Если ты скорбишь о мире

Когда Микелла ступает в земли, укрытые тенями, его встречает сумрак, пожелтевшая степь и ряды надгробий до самого горизонта. Он идет через высокие травы, пахнущие пеплом и разложением, небывалые рогатые звери молчаливо следят за ним немигающими глазами, а каждый шаг по ровной земле ощущается восхождением по лестнице в небеса. Исполинское, скрюченное Древо вдалеке источает сок, как живые тела источают кровь или алый гной, и Микелла старается не смотреть на него. Это — малодушие, это — непозволительная слабость, это то, что он должен будет преодолеть ради всех. Не сейчас, позднее. Сейчас будущий бог в одиночку идет по равнине и думает о том, как будет расчленять свою собственную плоть.

***

Для первого отречения он выбирает перекресток в тени исполинских, прорубленных прямо в горе, врат. Резные колонны в форме спиралей обрамляют черный проход, голодный, ненавидящий зев Белурата; Микелла поворачивается к нему спиной, ощущая, как ползут по его спине отголоски чистой, совершенной злобы. Острейшим ножом из беспримесного золота он обрезает со своих боков мясо — там, где недавно была нежная, детская кожа, остается кровоточащая рана с белеющими дугами ребер. Неземная кровь льется на землю, из нее тут же прорастают цветы, но Микелла не видит этого, зажмурив слезящиеся от боли глаза. — Первый шаг — всегда самый сложный. Дальше будет легче, — произносит мягкий, успокаивающий голос; сначала Микелле кажется, что он звучит в его голове, но вслед за звуком не всплывает ни узнавание, ни чувство причастности. Он открывает глаза и видит перед собой лучезарный крест из чистого света — его вершина увенчана, как шпилем, подобием великой руны. За крестом, почти неразличимый в его сиянии, стоит человек. Он облачен в серебряные доспехи и плащ пронзительно-желтого цвета, его лицо чем-то похоже на ртуть, а ни в руках, ни на поясе нет оружия. Человек смотрит на Микеллу без страха, без интереса или изумления — он спокоен и абсолютно неподвижен, когда раненный Неземной неловко поднимается с окровавленной земли. — Я не ожидал… компании, — честно признается Микелла, ощущая, как слова почти выскальзывают меж его голых ребер наружу. Этот человек — точно не из местных и не из его последователей, от него не веет забвением и уж точно в нем нет ничего золотого. Человек пожимает плечами — его плащ развевается слишком сильно, словно подхваченный несуществующим ветром в абсолютном штиле равнины. — Компания хороша для путешествий и похорон. Он не спрашивает, куда путешествует или кого хоронит Микелла — как и Микелла не спрашивает этого у него. Они покидают перекресток вместе, по грязной, размытой дождем дороге на северо-восток — Белурат безмолвно и бессильно вопит за их спинами, проклиная, но в этой земле, переполненной проклятьями до краев, одно новое значит немного.

***

Ветер все же поднимается ближе к реке — он несет с собой пыль и тлен, и почти не разгоняет тумана. Под его порывами колышутся окровавленные одежды Микеллы, колышутся степные травы и мертвецы, повешенные на узловатом дереве, под которым стоят Неземной и его спутник. — Что за грехи, заслуживающие такого, — бормочет Микелла, наблюдая, как иссохшее рогатое тело качается на веревке, как маятник часов, отмеряющий время нескончаемой ночи. Человек в серебряных доспехах неясно качает головой в ответ — не кивок, но и не жест отрицания. — Грех — это субъективное понятие, — наконец говорит он. — Его мера — всегда в глазах обвинителя. В конце концов, идея о том, что грехи соотносятся со страданиями — просто человеческая блажь. Страдания приходят ко всем и не заботятся о делах свершенных. Микелла размышляет об этом. Он вспоминает о рыжеволосой женщине — самом важном человеке на свете, — гниющей заживо на смердящих от крови и плесени простынях. Он вспоминает и тело, не мертвое и не живое, запертое где-то в корнях под королевской столицей. Он думает о сломленной потерей девушке, которой суждено стать богиней и обречь своим горем весь мир. — И все же среди них были те, кто совершил настоящий грех, достаточный для божественного воздаяния. — Были, — соглашается человек в серебряных доспехах, — и ни один из этих людей не повешен здесь и не насажен для устрашения на кол у замка на том берегу реки.

