Неудачница

После долгой дороги они были пыльные, голодные и уставшие. Цунаде быстро смыла с себя грязь, дождалась Шизуне, они спустились вниз — на первом этаже гостиницы можно было поесть и выпить. В трактире шумели посетители: за одним столиком горланили пьянчуги, за другим томно хихикали раскрашенные барышни. За весь день Цунаде и Шизуне едва ли перекинулись и парой слов, и теперь обилие громких звуков оглушало.  Шизуне выбрала уединенный столик — ютиться пришлось в углу, зато перегородка, размалеванная желтыми цветами, частично закрывала их от остальных. Цунаде заказала саке. Подумала и заказала еще и карри. Выпить хотелось больше, чем поесть, но она знала свой организм: без еды тот реагировал на алкоголь совершенно непредсказуемо. Шизуне вяло ковыряла палочками лапшу. Желудок сводило от голода у обеих, в этом Цунаде была уверена, вот только аппетит бесследно пропал с самого утра. Она ненавидела этот день. Это было глупо, конечно: всего лишь дата, которая повторялась до ее рождения и повторится после ее смерти. Всего лишь день, когда погиб Дан, а она не смогла его спасти. С утра Цунаде терла руки в ледяном ручье, потому что ей казалось, что те заляпаны его кровью. Она ненавидела кровь. Никудышный медик. Жалкая неудачница.  Шизуне, как всегда, чувствовала настроение Цунаде, а потому не лезла. Впрочем, она ведь тоже тогда потеряла близкого человека, тоже любила Дана всем сердцем, в этой боли они были равны. Разве что Цунаде могла бы и спасти его, зря она, что ли, одна из сильнейших куноичи? Видимо, зря. Никакого от нее толку, даже близких людей спасти не могла. Все погибали, а она продолжала жить. Носила на шее кулон деда, как напоминание обо всех, кого любила и кого больше нет в живых. Они молча выпили саке. Шизуне доела лапшу, Цунаде лениво поковырялась в карри — недостаточно острый, недостаточно мягкая курица, слишком шумный трактир, слишком слабое саке. Все не так! Она ударила кулаком по столу, и все содержимое ее миски оказалось на полу. Шизуне вздохнула.  — Цунаде-сама, день был тяжелым, пойдемте наверх.   Цунаде даже не стала спорить. Что толку напиваться, если алкоголь не берет. Не умела она горевать: плакать не тянуло, делиться переживаниями с Шизуне — тоже. Вот разломать парочку стен в этой гостинице она могла бы запросто, да только где потом взять денег, чтобы ущерб возместить, если она все постоянно проигрывала.  Неудачница.  Шизуне и Тонтон уснули быстро — тихо сопели по обе стороны от нее. Цунаде гипнотизировала полоску лунного света на потолке и отбивалась от воспоминаний — те летели со скоростью кунаев и резали так же больно. Провалявшись без сна так долго, что затекли руки и ноги, Цунаде поднялась с футона, надела накидку и бесшумно покинула комнату. Нечего будить Шизуне — та наверняка пойдет за ней, чтобы проследить, что ничего не произошло, новых долгов не появилось, а ущерб никому не нанесен. Пускай спит, для нее этот день тоже был тяжелым.  Цунаде спустилась в трактир: посетителей стало меньше, томные барышни, похоже, нашли своих кавалеров, а пьянчуги упились до того, что покинули эту дыру. За столом у окна трое мужчин играли в покер. Как еще отогнать эти мрачные мысли, если не азартными играми? Цунаде взяла бутылку саке и села на единственное свободное место за их столиком.  — Возьмете в игру? Она бросила бархатный мешочек, наполненный рё, на стол — несколько монет выкатились из него и тихо звякнули. Жест красивый, вот только это были последние их с Шизуне деньги. Утром Цунаде ждет взбучка. Если, конечно, она не выиграет.  — Возьмем, — сально улыбнулся один из мужчин.  Пусть только попробует, думала она, подмигнуть или, упасите боги, коснуться ее. Его головой Цунаде и проломит тонкие стены трактира, потакая своей жажде разрушения. Вот только никто ее и пальцем не тронул: быстро начали новый кон и включили ее в игру. И выигрывали, сволочи, раз за разом — бархатный мешочек худел на глазах. Особенно везло самому тихому из них. Цунаде хмуро на него посмотрела — не любила она везучих людей. Кто знал, что они отдали, чтобы вот так все время побеждать. Ты не можешь получать все, не отдавая ничего взамен, честного везения и удачи просто не существует.  