– Тогда ты арестован

      Юра произносит это ровно и безразлично. Потому что ускользающим сознанием понимает, что даже под маревом наркотиков Гром не выстрелит в него. Рука не поднимется. У его Костика рука никогда не поднималась сделать ему больно, как бы он сам не косячил. Поведением своим дурацким или поступками тот мог кольнуть и обидеть, но физической боли не причинял. Наоборот. Его Костик относился к нему бережно, ласково и так нежно-нежно. Каждое касание, взгляд и слова ощущались сладостью и любовью. Со стороны это было видно в том как тот трепетно касался ран и шрамов, как с щемящей нежностью смотрел, пока думал, что никто не видит, и как пытался перебороть себя, чтобы произнести комплимент или что-нибудь мягче привычной грубости.       Хмурову он убил в первую очередь ради безопасности Кости. Никто даже предположить не может, что та сможет провернуть с ними двумя пока они под ее дрянью синтетической. Ну а ее "подношения" той больше не понадобятся, а им и на Диснейленд хватит, и на стиралку, и на новый диван. Им нужнее. Поэтому сейчас Юра гребёт пачки денег в карманы совершенно без страха. Ему даже штук пять хватит. Больше не нужно - сольет все в казино. Но это его Костик такой. А не Константин Гром под наркотиком.       Доза большая. В ногах невероятная слабость, всё мигает и переливается кислотным фиолетовым с розовым, голова кружится, раны и синяки горят, но почему-то не болят, тело ватное и немеет, дышать еще тяжело. Еще и пулевое в ноге чертово и цифра эта десять ярко-ярко горит на руке. Ему нужно домой, к сыну. Обещал же. Но тут улики, преступники и дело нужно закрыть, оформить всех. Даже Хмурову мертвую оформить нужно.       Внутри на чужую алчность разгорается сталь. Гром, в первую очередь, милицейский, человек принципов. Вот и сейчас перед глазами не родной и любимый Юра, а неизвестное пятно с его голосом в странном пространстве. Он должен задержать преступника, пресечь на корню, а разбираться кто это пятно можно будет уже потом. Но внутри помимо стали еще горит горечь и нежелание. Костя не понимает почему ему так не хочется направлять ствол на неизвестного и почему так горько от факта такой необходимости: – Отойди, – в горле пересохло совсем, руки слабо дрожат от усталости, лишь сила воли не позволяет пистолету дрожать. – Отойди... – но дрожит голос. Не понятно от чего дрожит. Кто же по ту сторону темного пятна? Кто же этот кто-то тянет руку к такой знакомой портупеей? Кто же это? Кто? Мысли путаются, сплетаются в догадки и образы, чтобы сразу же вновь распасться без подтверждений. – Папа! – знакомый голос раздаётся одновременно со звуком грома. Костя не уверен в том кто это, но уверен в том, что обязан убедиться все ли в порядке с его обладателем. Плечо обжигает огнем. – Дядь Юра! – боль прогоняет морок наркотиков хоть чуть-чуть. И вместо неизвестного оказывается Игорь. Его маленький, крохотный Игорь, такой любимый Игорёк. – Папа, рука! – беспокойство так и слышится в голосе, хотя тот совсем далеко. Но стоит моргнуть, и тот рядом. Мечется вокруг, ему за спину смотрит, пулевые осматривает и просит прилечь, чтобы жгут наложить на ногу. С нее крови много натекло уже. – Не закрывай глаза, пап. Дядь Юра, помощь нужна, – а за спиной у него тоже стоит не уже неизвестный, а Юра. С поднятой рукой дрожащей, крепко зажатой береттой и ужасом во взгляде. Тот отшатывается назад, роняет пистолет, а после дёргается куда-то вперед, левее, в сторону от трупа Хмуровой позади. – Пап, у тебя глаза... – Зрачки широкие... Да? – хрипит Гром. Постепенно накатывает слабость, хочется закрыть глаза и немного поспать. Сейчас уже можно. В отдалении совсем слабо слышатся выстрелы знакомых стволов отряда. – Да. И... Дядь Юра! – слышится звук падения где-то поблизости. Чужие руки прижимаются к шее, прощупывая пульс. Совсем холодные и дрожащие. – Живой... – голос совсем хриплый и низкий, пропитан просто животным страхом. – Живой, живой, живой, – Юру крупно колотит. – Куда ж денусь? – последнее, что слышит Гром это просьбу не закрывать глаза и гул множества шагов. Отряд уже здесь.