***

Нож из беспримесного золота удобно лежит в руке, когда Микелла срезает мясо со своей груди, обнажая еще больше белесых ребер. Его волосы обрамляют их, как золотая филигрань, и на мгновение он ощущает себя не живым существом, а храмовой реликвией, мумией мудреца Золотого Порядка или трупом божества-охранителя на окраине сожженного поселения роговестов. Но мгновение проходит и вновь наступает агония, мокрая, прорастающая цветами земля и сердце, чье лихорадочное биение теперь можно увидеть невооруженным взглядом. Через красную пелену Микелла видит еще один крест, его чистое, нежное золото — и серебро закованной в латы руки, которую ему протягивают откуда-то сверху. Человек в доспехах стоит над ним с жестом предложенной помощи, в нем нет снисходительности или брезгливости — только простое молчаливое ожидание. Многие, слишком многие на памяти Микеллы сочли бы такое предложение оскорбительным. Гордыня — вот единственное топливо выживания, а слабость, очевидная, неприкрытая — погибель вернее предначертанной смерти. Но Микелла слишком часто сам стоял над другими вот так, протянув руку, пока те, задыхаясь от боли и крови, не решались тянуться к нему в ответ. Дорога к искуплению длинна и тяжела, как все грехи мира, и Микелла шел по ней достаточно долго, чтобы не отмахиваться легко от драгоценной, редчайшей вещи — искреннего сострадания. Человек в серебряных доспехах помогает будущему богу подняться, затем — удержаться на ногах, а когда те его подводят, несет на руках через нетронутый светом луны замок Энсис.

***

Микелла сидит на пока что сухой земле и в руках у него снова нож, направленный острием в расщелину между ребер. Впереди лежит плато, навевающее чувство ностальгии — недолгой и непрочной, разлетающейся почти тут же ощущением жуткой неправильности. От мироточащего Древа теперь не отвести глаза, как ни старайся, как не оторвать взгляда от черных стен неприступной твердыни у его основания. Кривые, искореженные тени всего, что когда-то было домом — вот все, что Микелла может видеть перед собой. Его сердце болит и трепыхается сильнее при этой мысли, упорно отказываясь отпускать родство — и он сжимает свой нож сильнее. — Знаешь, когда-то на свете был бог, вырезавший из груди свое сердце, — говорит человек в серебряных доспехах, и Микелла замирает. — Хотя вернее сказать, что свет появился в результате этого. Все, что есть, началось из раскола, из самоотречения и греха. — Я не могу остановиться сейчас, — возражает Микелла; его боль не уходит, но за ее пеленой движение в груди ощущается скорее раздражающе-неуютно. — Я обещал сострадание каждой живой душе. Если я не дойду до конца, это будет грехом куда большим. — Действительно, — кивает человек; в его голосе — тепло и безмерная горечь, а в глазах отражается свет, возникший при сотворении мира. — Действительно, это будет грехом. Он отворачивается, когда Микелла вонзает нож себе в грудь.

