного магии и никакого обмана, — ухмыляется он на удивлённый взгляд ангела, и теперь начинается самое интересное. Демону надоело тянуть время. На самом деле, на узкой кровати чертовски тесно и неудобно, но на то Азик и не человек, чтобы играючи обходить такие мелкие условности. Изящно изгибаясь и балансируя, как ведьмовская кошка-фамильяр, при любом движении, он поцелуями спускается по подрагивающему подтянутому животу — Даниэль что, каждое утро бегает, или бонус в виде идеального тела ангелам за красивые глаза выдают? — и с подавляемым трепетом прикусывает кожу на внутренней стороне бедра. Мелодичный стон есть лучшая награда, и Азик жмурится на мгновение. Чтобы потом стремительно подняться, вновь впечататься поцелуем в чужие мягкие губы и с уже совсем очевидным намёком поёрзать на бёдрах ангела. Тот снова проявляет чудеса осознанности и удивлённо моргает. — Но я думал, что ты… Азик знал, что последует этот вопрос, поэтому приторно сладким и ласковым голосом принимается объяснять, глядя в эти непонимающие сияющие глазки: — Трахнуть тебя было бы всё равно что трахнуть ребёнка, а педофилия — это мерзко даже для меня, милый, не мой круг Ада. Так что не вариант. Лучше давай по-другому. Даниэль смотрит с сомнением, но подчиняется опьянённым кивком — и Азика снова ведёт от его покорности. — Я всё сделаю сам, — демон проводит рукой сверху вниз по грудной клетке тяжело дышащего ангела и многообещающе щурится. — А ты только получай удовольствие. Даниэль снова кивает, сглотнув, а Азик награждая его торопливым глубоким поцелуем, пока планирует, в каком порядке что делать дальше. Как же хорошо быть оккультной сущностью — можно значительно упростить себе жизнь. Например, когда голова уже мало соображает от марева похоти, можно не беспокоится о сохранности хрупкого здоровья этого ограниченного тела. В ином случае Азик растягивал бы удовольствие до максимально возможного предела. Но сейчас терпения — отнюдь не ангельского — на это просто не оставалось. Хотелось всего и желательно сразу. А демоны всегда получают то, что хотят. Одно небольшое усилие мысли и приложение капли бушующей адской энергии — и Азик низко стонет, закрыв глаза, без контакта растягивая себя и почти сходя с ума от фантомного ощущения заполненности. Лёгкое жжение такое приятное, что кружится голова, и да, он так отвык от этого. Он всегда был склонен к принимающей роли, однако давно у него не было такого хорошего развлечения, как то, что сейчас тяжело и сбито дышало под ним. От переизбытка ощущений его демонические клыки снова оказываются на бледной коже ангела, и Даниэль срывается на тонкий полувсхлип, когда по свежим, только что прокушенным ранкам на плече проходится горячий, как Ад, язык. Азик даже без подсказок знает, как неистово мечется за спиной его кожистый хвост, как окончательно заплыли нефтяной чернотой глаза и раздались в стороны костяные рога, будто с каждой минутой требуя всё больше внимания и места. Что удивительно — ангел даёт это внимание: Азик дёргается от неожиданности, когда чувствует вплетающиеся в его волосы пальцы, которые прочёсывают огненно-красные пряди и касаются самых оснований рогов. С губ снова срывается внеочередной стон, и он ничего не может поделать с тем, что на мгновение сбивается с мысли и ритма — так внезапно у него почти напрочь отнимаются ноги, и сил хватает только на то, чтобы прижаться раскрытым ртом к вытянутой шее Даниэля с чем-то бессловесно благодарным, без пяти минут ласковым и слишком интимным для адского отродья. Азику просто нужна минутка. Он одуряюще сильно возбуждён, задыхается от плотного запаха собственной похоти и того, как к этому тяжёлому аромату примешивается что-то возвышенно-небесное, ванильно-сандаловое и почти святое вместо ответной похоти. Ему крышу рвёт, у него чешутся клыки, зудит кожа в каждой точке, где не прижата к распятому на его кровати ангелу, — и его сущность определённо точно покинет это тело, если прямо сейчас он не заполнит эту зияющую пустоту внутри