Мужчина, видимо заметив ее хмурый взгляд, вдруг улыбнулся и слегка оттянул рукав — на запястье болтался белый браслет.  — Что это? — спросила Цунаде, пока двое его спутников громко спорили, кто платит за следующую бутылку саке.  — Браслет из кожи белой змеи, — присмотревшись, Цунаде и правда заметила на кожаной полоске характерную расцветку. — Говорят, они приносят удачу.  — Не верю я в талисманы, — отмахнулась она.  На груди горел дедушкин кулон, который не только не помог сначала ее брату, а потом и ее возлюбленному достичь своих целей, но и снимать этот кулон пришлось с их окровавленных трупов. Вероятно, он не удачу приносил, а притягивал смерть. Почему-то ко всем, кроме Цунаде.  Спустя несколько конов, когда все рё из мешочка Цунаде оказались у мужчины с змеиным браслетом, ей захотелось сломать стол об его голову. Саке уже неплохо разогрело ее, теперь она балансировала между желанием разрыдаться и жаждой отличной драки. Обычно побеждало последнее: так выражать чувства было приятно, пускай и не слишком правильно.  — Еще раз! — она хлопнула по столу, отчего все рюмки подпрыгнули, а один из дремавших мужчин громко всхрапнул.  В ее мешочке почти ничего не осталось. Даже на завтрак с утра они не наскребут. Цунаде раздраженно смахнула со стола чашки, потянулась к своей бутылке — саке осталось на дне, и она за один глоток допила его. Ее вынужденные спутники уже выбыли из игры, но не потому, что кончились деньги. Один спал лицом в стол, руку положив в соус на тарелке. Другой дремал, склонив голову к груди, время от времени просыпаясь и сосредоточенно вглядываясь в карты в своей руке.  — Какого хрена вы дрыхнете! — Цунаде снова ударила по столу, и мужчина с змеиным браслетом — единственный трезвый и не спящий — ловко поймал укатившиеся монетки. — Я должна отыграться, чтобы купить завтрак!  Мужчина хмыкнул и подвинул к себе выигрыш за вечер — браслет это или он и правда был мастером покера, но он обчистил всех за этим столом.  — Хочешь, сыграем вдвоем? Не на деньги, — он склонил голову к плечу и улыбнулся. Было в нем что-то неприятное и подозрительное, даже несмотря на молодое миловидное лицо.  — Мне больше ничего не нужно, — отмахнулась Цунаде.  Что могло быть лучше денег? Их всегда можно потратить на алкоголь и игры. Эти монетки иногда делали ее немного счастливее, но сегодняшний день даже они спасти были не в силах.  — Я дам тебе денег на завтрак. И браслет, — он снял белую кожаную полоску с запястья. — Тогда ты всегда будешь выигрывать.  Цунаде прищурилась. Она не верила в удачу этой цацки. Не верила, но… — А я тебе что? — спросила она. Язык ее немного заплетался.  — Услугу, — он медленно потянулся рукой к Цунаде, положил браслет рядом с ее запястьем. Вот коснется меня, загадала она, и точно ему врежу. Но мужчина как чувствовал и остановился. — Поможешь мне в одном деле.  На мгновение Цунаде почти согласилась. Было легко, глядя в эти темные глаза, поддаваясь теплой улыбке, согласиться на предположительную удачу. Разве мало ей было невезения в жизни? Пусть хоть в гребаных играх все складывается как надо! Но она качнула головой и будто проснулась.  — Как бы я ни была пьяна и азартна, но на такие игры не соглашусь.  Цунаде вытащила у храпящего мужчины несколько рё, бросила их рядом со своей бутылкой, оплачивая саке за вечер. Этот пьяница все равно даже не вспомнит завтра, сколько выиграл и сколько проиграл.  Вечер с играми и алкоголем закончился, но легче Цунаде не стало. Нужно было возвращаться в комнату к Шизуне и Тонтон, ложиться спать, а завтра двинуться дальше и идти, пока ноги не устанут. Может, в следующем трактире ей больше повезет?  Руки Цунаде коснулось что-то теплое — браслет, нагретый чужим телом, мягко опустился на ее запястье.  — Я же сказала, что не буду играть, — она сбросила браслет, прикрыла глаза рукой. Тусклый свет этой дыры вдруг стал неприятным и резким. — Это подарок, Цунаде-химэ. Я знаю, у тебя сегодня сложный день.  