***

      В больнице Костя просыпается от боли. Огнем горят пулевые, тело ломит, а во рту сухость всех пустынь мира. Сил даже поднять руку нет, про взять стакан даже зарекаться бессмысленно, поэтому Гром принимается рассматривать палату.       Небольшая комнатка на пять человек пустует, но вещи есть на еще трёх койках. Значит, он не один будет куковать в этом ненавистном месте. Остаётся лелеять надежду, что соседи будут тихими или хотя бы понимающими, чтобы не доставать его расспросами про работу в органах или шумом. Без часов и календаря трудно определить сколько он пробыл в отключке. В коридоре тоже тихо, поэтому сейчас либо время процедур у всех сразу, либо обед.       Внезапно дверь тихо открывается. В проходе стоит... Юра. Тот смотрит в пол пока очень медленно и осторожно ковыляет к койке слева. Но стоит тому сесть, как сразу же поднимает глаза на него: – Жаль т-ты- О. О-очнулся? – беспокойство и страх читаются во взгляде, позе, голосе и мимике. – Воды, – у Грома сил прохрипеть только одно слово. – С-сейчас! – движения суетливые, руки дрожат, взгляд бегает. – Вот, – но к губам стакан прижимает осторожно, придерживает голову для удобства и даёт пить медленно, мелкими глотками. – Спасибо... – в голове невнятная вата из эмоций, в груди тяжело. Явно последствия от наркоза. – Сколько я...? – Три дня. Ты несколько раз просыпался. Моргал, видел меня, улыбался, и вновь засыпал. Последствия смешения седативных с этой пыльцой, – Юра даже не заикается, что удивляет. Нервничает тот сильно, но держит себя в руках. – Игорь? Что с Игорем?! – в сознании появляется мутные кадры крика, беспокойных вопросов и просьб не закрывать глаза. – Жив. У Феди сейчас прописался, – Смирнов усмехается прыти их сына. – Когда заходил все вокруг тебя вился, но ты ни разу не просыпался. Он тебе и книги какие-то читал и как день прошел рассказывал. Очень за тебя испугался, – от легкости ничего не остаётся. – Я... П-прости, Кось. Правда, прости. Я-я не хотел в тебя... – договорить у Юры не получается. Горло сжимает будто чужие руки душат, но в реальности этого не происходит. Сказать роковое "стрелять" не получается. – Я же тоже в тебя. Патрона не хватило, – глухой щелчок затвора будет сниться ему в кошмарах в виде выстрела. – Ты бы не промазал, – тихо раздаётся в ответ. Потому что оба знают, что не промазал бы. У Кости лучшая результативность на стрельбищах наравне с Юрой. Только он не с двух рук стреляет хорошо, а с одной. – Но я рад, что пули не хватило, – беседу прерывают несколько парней, которые входят в палату. – О, наша спящая красавица проснулась.       Потом через пятнадцать минут заходит медсестра. Та что-то говорит про операции, про реабилитацию, про лекарства, про оценки состояния здоровья и так далее, но Костя понимает половину и то с натяжкой. Он скорее чувствует как и что болит, а оттуда уже и понимание картины. Та уходит после осмотра и перевязки. Соседи тихо читают, а Гром ощущает в воздухе чувство вины. Явно Юрино. Но сейчас не до этого - вновь накрывает усталость.       Следующие три дня тянутся и смешиваются в один из мутной пелены сна, перевязок и пресной еды. С Юрой не поговорить, но и как начать разговор не понятно. Не может же он сказать, что чувствует обиду и горечь, что тот в него стрелял, но он также не может того винить, так как это были наркотики и он сам, вообще-то, тоже в него стрелял, но ему не хватило пули, поэтому теперь он винит себя в этих чувствах? Бред. Еще лучше будет сказать, что он скучает по проявлению привязанности и любви в их отношениях. По смазанным и нежным поцелуям куда придётся, по долгим разговорам и прикосновениям, по тихим признаниям в любви и комплиментам, заразительному смеху и вечным рассказам Юры о смешных и глупых событиях из жизни под прикрытием. И Костя видит, что того это тоже беспокоит. Видит как тот хочет что-то сказать, но обрывает сам себя, как хочет коснуться его, как сам тянется, а после сбегает. Гром уже хочет сам его припереть к стенке и расспросить, что происходит, но сил даже стоять нет совершенно.       