себя, которая причиняет почти метафизическую боль. Демон понятия не имеет, кто на Небесах выдаёт ангелочкам для миссий свеженькие человеческие тела, но он определённо тот ещё больной, клинический извращенец — потому что никакая случайность или служебная необходимость не может оправдать то, какой идеальный у Даниэля член и как идеально он проникает в Азика, словно бы доставая сразу до горла, поджигая его позвоночник и выкидывая в подобие сектантского наркотического транса. Гортань дрожит от глубокого животного рычания, самого бешеного и отчаянного, и он сплетается воедино с вскриком Даниэля, который выгибается и поражённо стонет от обрушившихся на невинную голову ощущений, атакующих со всех сторон. У Азика голова кругом идёт, но он ничего не может с собой поделать и без особой подготовки просто сразу насаживается на полную, теряет рассудок, замерев так и покачиваясь экстатически в инстинктивном поиске лучшего угла. Он весь сосредоточен на обжигающем, испепеляющем ощущении внутри, которое потом перекачивает в груди его сердце, разгоняет по венам, пронизывает каждую клеточку до полной потери себя в этом чувстве. Даже при этом — невозможно не заметить, как ангела под ним крупно трясёт от перенапряжения, перевозбуждения, перегрузки. Для Даниэля всё происходящее наверняка тем более слишком интенсивно, но всё, что Азик на данный момент получает от него, — дрожащие стоны и сильную, до безумия, хватку на талии, которая не мешает двигаться, но точно оставит после себя пульсирующие сладкой болью синяки, что Азик определённо оставит на память об этом потрясающем сексе. Однако этого недостаточно. Как бы он ни был эгоистичен, как любой демон, он хочет доставить удовольствие как можно более интенсивное, как можно более всепоглощающее, чтобы не одного его тут вывернуло наизнанку от горячей эйфории. Пока он едва ли может открыть глаза, едва ли может вздохнуть, не сгорев, но вот его рот никогда не согласовался с остальным телом. Упираясь ладонями в широкую и, блять, идеальную грудь Даниэля, он почти рычит, не поднимая век и ориентируясь только на осязание и адскую интуицию: — Не привык ещё к земному телу, ангел? Эмоции ошеломляют, правда? А хочешь, я опишу то, что чувствую? Он не ожидает ответа, хочет просто начать говорить, но спустя секунду он чувствует ещё большее напряжение сильно перекатывающихся мышц под своими руками, и его губы запечатывают сильным, искренним поцелуем. Даже без языка, просто плотное столкновение влажных от слюны губ — но Азику кажется, что на него наложили какое-то ангельское благословение одним этим касанием. И, наверное, это было согласие. Конечно, думает он об этом только тогда, когда снова обретает способность связать хотя бы две простейшие мысли вместе. Возможно, улыбка, которая сразу после этого растягивает его губы, не такая развратная, какой он хотел её изобразить, а куда более довольная, мягкая и нежная. В любом случае, это не его вина. — Ты так хорошо меня наполняешь, Даниэль, — с придыханием он произносит его имя, одновременно немного приподнимаясь и толкаясь обратно, сглатывая собственный стон, из-за чего хрипнет голос. — Я бы хотел остаться с тобой внутри меня навечно, до следующего конца света и дальше. Не выпускать тебя никогда, чувствовать тебя всегда, и тебе бы это понравилось, не так ли? Его тон ломается, срываясь и отказывая хозяину, и всё лишь от того, какой пронзительный, высокий скулёж вырывается откуда-то из глубины горла Даниэля, — Азик может буквально почувствовать эту вибрацию своими руками, которые всё ещё опираются на его мощную грудную клетку, и никогда раньше его настолько не заводила идея того, что его партнёр сильный, но умышленно не использует эту силу. Добивающим фактором становится то, как Азик с закрытыми глазами чувствует, ощущает, воспринимает что-то странное и отвлекающее на своих веках. Его демоническая сущность почти покидает жалкое материальное тело, когда он осознаёт — это свечение золотых радужек Даниэля отражается на его лице и