Этот голос… Она так резко отняла ладонь от глаз, что закружилась голова. Орочимару, сбросивший хенге, сидел перед ней и улыбался — никакого тепла не осталось в его глазах, лишь желтизна змеиного взгляда.  — Я не в настроении драться, так что проваливай.  Она поднялась со скамьи и ушла, не позволив себе обернуться. Будь она примерной куноичи Конохи, задержала бы его — нукенина, преступника, предателя. Но Цунаде была собой — неудачницей и слабачкой. Их команда развалилась из-за этого ублюдка Орочимару. А может, все закончилось бы так в любом случае: они втроем слишком тяжело переживали последствия войны.  Звук шагов в безлюдном переулке заставил ее остановиться.  — Проваливай, Орочимару! Развернувшись, она скрестила руки на груди и уставилась на своего бывшего… сокомандника? Друзьями они так и не стали, пускай иногда Цунаде казалось, что они неплохо ладят. Партнерами быть тоже не получалось: методы Орочимару, его жестокость и склонность к экспериментами над жертвами она всегда осуждала. Между ними остались лишь бутылки выпитого саке, редкие попытки друг друга защитить да груды пожелтевших от времени секретов. На миссиях они иногда засыпали в обнимку у костра — ничего личного, просто желание согреться от чужого тепла. Только в эти моменты Цунаде могла подпустить его так близко. Только когда он спал, обняв ее, и тоже был уязвим. Цунаде всегда казалось, что Орочимару ее насквозь видит, может заглянуть туда — под ребра, в самое сердце, узнать самое сокровенное и болезненное. Когда-то она доверяла ему спину и жизнь — миссии шиноби бывали слишком опасными, а про войну и говорить не стоило, — но не доверяла себе оставаться с ним наедине. Орочимару всегда знал, чего хотел, и знал, что предложить, чтобы это получить.  — Я знаю, ты горюешь из-за Дана, — мягко улыбнулся он. Захотелось немедленно разбить ему лицо. — Почему Шизуне оставила тебя в такой день? — Не твое дело! — прошипела она, сжимая кулаки.  Хорошо, что Шизуне спала. Незачем ей видеть эту хитрую рожу.  — Я мог бы составить тебе компанию, — вкрадчиво предложил он. — Все-таки мы не чужие друг другу.  — Ты предатель! — Цунаде топнула ногой, отчего по земле поползла маленькая трещинка.  — Разве ты не покинула Коноху? — протянул Орочимару, приблизившись на пару шагов. — Разве вы с Джирайей, сильнейшие шиноби, не оставили ее?  — Замолчи! — Жаль, что его тут нет, — продолжал приближаться он. — Готов спорить на все свои выигранные деньги: он бы с радостью утешил тебя. Бедный Джирайя, как давно он об этом мечтал… От его фальшивой улыбки, от грязи, которой он посмел полить Джирайю, да просто от его присутствия так близко кровь Цунаде вскипела окончательно.  — Ублюдок! Он замахнулась, но ударить не успела. Конечно, ведь Орочимару всегда был очень хорош, а она сама изрядно выпила. Цунаде вспомнила, что он-то к бутылке не притрагивался весь вечер, как будто знал, чем все закончится. Впрочем, это ведь был Орочимару. Наверняка он и задумывал вывести ее из себя, только зачем… Цунаде не стала останавливаться на этой мысли — тело требовало драки. Отточенные удары, ловкие атаки, скорость, за которой она едва поспевала. Они будто в танце кружили, пока Цунаде, наконец, не надоело: изловчившись, она ударила Орочимару в живот, и он отлетел в стену, оставив на той трещины.  Быстрый и скользкий тип. Еще несколько ударов, и Цунаде снова занесла кулак, как вдруг чуть не рухнула на землю — белые змеи оплели ее ноги, еще две, выскользнув из рукавов Орочимару, обвили ее запястья. Он ухмыльнулся и потянул Цунаде на себя.  — Белые змеи приносят удачу, — напомнил он. — Мне снова везет.  — Я засуну этих змей в твою изворотливую задницу! — Ну-ну, Цунаде-химэ, — тихо рассмеялся Орочимару. — Я всего лишь хочу помочь тебе забыться.  Он приблизился, и Цунаде, выгадав момент, ударила головой по его носу — тот громко хрустнул. Орочимару тут же перестал быть мерзкой змеей: охнул от удивления, отстранился и поднял руку, чтобы коснуться места удара. Живые путы, сковывающие Цунаде, расползлись в разные стороны.  