«У тебя отлично получается»

У Тачихары выстрелом снесена треть головы. Нет куска челюсти и скулы, порванный на клочья язык свисает на залитый кровью воротник униформы, иссеченный осколками правый глаз вытек. Акико бросается к носилкам в тот же миг, как полевые медики переступают порог лазарета, сила выплескивается из ее пальцев наружу голубым сиянием. Тянется к ранам, к раздробленным костям, исцеляет, возвращает, вырывает из лап смерти. Тачихара открывает глаза; протягивает к Акико слабую руку. — Спасибо, — по его щекам катятся слезы, лицо озаряет улыбка. — Я уже думал, мне конец. Ты ангел. С ее глаз тоже срываются слезы, она улыбается ему в ответ, а в груди расцветает тепло: она смогла, она спасла. На плечо ложится затянутая в белую перчатку ладонь. Акико поднимает взгляд. — Молодец, у тебя отлично получается, — говорит ей Мори Огай и тоже улыбается. Их трое одновременно, так сильно раненых: у одного оторвало левую руку, и кость белым обломком торчит из перетянутого жгутом обрубка, у другого распорот живот, и кишки вываливаются из него скользким кровавым месивом, у третьего выжженны глаза — черные обугленные провалы зияют на перекошенном от боли лице. Они все кричат, плачут и воют, и Акико не знает, к кому бросаться первым. — Просто начни с того, что ближе, — словно прочитав ее мысли, спокойно говорит Мори. — Минуту или две они еще точно проживут, так что можешь выбирать любого. Акико бросается к слепому, скользит пальцами по обгоревшей плоти, закрывает собственные глаза — ей нужно сосредоточиться, она не имеет права на ошибку. Они затихают друг за другом. Окидывают затуманенными взглядами лазарет, недоверчиво касаются тех мест, где всего минуту назад были раны. — Я правда?.. Правда снова?.. Акико устало вытирает пот со лба: она успела, она каким-то чудом успела, теперь они не умрут. Мори ловит ее взгляд и улыбается: — Молодец. Их десять. Разорванное горло, разрубленная трахея, прошитые шрапнелью легкие, разодранный бок, размозженные гусеницами танка ноги, сожженные руки с оплавленной, покрытой черными волдырями кожей. Раны, раны, раны. Крик, боль, стон, вой, мольба. Акико разрывается между ранеными, перед глазами плывет, и она закусывает губу: она не вправе, просто не вправе сдаваться, она должна их всех вернуть, должна спасти. Их кости постепенно срастаются, раны затягиваются, а дыхание выравнивается. Мори окидывает лазарет довольным взглядом, затем поворачивается к Акико. — Прекрасная работа, — на его губах такая привычная улыбка, но сейчас Акико смотрит на нее и не испытывает радости или облегчения. — Н-нет… Только не снова… Я думал, я наконец-то освобожусь… Она резко оборачивается. Солдат на ближайших носилках — невысокий, совсем юный, старше всего лет на пять-шесть — плачет, закрыв лицо только что исцеленными руками, и Акико чувствует, как внутри что-то обрывается. Их становится все больше. И больше. И больше. Сначала носилки начинают класть в палатах рядом с нормальными кроватями. Затем — в коридоре. Затем — уже в приемном покое. Акико не помнит, что ела на завтрак, и спит без сновидений. Не может сказать, когда в последний раз чему-то радовалась или слышала что-то кроме плача, стона и крика. Она опускает руки и встает от последнего пациента. Проводит пальцами по лицу, пытаясь хоть немного прийти в себя, затем выходит из лазарета. — Молодец, у тебя отлично получается, — слышится над ухом знакомый голос. Затянутая в белую перчатку ладонь ложится ей на плечо — а потом заставляет повернуться, и Акико видит длинную шеренгу носилок с ранеными под стеной. — Здесь еще много работы, так что я на тебя рассчитываю. Акико медленно поднимает взгляд. Мори смотрит на нее и улыбается все той же жуткой пустой улыбкой. Акико хочется заплакать, но слез больше нет.