пробивается сквозь его закрытые веки, настолько оно яркое. От этой мысли он стонет громче и почти мгновенно распахивает глаза. И да: весь ангел одуряюще ярко светится под ним, будто бы даже кожа исходит робким и чистым мерцанием — впрочем, Азик скорее готов признать, что у него просто галлюцинации от того, насколько восхитительно в нём двигался твёрдый от страсти член, попадая сразу по всем чувствительным точкам. Да ради Дьявола — Азик почти уверен, что он может слышать все эти кричащие цвета вокруг и попробовать языком на вкус каждый из надломленных, сладко-солёных стонов Даниэля, настолько сильно в голову ему ударила эта отупляющая синестетическая похоть. Ему хочется ещё, ещё, е щ ё. Ритм того, как он трахает себя на его члене становится быстрее, беспорядочнее, и ничто не сравнится с тем, как Азик чувствует себя сейчас. Никогда прежде он не чувствовал себя так полноценно в собственном теле, словно оно ему родное. Даниэлю нравятся его клыки, его рога, его хвост — и это невероятно освобождающее ощущение, которое Азик не испытывал уже давно. Возможно, никогда. Он позволяет себе чувствовать всё это, каждый сантиметр собственного тела, каждую человеческую и оккультную часть вместе. Повинуясь непреодолимому желанию быть как можно ближе к ангелу, его хвост, длинный и кожистый, прекращает беспорядочно метаться по всей кровати и вместо этого горячо, медленно завивается вокруг ноги Даниэля, оплетая жаркими и крепкими чёрными кольцами, как живая змея, отчего ангел… Блять. Азик не уверен, что сможет описать это связными и понятными словами хоть когда-то вообще. Даниэль, его Даниэль, придавленный всем немаленьким весом демона к постели, издаёт какой-то совершенно нечеловеческий звук, весь выгибается так, как никогда не смог бы никто из людей, и поднимает запнувшегося посредине движения Азика вместе с собой над кроватью с невероятно возбуждающей силой, а потом… Это его крылья. Большие, мощные крылья нереального белоснежного цвета просто с шумным шелестом вырываются на месте его лопаток, с трудом умещаясь в комнате, едва не снося всё вокруг и дрожа в мелких судорогах. Азик вдруг ослепительно ярко понимает, почему секс некоторые люди называют «грёбаным религиозным опытом». Потому что этот задыхающийся, всхлипывающий от переизбытка ощущений и потери контроля над силами и своей магией, блять, светящийся ангел с горящими золотом глазами и, твою мать, идеальным членом — это отныне его новая религия. Демонический рык в его груди обрывается, соскакивая на бездыханный всхлип, когда Азик понимает, что он сам болезненно твёрд и находится в одном касании от оргазма, — он готов забыть об этом, пока прямо перед ним с шорохом перьев и скулением изнывает от эйфории Даниэль, захлёбываясь на такой же грани. Азик безотрывно с восторгом смотрит на его крылья, зная, что сейчас ему не хватит ни слов, ни дыхания на эти слова, но опять с силой насаживаясь назад, ловя хрип ангела своими губами. Когда он переставляет руки и одной в порыве превознесения касается мягкого и почти пухового белого оперения у самых плеч Даниэля — тот жмурится, кажется, до слёз от эйфории и испускает мелодично-тонкий вскрик из глубины своего горла. Азику чертовски нравится. Внезапно больная, дурная, бездумная мысль пронзает его сознание от нового взгляда на эти крылья, как стрела прямиком из Геенны Огненной, и Азик в лихорадке с оглушающей скоростью приближающегося оргазма просто не обрабатывает её — сразу говорит, навалившись всем весом на охотно тянущегося в ответ Даниэля, который совсем, совершенно, блять, не знает и даже не представляет, насколько ужасная вещь зародилась в голове демона. — Ангел, послушай меня, — начинает он негромко и в полубреду, сам почти теряющий связь с реальностью от перехлёстывающего через край наслаждения. — Послушай. Ты же хочешь кончить? — Ответом ему служит сорванный, надсадный и хриплый вздох, которому перегруженные связки просто не дают стать стоном, но даже это окатывает новой волной жара возбуждения, и Азик