Орочимару отнял руку от сломанного носа — из того текла кровь. Прежнее высокомерие исчезло с его лица. Не в силах видеть кровавое месиво, Цунаде отвернулась и зажмурилась, и внутри вновь забурлила ненависть к собственной слабости. Слабачка. Подразумевалось, что она должна была доставить нукенина в Коноху или убить его на месте. Но что она могла? Даже сломанный нос позорно выводил ее из строя. Раздался неприятный хруст: Орочимару вправил себе нос, догадалась Цунаде.  — Крови больше нет, — немного гнусаво сказал он. — Можешь повернуться.  Цунаде открыла глаза. Перед глазами немного плыло, но сложно было сказать — от алкоголя или страха крови. Она ожидала, что Орочимару будет высмеивать ее слабость, и вовсе не думала, что столкнется с пониманием. Впрочем, он и раньше мог быть удивительно чутким. Именно его объятия иногда спасали Цунаде от кошмаров после смерти Наваки. Куноичи не имели права показывать слабость и слезы, любые переживания должны были оставаться за пределами миссий — там, в пустой квартире, она могла себе позволить свернуться калачиком в постели брата, завернуться в его одеяло с головой и дрожать от невыплаканных слез. На миссии личных проблем не существовало. На миссии все они были лишь орудием убийства: кунаями, клинками, мечами и сюрикенами. Холодный металл не плачет и не чувствует боли в груди. Но сны свои Цунаде контролировать не могла, а потому просыпалась с влажными щеками от кровавых картин. И мгновенно успокаивалась, чувствуя молчаливые объятия.  Удивительно: у этой скользкой змеи были очень теплые руки. Цунаде повернулась и посмотрела на его лицо — крови действительно не осталось. Она тяжело вздохнула и приложила руки к сломанному носу, направляя чакру, чтобы залечить.  — Что ты задумал? — устало спросила она. — Что тебе от меня нужно? — Всего лишь секс, — немного гнусаво ответил Орочимару. Попытался улыбнуться и скривился от боли. — Лучший способ отключить голову, когда алкоголь не берет.  Цунаде отстранилась. Алкоголь, конечно, неплохо туманил рассудок, но вряд ли ее разум был настолько испорченным, чтобы подкидывать подобные иллюзии. Заметив ее удивление, Орочимару хмыкнул.  — Цунаде, твое недоверие разбивает мне сердце.  — Нет у тебя сердца.  Орочимару осторожно коснулся ее руки — его пальцы были такими же теплыми, как она помнила. Он не боялся очередного удара, но и Цунаде не боялась, что он воткнет клинок ей в сердце. Орочимару был бесчестным и лживым. Теперь, когда их команду раскидало по разным углам, могла ли она доверить ему свою спину? Вряд ли. Но могла доверить свое несовершенство. Свои слабости.  В этом крылся ответ: Орочимару, а не Джирайя, обнимал ее во время ночных кошмаров. Орочимару — ублюдок, который никогда не скрывал свою темную сторону. А не Джирайя, который всегда — несмотря на бесконечные скабрезные шутки — относился к ней искренне и тепло. Показывать свою слабость Цунаде могла немногим, сейчас в круг доверенных лиц входила только Шизуне. Но когда их тройка Санинов действительно была лучшей командой шиноби, когда они сменяли миссии, гостиницы и ночевки в лесу, когда сражались на одной стороне, Орочимару видел тьму и слабость в ее сердце так же ясно, как она видела тьму и слабость в его.  Она боялась крови, он презирал смерть. Неудивительно, что их пути оказались слишком разными.  Орочимару притянул ее за руку, но не так близко, чтобы это к чему-то обязывало. Позволял ей решить самой. Насколько все это было спланировано его извращенным хитрым мозгом? Цунаде не хотела думать, этот проклятый день высосал из нее все силы.  — Или можем выпить еще саке? — предложил Орочимару.  Единственный человек, который мог бы проконтролировать Цунаде, сейчас сопел в подушку. А она была слишком трезва, чтобы забыться сном, и слишком пьяна, чтобы отказаться. Оттолкнув от себя Орочимару, она побрела в сторону трактира. И, даже не оборачиваясь, знала, что он бесшумно последовал за ней.  *** В номере Орочимару сидели только они вдвоем. Цунаде одновременно удивляло, что у него не оказалось никакой компании, и было понятно, почему он один. Его страсть к изучениям запретных техник, жажда бессмертия и жестоких экспериментов плохо сочетались с другими шиноби. Согласился ли бы Орочимару поделиться с кем-то своими наработками? Цунаде очень в этом сомневалась.  Пока они дошли до этой темной и тесной комнаты, которую освещала лишь полная луна, саке почти выветрилось из ее организма. Трезвость Цунаде не нравилась. Мозг начинал анализировать происходящее, память — подкидывать моменты самых тяжелых дней, а руки сами тянулись залепить затрещину — себе или тому, кто составлял ей компанию. Вместо этого Цунаде налила себе еще. И еще. И еще… Орочимару оказался молчаливым собутыльником — такого ей и хотелось. Впрочем, Цунаде даже не следила, пил ли он вообще. Лишь в начале Орочимару наполнил обе чашки, а потом Цунаде подливала себе сама, сидела, облокотившись спиной на стену, и смотрела в окно на созвездия и сизые облака. Скоро начнет светать. День закончится и наступит новый — тоже паршивый. Правда, хорошие моменты в их с Шизуне путешествии тоже случались. Цунаде нравилось ее обучать, нравилось посещать разные места, играть с новыми людьми и пробовать местный алкоголь. Не нравилось только останавливаться и осознавать, что она оставила позади. И хотелось избегать Коноху любыми путями, как и Джирайю, который был ей слишком дорог, чтобы подпускать его ближе.  Может быть, ей вообще нельзя было кого-то любить.  — О чем ты думаешь, что так хмуришься? — нарушил тишину Орочимару. Цунаде посмотрела не него. В лунном свете его кожа казалось неестественно белой, словно он был неживым. Фиолетовые полосы вокруг глаз, как и всегда, делали его вид хищным. Удивительно, что именно с этим человеком ее сердце немного успокоилось.  — Об одиночестве. — Она осушила чашку с саке. — Лучше одиночество, чем люди, которые не разделяют моих идей.  — Лучше одиночество, чем люди, которые разделяют твои идеи, — отрезала Цунаде.  Злость, обычно бурлящая в ней со страшной силой, теперь была приглушенной. Даже убивать Орочимару прямо сейчас не хотелось. Мог ли секс на самом деле прогнать эти кошмарные воспоминания? Ничего не мешало ей проверить.  — Не боишься запятнать свою репутацию, распивая саке с преступником, вроде меня? — с издевкой спросил Орочимару. Нужно было брать дело в свои руки, пока жажда убийства не перебила интерес к сексу.  — Хватит болтать, — велела Цунаде.  Слегка покачнувшись на месте, она приблизилась к Орочимару — тот замер с чашкой в руке и смотрел с любопытством, как на диковинную зверушку. Сам ведь ее позвал! Она выхватил чашку из его рук, осушила ее — он вообще сегодня пил? — и кинула ее за спину. Избавляться от боли в груди с помощью секса она еще не пыталась. Не то чтобы сам процесс казался ей слишком сакральным, просто подпускать кого-то так близко не хотелось. Чужие руки на ее теле, чужие губы на ее губах… Не об этом она мечтала бессонными ночами. Но это был Орочимару, и это меняло все.  Цунаде уселась ему на бедра, прижала его плечи к стене. Орочимару смотрел на нее снизу вверх темными, как самые постыдные тайны, глазами. Его ладони медленно ползли по ее ногам, гладили легко и нежно, и это было слишком похоже на интимную связь между влюбленными. Они ими не были. Цунаде ненавидела его, этого предателя. Просто — как ни глупо — доверяла ему чуть больше остальных. Она схватила его за челюсть и больно надавила ногтями на щеки.  — Никаких нежностей, — приказала она.  Орочимару хмыкнул и повернул голову в сторону, поймал ее палец и больно прикусил. Цунаде зашипела. Он притянул ее за талию, другой рукой надавил на шею, приближая к своему лицу. Его дыхание было горячим, едва отдавало саке. Цунаде уже и не помнила, когда целовалась в последний раз. И почему-то ей казалось, что язык Орочимару должен быть змеиным: таким же длинным и раздвоенным на конце. Она ошибалась. Язык Орочимару был горячим, влажным и жадным, разве что длиннее обычного. Он целовал ее, до боли впиваясь пальцами в шею, другой рукой гладил спину. Голова кружилась сильнее, чем от той кучи бутылок саке, что она выпила за сегодняшний вечер. Жаркое скольжение языков, тонкие губы под ее губами, беспорядочные укусы. Она глотала тяжелое дыхание Орочимару, впивалась пальцами в его плечи, другой рукой вцепившись в гладкие длинные волосы. Намотать бы их на руку, да потянуть с такой силой, чтобы Орочимару зашипел от боли.  