***

Когда из выкорчеванного и отброшенного сердца воздвигается еще один крест, Микелла обретает ясность — хрупкую, неполноценную, но без этого трепета и биения пульса в ушах он может подумать снова, окинуть себя еще одним ясным, оценивающим взглядом — и найти недостаток. Пускай его сердце больше не бьется, но пустота на его месте содрогается от фантомных спазмов, когда он думает о дальнейшем пути — а это значит, что надо резать глубже. Его золотой нож не подводил его ни разу, даже спустя столько дорог, крестов и отречений он чист, как утренняя роса и остер, как материнская нелюбовь, но все же это — просто нож. Он не пройдет глубже костей и плоти, он не разрубит узы души — их Микелле придется рвать самому, своими голыми руками. Ради этого он отправляется на юг, куда стягивается смерть со всего мироздания, и в ответ на взгляд человека в серебряных доспехах объясняет, что просто хочет похорон. Они идут через степные травы — боль так же воет, а покрытые пеплом тени оглушительно молчат им вслед, но теперь Микелле почти все равно. Под его ногами все еще растут кровавые цветы, но скоро они теряются в других, бесконечно синих, устилающих побережье. В этот раз море действительно пахнет морем, только не южным и теплым, а северным, как то, что омывало корни Священного древа — память приносит горе, тоску и фантомные корчи в пустой груди, но Микелла старается не думать об этом, потому что уже решил, и скоро этот призрак перестанет иметь значение. На самом крайнем юге, посреди серости, смерти и синевы, он наконец находит достойную могилу — и человек в серебряных доспехах, чей желтый плащ выглядит тут до болезненного неуместно, останавливает его у ее края. — Прежде, чем ты спустишься туда, — просит он, — ответь мне на один вопрос. Ответь себе — из-за чего ты здесь? Микелла снова думает о рыжей женщине и немертвом трупе — и обо всех, кто на другой стороне весов. Весы пока неровны, человечно и неумолимо, и две жизни, какие-то две жизни перевешивают все — но это только пока. Потому что он умеет учиться на ошибках, и он видел их цену во всей красе. И он не будет — ради всего их несчастного мира, он должен не быть — таким, как золотоволосая девушка, до самого конца любившая только свою опустевшую деревню. — А из-за чего здесь ты? — спрашивает Микелла и видит, как свет сияет ярко в чужих глазах — почти, но не золото; аритмичная пульсация на грани между согревающим теплом и испепеляющим жаром. — Из сострадания, — говорит человек в серебряных доспехах. — Все, от начала и до конца — только из сострадания. Он не останавливает Микеллу, когда тот начинает свой спуск в могилу, но и не следует за ним. Когда будущий бог — навеки ущербная половинка единого целого — возвращается назад, он не находит на лазурном побережье ни единой живой души.

***

Микелле не удается убедить давно потерянного брата — и теперь, без половины себя, после стольких отречений, зачаровать его не удается тоже. Змеиный генерал похож на пламя умирающей свечи — такой же мятущийся и обреченный. Он говорит, что нет богов, кроме матери, что навязанное против воли сострадание — это не сострадание вовсе, а за грехи не бывает прощения. В его глазу — благословенной и жалкой стекляшке — Микелла видит гибель, и ускользает, оставив брата с чужой расколотой руной в руках. Это не страшно и не критично, всего лишь еще одна жертва на долгом пути из потерь, и будущий бог может позволить себе промедление. Ему еще надо закончить гомункул, дождаться последователей — и обменять их жизни на лучину ради всеобщего блага. Когда он видит поднимающийся над Раухом неестественно черный дым, Микелле кажется на мгновение, что его обманывают глаза — но глаз давно уже нет, а зрение, что их заменило, не знает погрешностей и ошибок. И он отправляется в храм бутонов, оставляя по пути последние фрагменты оболочки — некогда у осиротевших врат Белурата ему сказали правду, и это отречение уже не оставляет ран. Он идет через леса, руины и гниль — последнее вызывает в сознании образ, который тут же растворяется в других, теперь уже равнозначных. Он доходит до опустевшего храма, проходит его насквозь и видит сгоревший древесный остов и спиральную башню, пронзающую облака, смерть и жизнь. У обугленного пня стоит человек в серебряных доспехах. Он все еще безоружен, но теперь от него пахнет пожаром и золой. Он не оглядывается на Микеллу, когда произносит: — Ты задержался, а ведь восхождение еще даже не началось. Хотя я уверен, что тебе в любом случае хватит решимости дойти до конца, каким бы он ни был. Микелла не отвечает. Он смотрит на башню, вибрирующую скорбью, освобождением и чем-то великим даже по меркам божественности, и думает о том, что он приемлет только один конец.

***

Когда бог выходит из врат, мир обрушивается на него шквалом — небом и золотом, пеплом и звездами, ослепительной, невыносимой властью и омертвевшей пустотой в груди. Консорт встречает его, словно в поклоне — но это иллюзия, хрупкая, как благодать ушедшей эпохи, потому что он стоит на коленях не по своей воле, и его кровь пачкает его же золотую броню и сливается с алым на волосах. Над консортом стоит человек в серебряных доспехах, его желтый плащ танцует вокруг него, как языки огня. В его руке меч — скрученное спиралью оружие с гардой, похожей на грудную клетку, в котором Микелла даже без сердца признает родное. Человек поднимает меч — в его глазах пылает безумное отвергнутое сердце древнего бога. — Если ты познал грех, если ты скорбишь о мире, — мягко говорит он Микелле, — то уступи дорогу мне. Владыке Яростного Пламени, что испепелит все страдания.