с трудом оттягивает момент своего срыва. — Ты хочешь, я знаю. И я дам тебе это, если ты только выполнишь одно условие. На этот раз Даниэль как-то находит в себе силы на новое бездыханное поскуливание, которое уж точно делает абсолютно ужасные вещи с сознанием и самоконтролем Азика, и сейчас он либо задохнётся, либо сойдёт с ума. — Ты должен сказать всего одно слово: позвать Его, чтобы Он нас точно увидел, — с коварной и вместе с тем совсем неадекватной ухмылкой приказывает Азик, ещё сильнее возвышаясь над своей дрожащей жертвой. Распахнутые светящиеся глаза Даниэля, полностью заволоченные экстазом, проясняются неохотно, но когда проясняются — мгновенно наполняются паникой, чистой и нефильтрованной, однако даже её хватает на битву против похоти ненадолго. Ему страшно, он в ужасе от осознания просьбы — приказа — Азика, он уверен, что в жизни не сделает ничего из этого. Но Азик использует нечестный, запретный приём и между делом снова прикладывает свои губы и язык к старым засосам и прикусывает-целует-зализывает кожу на шее Даниэля, в самом слабом и уязвимом месте, из-за прикосновения к которому того всего выламывает дугой, и в какой-то момент он чуть не приподнимается на своих птичьих крыльях ещё сильнее. Даже настолько интенсивный подкуп не заставляет его согласиться на такое страшное богохульство. Сквозь пелену накатывающего наслаждения Даниэль продолжает мотать головой, как в бреду, и отрицать всё услышанное, лихорадочно блестя золотом своих небесных радужек. — Нет, нет, нет, я не могу… — отпирается ангелок, противоречиво трепеща кончиками белоснежных крыльев и словно пытаясь спрятаться за ними от развращающего его святую эфирную сущность демона. Безуспешно, впрочем, потому что нельзя спрятаться от того, с кем в этот момент буквально трахаешься. Возможно, у Азика от осознания своей власти немного перехватывает дыхание, но он продолжает, нежно отведя в сторону одно из встрепенувшихся крыльев. — Давай, Даниэль. Разве тебя это не заводит хоть немного? Скажи это вслух, позови того, кому точно не понравится, чем ты тут занимаемся, — по-змеиному шипит он в покрасневшее до багрянца ухо, обманчиво ласково прихватывая его краем клыков и немного сжимая зубы. — Всего одно слово, и нас точно увидят, только представь это… Ты, дуреющий от удовольствия подо мной, сходящий с ума просто от того, как я на тебе сжимаюсь, — и чтобы всё это точно увидели, чтобы завидовали тому, как нам хорошо вопреки всем их законам… Ну же, давай, милый, тебя точно услышат, просто произнеси это вслух, сделай это для меня, я тебя умоляю… Что-то из тех ужасных вещей, что он говорил в этом пьяном полубреду, видимо, подействовало: то ли нежное прозвище, само собой соскользнувшее с языка, то ли упоминание какого-либо вида молитв вообще в этом вопиющем концепте, то ли… Да-а, то ли всё же сама идея. — Господи!.. — вымотанно и ужасно грешно вырывается из Даниэля почти литургическим напевом, и он тут же рушится в пучину своего оргазма, долгого и выкручивающего кости. Азик чувствует это, каждую секунду того, как бешено пульсирует и изливается в нём этот восхитительно толстый член, заставляя темнеть зрение, и спустя несколько секунд и пару сбивчивых фрикций он сам определённо падает вниз и теряет сознание, когда кончает с криком и всполохами адского пламени где-то на грани его галлюцинаторных видений и реальности. В последнюю секунду перед этим — его всего будто снова насквозь пробирает запахом сандала и ванили, озона и облаков, и он набирает полные лёгкие, даже если на секунду кажется, что лёгких у него в этот момент нет. Тогда Азик просто погружается в это, тонет, отдавая всего себя полностью — и с белой вспышкой мир вокруг гаснет. …Он не уверен, что вообще способен мыслить, воспринимать и двигаться, ещё в течении какого-то блаженного, тянущегося в бесконечность времени, пока парит на грани между отключением сознания и возвращением в этот очень, очень порочный мир. Азику слишком хорошо, он не чувствует ничего, кроме ровно