Он стянул с нее накидку, отодвинул вырез туники и положил руку на грудь, жадно и грубо сминая ее. Другая рука Орочимару хозяйничала на ее заднице, притягивала ее ближе, к затвердевшему члену. Цунаде откинула голову назад, открывая шею для жалящих, жадных укусов. Она едва покачивалась, потираясь о твердость Орочимару, чувствуя, как становится влажно у нее в трусах. Когда вторая рука залезла под ее тунику и тоже добралась до груди, сжимая ее, играя с торчащим соском, Цунаде отпихнула Орочимару и поднялась с его бедер. Ее немного шатало: то ли от желания, то ли от выпитого алкоголя.  — На футон, — выдохнула она, совсем не женственно снимая одежду и кулон деда.  — Любишь покомандовать, Цунаде? — ухмыльнулся Орочимару.  Впрочем, он послушно встал, сбросил с себя одежду — его тело было бледным и подтянутым, с тонкими шрамами на груди, татуировкой для призыва змей на предплечье, крупными родинками слева от пупка. Никакой чешуи — хотя Цунаде бы не удивилась таким метаморфозам. Он двигался грациозно, не в пример ей. Высокий, складный, с сильными руками, плавно положил одежду на пол, мягко опустился на футон. Ей бы позавидовать этим движениям, она — грубая и неуклюжая, особенно, когда выпьет, — вообще не вписывалась в женственные эталоны, которые воспевал Джирайя в своих пошлых романах. И плевать.  Цунаде швырнула одежду и сандалии за спину и уселась на Орочимару — чуть выше его члена. Он лежал под ней, обманчиво покорный, расслабленный, блестели в полумраке желтые глаза, волосы темными волнами растеклись по футону. Орочимару был порочно красив. Цунаде провела руками по его бледной груди, выше, до самой шеи. Обхватила ее руками. Как медик и первоклассная куноичи, она знала, что может легко оборвать его жизнь. Ладони сжались на тонкой шее — Орочимару даже не шелохнулся, смотрел все так же расслабленно и жадно. Бесстрашно.  Как же она ненавидела его высокомерие.  Цунаде сжала руки сильнее. Он был в ее власти, он бы не успел ничего сделать, если бы она только захотела его убить. Орочимару, этот безумец, улыбался.  — Я ведь могу убить тебя, — склонившись, прошептала она. — Нукенина и предателя. Вся Коноха будет мне благодарна.  — Третий… будет расстроен, — прохрипел Орочимару, но улыбаться не перестал.  — И за что он только тебя любит? — Цунаде сжала руки еще сильнее. Она чувствовала под ладонями его быстрый пульс, его сильную чакру, его жизнь. — Ты тот еще ублюдок. — Орочимару жадно глотал воздух. Его бледное лицо начало розоветь. Цунаде чувствовала, как влажный и твердый кончик его члена упирался ей в задницу. — Твоя хваленая гениальность ничего не стоит, — она склонилась ниже, прошептала в его приоткрытые губы: — Может, ты и станешь бессмертным, но превратишься в чудовище. Ты уже чудовище.  Он жадно глотал воздух и хрипел, и Цунаде наслаждалась этими звуками. Отпустив его шею, она впилась поцелуям в его губы, сразу грубо укусила за нижнюю, оттянула ее, требуя открыть рот, мешая сделать вдох.  Спустя мгновение Цунаде отстранилась, наблюдая, как Орочимару пытается отдышаться. На его подбородке блестела слюна. Пока он приходил в себя, Цунаде завела руку за спину и грубо схватила его член, истекающий смазкой. Она и сама была мокрая, пачкала своей влагой его живот. Кто бы мог подумать, что душить ублюдка будет так приятно. Цунаде слегка приподнялась и опустилась на его член, игнорируя легкую боль — она и правда слишком давно ни с кем не спала. У Орочимару был не слишком толстый, но длинный. Цунаде не дала себе времени привыкнуть: придавила его за грудь к футону, не позволяя двигаться, приподнялась и снова опустилась. Приятное чувство наполненности сглаживало легкое жжение. Цунаде двигалась на члене, не слишком поднимаясь, легко качаясь из стороны в сторону.  