Точку в этом странном омуте недосказанности ставит появление Феди: – Вы как вообще? – мужчина устало опускается на стул между койками. Это дело выпило из него все соки, кровь и прочее по списку. Хочется просто упасть и проспать несколько суток. – Нормально, – Юра возится на месте в попытке унять зуд в ране. Один из фанатиков оставил ему неплохую такую резаную на половину спины. Хорошо хоть не колотую, а то живым бы он сейчас точно не был. – Терпимо, – Костя старается игнорировать боль от нескольких пулевых. В плече рана не такая страшная - кость и нервы не зацепила, - а вот с ногой придётся повозиться. Пулю уже удалили, как и крупные осколки кости, но перелом еще должен зарасти. – Хорошо хоть живые. Вовремя ребята подоспели, – мужчина с мрачным видом крутит в руках пакет с передачкой, а после кладет на тумбочку. – Наши разузнали, что это за дрянь была такая. Причем заправская дрянь. Приходы от нее ловят одинаковый и при этом разный, на людей тоже влияет по разному, но оказывает длительное воздействие. Последующие отходняк и ломка у вас будет будь здоров. Хорошо хоть уже в больнице и под присмотром врачей. – Что это вообще был за приход такой? Я как деньги увидел вообще ни о чем думать не мог. Даже не помню что говорил, – Юра морщится. Он не любил чего-то не знать, а уж не помнить собственные слова тем более. В сказанном тогда явно было что-то важное, что-то необходимое и что-то очень личное. Но что же? Что такого он мог сказать Косте? Что такого мог ему ответить Костя, что на душе так горько и больно? Он отговаривал? Умолял? Угрожал? Вопросы и только вопросы. – Усиливается "жажда" человека, – хмуро отзывается Федя. – Те кто хотел власти становился повёрнутым на ней, а если хотел мести, то теряли себя в ней и так далее. Юр, без обид, но ты про деньги шутишь так часто, что уже приелось, поэтому тебя так и переклинило. Костя, ты у нас за справедливость для преступников, поэтому тебя тоже накрыло, когда ты увидел его приступ, – милицейский внезапно вспыхивает. – Блять, два идиота, я же сказал не лезть туда! Отряд уже ехал! А знаете, что самое худшее?! – мужчина уже говорит даже на повышенных тонах. Он кричит на друзей. – Я узнал это от Игоря! То, что ты, – Прокопенко тычет в сторону Грома. – заведенным пистолетом угрожал, а после и выстрелил. Слава Богу, что Игорь вытащил у тебя пулю ради какого-то эксперимента. И узнал, что ты, – теперь уже цель обвинения сменяется на Смирнова. – все же выстрелил в него! Узнал от вашего сына, что вы блять стреляли друг в друга на его же глазах. Сука, я лично вас обоих по статье уволю, чтобы никуда больше не приняли, – двое мужчин сжимаются на своих койках. Федю в ярости они ещё не видели. Тот злился, взрывался, а после быстро отходил, но тут явно не тот случай. – Вы меня так разочаровали, – сталь вместо голоса окончательно добивает. – Я знал, что вы отбитые, но не думал, что мне придётся своими глазами увидеть вашу потенциальную смерть. Вы чуть не убили друг друга. Если бы Игорь вмешался на секунду позднее, то ты бы убил его, Юр. А после и самого Игоря. Как свидетеля. – Федь, я- – Наркотик, Юра, – отрезает Прокопенко. – Ты бы убил. А потом бы и Костя тебя убил. Он же живучий, сразу от одной пули не подох бы. И было бы у нас: три трупа или Игорь, который был свидетелем убийства своих родителей их же руками. Как вам такой расклад? – тяжёлая и давящая тишина повисает в палате. Никто не хочет отвечать на вопрос, спорить или что-то доказывать. Все понимают правдивость сказанного. Федя прерывает затишье тяжёлым и медленным вздохом, словно хочет через него выпустить все страхи и беспокойства. – Я присмотрю за Игорем на время вашего восстановления. С него не могут взять показаний, поэтому у вас есть время придумать убедительную историю того, что произошло, – мужчина задерживает тяжелый взгляд на каждом. – У вас сраный отпуск на месяц. Сидите на заднице ровно, восстанавливайтесь. И говорите. Много говорите. Я лично проверю через неделю, что вы, два мастера избегать разговоров про эмоции, всё обсудите. Это не то, что можно умолчать, – и выходит из палаты не прощаясь.       Оба понимают, что Федя прав, что это необходимо обсудить, что им нужно восстанавливаться, что нужно объяснить это все Игорю, но... Федя также прав в том, что они мастера в избегании разговоров. Они и встречаться-то начали, когда переполняющая нежность и любовь вылились в шальной поцелуй после особо яркого задержания с перестрелкой. Адреналин позволил преодолеть страх. А тут ничего такого даже отдалённо нет.       Юра переводит взгляд на Костю. Тот лежит все такой же хмурый, как и всегда, но отвечает слабой улыбкой. Это ещё не первый шаг к их длинному и долгому разговору для примирения, а только шаг в его сторону. Но начало уже положено