колышущейся нирваны вокруг и тепла от того, на чём он лежит. Кажется, проходят правда часы, прежде чем он соображает-вспоминает, что на самом деле он лежит на совершенно точно потерявшем сознание Даниэле, его ровно вздымающейся от дыхания груди и подтянутом животе. Что важнее — Азик совсем не хочется вставать, потому что ему приятно, комфортно и удобно так оставаться, чтобы вообще никогда больше в этой жизни не двигаться. Но вместе с тем он не может не чувствовать, как постепенно развеивается пряно-жаркий запах собственной похоти, оставляя голову более чистой, хоть и тяжёлой. Что это было? Он серьёзно только что перепихнулся с ангелом, потому что?.. Кто-то из них это захотел? Или оба? Что вообще это всё значит? Вздохнув, Азик всё же через силу собирает вместе свои конечности, неохотно напрягаясь и приподнимаясь. Искры сверхчувствительности бродят по его коже, и он недовольно шипит, когда обмякший член Даниэля выскальзывает из него с непристойным хлюпающим звуком. На самом деле, Азику всё нравится, но он слишком в смятении, чтобы думать об этом прямо сейчас. Он всё ещё способен сказать, что собственное шипение было розовым и на вкус отдавало лёгкой кислинкой на языке, и нужно время, чтобы это прошло, потому что этот туман в рассудке определённо мешает ему скоординированно двигаться и нормально мыслить. Устроившись слегка удобнее, демон оглядывает свою добычу. Оказывается, ему всё же не показалось — край простыни в стороне определённо почернел, словно обгоревший, и адское пламя ещё удачно пощадило всю комнату. Главное, что огонь не тронул ангела — но в этом Азик и не сомневался. Даже вызванный им костёр Преисподней не посмел бы коснуться того, на ком так красиво и эстетично смотрятся его укусы и засосы, рассыпанные тёмными пятнами по плечам, груди, шее — везде, куда могли дотянуться острые клыки и голодные губы совсем недавно. Это почти живопись. Азику хочется обвести их все языком, соединить в подобия созвездий, оставить там навсегда и… А потом он вдруг замечает это в ворохе снежно-белых мягких перьев Даниэля. Наверное, от того полузадушенного звука удивления, что он издаёт, ангел и приходит в себя, сонно моргая и пока ничуть не понимая, что вообще происходит. — Ази, что?.. Демон не даёт ему договорить, всё ещё поражённый и не верящий собственным глазам, и вместо этого он просто немного сдвигает крыло Даниэля, чтобы наконец тот тоже увидел то, что произвело на него такое шоковое впечатление. Чёрное перо. Среди всех идеально-белых перьев в крыльях ангела появилось одно угольно-чёрное, на правом крыле, в центре, но ближе к основанию, где все они достаточно короткие и мелкие — это единственное существует и выделяется, словно чёрная дыра. Но больше ничего не происходит. Оно само не выпадает, не горит и не тлеет, и другие перья вокруг совершенно точно не собираются чернеть. Всё остальное остаётся по-прежнему, если только не считать этого одного ярко-воронового исключения. Уже утерявшие свой ненормально золотой блеск обычные глаза Даниэля тут же испуганно расширяются, когда он осознаёт. — Что это? — Не знаю, ангел. Но, похоже, что-то в тебе меняется. Никогда такого не видел. Дай посмотреть… — Азик тянется и едва-едва касается кончиком пальца перьев, будто те от этого могут вспыхнуть и опасть серым пеплом. — Это больно? — сам собой вырывается у него вопрос. — Нет, — подумав, отвечает Даниэль, однако его взгляд тоже вдруг мгновенно застывает на чём-то позади плеча демона. — И, Ази, смотри, у тебя тоже, твой хвост… Обернувшийся по его указанию Азик также чуть не теряет дар речи. — …Блять. На самом кончике чёрного демонического хвоста откуда-то не менее явно и контрастно появилось маленькое белое пятнышко, въевшееся в саму кожу так, будто всегда там находилось. Оно должно было бы быть совсем незаметным, крошечным, но почему-то при каждом взгляде агрессивно бросалось в глаза, словно светилось, и спрятать его было бы просто невозможно. Как и одно угольное перо среди белых ангельских. Но не