Она закрыла глаза. Комнату наполнили влажные шлепки: от этих звуков и от тяжелого дыхания Орочимару горели щеки. В воздухе пахло алкоголем, потом, жаром переплетенных тел. Было душно, хотелось распахнуть окна настежь, хотелось, чтобы липкую от пота кожу холодил ветер. Орочимару протянул было руку к ее груди, но она отпихнула ее в сторону.  — Не двигайся, — велела Цунаде. Ей не хотелось отвлекаться на лишние прикосновения.  Она зажмурилась, откинула голову назад и спустилась рукой к клитору. Член приятно наполнял ее, это трение пускало теплые волны по телу, но хотелось большего. Цунаде водила пальцами так, как особенно любила развлекать себя в одиночестве, и плевать, что сейчас перед ней был кто-то еще. Впрочем, судя по шумному дыханию, он вовсе не был против, что его использовали так.  Было так хорошо: она быстро двигалась на члене Орочимару, кружила пальцем по клитору, по той самой точке, которая гарантированно уносила ее в небеса. Другой рукой сжала грудь, сдавила между пальцев сосок. И не сдержала стона. Мужчины обожали мять ее грудь, но никогда не делали это правильно. Ей нравилось, когда легкие поглаживания сменялись сильной хваткой, когда сосок оттягивали почти болезненно. По телу прошла сладкая дрожь. Цунаде вскрикнула, надавила пальцем сильнее, продлевая удовольствие. Оргазм был таким сильным, снес ее штормовым ветром, совсем не похожий на удовольствие от одиночных утех. Твердое и послушное тело под ней, туманящий голову алкоголь — все это делало удовольствие острее, горячее. Вздрогнув в последний раз, она замерла на мгновение, оперлась ладонями на грудь Орочимару.  — Надеюсь, тебе было так же хорошо, как и мне, — донесся до нее низкий голос Орочимару.  Она хотела было сказать ему привычную грубость, но он вдруг ссадил ее со своего все еще твердого члена. Руки стянуло веревками, но присмотревшись Цунаде поняла, что это были змеи. Все еще расслабленная после оргазма, рассеянная из-за алкоголя, она даже понять не успела, как оказалась лежащей на футоне. Одна змея туго затянулась вокруг ее запястий, другая проползла по животу и замерла на груди. — Какого хрена, Орочимару? Тот сидел на ее ногах, мешая двинуться.  — Расслабься, — ухмыльнулся он, — и получай удовольствие.  Орочимару провел пальцами по ее клитору, слишком чувствительному после оргазма, легко надавил на него. Цунаде дернулась в сторону, но замерла, почувствовав движение вокруг груди — змея скользила между ними, и это прикосновение теплой и сухой кожи, слегка шершавой, странно волновало и возбуждало.  — Не бойся, они послушные. И не сделают тебе больно, — он понизил голос и криво улыбнулся, — если ты не попросишь.  Отвлекшись на змею, Цунаде не заметила, что Орочимару спустился еще ниже. И шумно выдохнула, когда он коснулся клитора языком.  Это отличалось от ее пальцев. Язык был влажным, скользким и горячим. Он давил не так сильно, но для чувствительного клитора даже такие прикосновения были болезненными. Вместо с болью мешалось и странное, неправильное удовольствие. Змеи, что скользили по ее телу, казались продолжением тела Орочимару. Наверное, можно было считать их его конечностями, раз он управлял ими, приказывал трогать и гладить ее. Цунаде зажмурилась. Орочимару и его змеи были повсюду. Он продолжал ласкать ее языком, кружил по клитору, и если в первые секунды ей казалось, что она не сможет кончить еще раз, то теперь удовольствие вновь подступало горячей волной.  Она дернулась руками в змеиной хватке, мечтая прижать Орочимару к себе еще ближе, но живые веревки держали крепко. На краю сознания промелькнула мысль, а что бы сказала Кацую, реши Цунаде использовать ее в своих шалостях. Эксплуатировать призывных животных в сексуальных утехах — к такому мог прийти только безумный экспериментатор Орочимару.  