похоже, чтобы их хотели насмерть покарать святые небесные молнии. Просто… Показывали что-то? Подсказывали? Направляли? — Это, типа, тебе ничего не будет? — непонимающе спрашивает Азик, вместо себя снова оглядывая остального Даниэля под собой, по-прежнему такого же голого и ровно ни в чём не поменявшегося, если не считать одного этого пера. — Не чувствую никаких изменений, — чуть нахмурившись, кивает тот. — А ты? Азик и правда тратит время на то, чтобы закрыть глаза и прислушаться к себе. Он ощущает… спокойствие. Такое, какое не ощущал уже столетиями, потому что природа демона противоположна спокойствию — она призывает творить хаос, распространять беспорядок и путать всё местами. В аду нет ничего спокойного, и Азик привык уже к чувству постоянной нервной тревоги, возбуждённого желания постоянно действовать и торопиться куда-то, но… Но сейчас внутри него тишина и полный штиль. Почти убаюкивающий после этого вечного подсознательного шума и неутихающего кипения. Это не плохо, но это сбивает с толку, и Азик по привычке отрицает то, насколько на самом деле приятно ему слушать эту тишину. — Тоже вроде ничего. Но со мной ничего и не должно было произойти, в отличие от тебя, — в итоге огрызается он. — Ладно. Это стрёмно. Вопреки своему резкому тону Азик рассеянно поглаживает чужое чёрное перо, любуясь тем, как оно выделяется на фоне остальных. Красиво. Странно, броско, неэстетично — но почему-то в то же время парадоксально красиво. Произведение искусства. Или это так выглядит только для него? Азик искоса замечает, как заворожённо Даниэль наблюдает за покачивающимся в воздухе кончиком демонического хвоста, но не смеет попросить разрешения, просто… следит пристальным и мягко прищуренным взглядом. Тоже любуется. Другого слова не подобрать. — Да ладно, ладно, разрешаю. Хвост виляет в сторону и покладисто подставляется под ангельскую руку. Азик видит, как у Даниэля дрожат пальцы, когда он в первый раз осторожно касается тёплой чёрной кожи, закалённой в дальних глубинах ада. Гладит самыми кончиками пальцев, так бережно, особенно когда касается новоявленного белого пятна на кончике. Непривычно. Но приятно. Кажется, веками никто и не думал прикасаться к демону так. Из горла сам собой рвётся тихий мелодичный рык, немного похожий на кошачье мурлыканье — Азик сам не знал, что умеет так. Поводов не было. — Сделай так ещё раз, — говорит он, не отрывая взгляда от трепетных пальцев ангела. — А? Даниэль от неожиданности отдёргивает руку, но Азик не даёт ему это сделать и на полпути перехватывает за запястье, заглядывая ему в глаза. — Прошу тебя. Это приятно. От собственной честности почти выворачивает, но Азик готов побыть таким ради Даниэля. Ради его нежно-смущённой улыбки и вернувшихся мягких прикосновений, заставляющих что-то мелко вибрировать глубоко под грудной клеткой. Да, это всё звучит дико странно, возможно даже опасно для них. Вот только Азик уверен, что произошедшее не было случайностью, не было ошибкой — об этом настойчиво шепчет то место, где содержится вся его демоническая сущность, его магия и его интуиция. Это что-то иное, сильнее и крепче, что теперь не позволит им оставаться в одиночестве, словно ниточка связи, протянувшаяся между их аналогами человеческих душ. Больше, чем одноразовый секс, намного больше. Но подумать об этом можно и позже. Игнорируя всё остальное, Азик просто заваливается сверху на своего ангела, сыто растягивается по тёплому телу, как кот на солнце. Он медленно шумно выдыхает, прикрыв глаза, и с лёгкостью опять прячет свои демонические рога — на этот раз не из-за злости или стыда, а чтобы удобнее было уткнуться в тёплую кожу Даниэля в месте, где шея переходит в плечо. Чувствуя, как ласковые пальцы снова начинают приятно перебирать его волосы, Азик разрешает себе расслабиться и не считать мысленно это время, когда можно ни о чём не думать, ничего не бояться, ни о чём не беспокоиться. Секунды, минуты. Возможно, даже часы. А возможно — вечность своей бессмертной сущности.