Громко простонав, она снова кончила: в этот раз оргазм был слабее, зато сладкая дрожь намного дольше не отпускала ее измученное удовольствием тело. Орочимару поднялся, утер влажный от слюней и ее влаги подбородок. Змея, что обвивалась вокруг ее груди, отползла — видимо, повинуясь воле хозяина. Орочимару сам оказался ближе, коснулся членом ее груди, проник между ними, сдавливая мягкой плотью с двух сторон. Цунаде, связанная по рукам и ногам, даже и не думала вырываться. Она лениво наблюдала, как Орочимару трахает ее грудь, и это тоже доставляло ей странное удовольствие. Твердый и влажный член скользил быстро, и когда Цунаде видела темную головку, то думала, а какой она была бы на вкус? Орочимару тихо стонал. Он давил на ее грудь все сильнее, сжимая ее, торопливо двигался, пока, наконец, не излился — запачкал ее горло, несколько капель спермы попало Цунаде на лицо.  Дотянувшись языком, она слизала вязкую горечь. Не слишком приятно, но, впрочем, некоторые ее лекарства на вкус были еще хуже. В голове царила пустота, как и в ее мешочке для денег. Орочимару оказался прав: секс отвлекал не хуже алкоголя и азартных игр. Цунаде прикрыла глаза, восстанавливая дыхание. Теплые ладони легли на ее грудь, и она хотела было возмутиться, что третьего раза точно не будет, когда почувствовала странную слабость в теле. Цунаде открыла глаза и дернулась в змеиной хватке — Орочимару смотрел ей прямо в глаза и больше не улыбался.  — Ублюдок, — пробормотала она — язык ее не слушался.  Это было дзюцу поглощения чакры: Цунаде чувствовала, как та утекала из ее тела к Орочимару, как с каждой секундой она становилась все слабее и никак не могла ему помешать. В конце концов, она перестала дергаться, даже моргать было тяжело. Гребаный алкоголь, гребаный секс. Гребаный Орочимару! Все-таки подловил ее в самый уязвимый момент.  — Что… ты делаешь? — выдавила она.  Орочимару отнял руки от ее груди — Цунаде ощутила неприятный холод. Одна из змей-прислужниц подползла ближе, протянула ему мешок. Цунаде не могла приподнять голову, чтобы посмотреть, что происходит с ее телом, но ей не надо было видеть. Она чувствовала, как Орочимару берет ее кровь.  — Это пригодится мне для экспериментов, Цунаде-химэ, — Орочимару сосредоточенно возился с ее телом, пока она едва могла открыть глаза. — Внучка великого Бога Шиноби, — он хмыкнул. — Это все… Все было ради этого? — она стиснула зубы, пытаясь сконцентрировать чакру в связанных руках. Бесполезно — в ее теле практически ничего не осталось.  — Это было ради удовольствия, — Орочимару даже не смотрел на нее, он аккуратно складывал колбочки, наполненные кровью, в свой мешок. — Мы неплохо провели время, разве нет? — Ублюдок, — выплюнула Цунаде, — я убью тебя!.. Последним, что она увидела, была кривая улыбка Орочимару. А после ее поглотила тьма.  Когда Цунаде вновь открыла глаза, то сразу же зажмурилась от головной боли — похмелье никогда ее не щадило. Она резко встала с футона, как только вспомнила прошедшую ночь. В комнате было пусто — Орочимару, этот ублюдок, конечно же не остался, чтобы разделить с ней завтрак. Она была одета, на груди никаких следов спермы, рука, из которой брали кровь, заботливо перевязана. Подняв ее повыше, Цунаде заметила на запястье браслет из кожи белой змеи.  — Тварь! — прошипела она, срывая браслет и швыряя его на пол.  Ее трясло от злости, беспомощности и осознания очередного поражения. Даже когда Цунаде думала, что побеждает, неудача всегда подкрадывалась к ней из-за спины.  За окном рассвело — скоро ее хватится Шизуне. Нельзя было сидеть в этом номере и предаваться жалости. Она законченная неудачница и проиграла в который раз, но что с того? Такова ее жизнь. Пора было с этим смириться. Цунаде коснулась пальцами кулона деда. Великий Бог Шиноби? Что толку давать такие громкие звания, если это не спасет от смерти. Вместо тех, кто ей действительно дорог, выживет лишь Орочимару — скользкий изворотливый змей, предатель и лжец.  Цунаде поднялась с футона. Голова раскалывалась, но она заслужила эту боль. Вот и начался новый день, разве не об этом Цунаде мечтала вчера? Новый день, наполненный очередными поражениями.