nothing else matters; only us.

Что-то липкое, мокрое, кислое на вкус, вдруг перекрыло дыхательные пути, просочилось в уши, застлало глаза. Эйгон хотел было перевернуться на бок, но чья-то сильная рука вздернула его с кровати прежде, чем он мог опомниться. Вино, Седьмое пекло его дери. — Позор, — прошипел ему прямо в ухо голос Эймонда, разъяренный, где-то даже отчаянный; Эйгона всегда это забавляло в младшем брате — он всегда хочет быть грозным и твердым, чем он есть на самом деле. Когда Эймонд грубо оттянул Эйгона за отросшие пряди, запрокинув голову и заставив того увидеть свое отражение, Эйгон проснулся уже окончательно. Хотя голова болит как прежде, да и в горле дерет неистово. Ну и ночь же выдалась. — Разве это может называть себя королем? И ведь вправду: в своем отражении Эйгон находил мало приятного; по крайней мере, оболочка вовсе не соответствовала тому, что кипело внутри. При наружности валирийцев, при происхождении, при драконах и власти, при даже собственном имени, в конце концов, он смотрелся даже не жалко. Обычно, скорее. Городской оборванец. Неудачник. Грешник. Недостойный ни своих отца, ни тем более матери. Как за это можно было выдать единственную дочь (бедную-бедную девочку, Хелейну…), как это можно было короновать; куда же мать глядела? Он пересекается взглядом с отражением Эймонда и кое в чем наконец прозревает. — А сам бы ты, брат, — на выдохе спрашивает Эйгон, делая нарочитые паузы между словами; воздуха очень мало, во рту кисло, — назвал бы это королем? — и улыбается, скалится; при лучах едва взошедшего солнца Эйгон выглядит даром что не как сам отец. Но до отца ему, конечно, далеко. У него взгляд матери: глаза, скорбные, на грани слез и обречения, — это все-таки глаза матери. Может, поэтому она так часто предпочитает держать дистанцию; может, поэтому она не может долго на него смотреть? Впрочем, она же женщина. Страх и сопротивление для нее естественны. Простительны, более того. — Это мой долг, — хватка Эймонда ослабла, — такой же мой, как и твой. Понятия «твое-мое» у Эйгона и Эймонда неодинаковы. То, что считалось «своим» у Эймонда, было для Эйгона чужим; он об этом открыто заявлял, открыто этого боялся и открыто от этого пытался бежать и почти даже убежал. И точно так же, с безразличием и отвращением в приложении, должно было сработать и в обратную сторону, могло бы казаться. Но Эймонд — он не так прост. Долг для него — это прежде всего про контроль, но о каком контроле может быть речь? Это сложно — представить себе могущество, которое можно удержать в руках, «приучить» к рукам, заставить служить себе. Это скорее оно сделает из тебя исполнителя чужой воли. — Я не мог поступить по-другому, — Эймонд тычется лицом в макушку Эйгона, чуть опустившись на колени, но по-прежнему нависая над ним, уже чуть с меньшей угрозой; как ребенок, как беззащитный ребенок, который все никак не повзрослеет. Эйгон накрывает своей ладонью ладонь брата, подносит ее к своим губам: — Все-то ты мог, братец. Все и всегда. — Это безумие, Эйгон, — произнес Эймонд едва ли не надрывно, беспомощно, натужно дыша, — ты не можешь с меня этого просить. Эйгон хмыкнул, водя губами по груди младшего. Он всегда такой нежный, такой трепетный, изящный; изящество это, правда, подпортилось с годами тренировок с мечом, но не издохло в объятиях настоящей бойни. Страшно представить, но нетрудно поверить, что бойня случится; она уже бушует, но слишком далеко, слишком далеко от мыслей Эйгона. — Ты женишься на нашей сестре. Этого ждет от тебя мать, — Эймонд пытался держаться, даже вот дыхание почти ровное; забавный, очень забавный — и такой покорный, совсем ручной, и от этого Эйгону очень трудно держать себя в руках. — И государство в том числе. Ты не можешь взять — и все это оставить позади. Он такой наивный, на самом деле. Держит лицо за всеобщим собранием, собран и отважен (а мать-то, мать все никак не налюбуется, глаза ее все никак не нарадуются!), но ведет седя, как юная девица. Эймонд всегда такой, когда наедине с Эйгоном. При всех остальных он может смотреть на старшего брата с почтением, свысока, да хоть и вовсе не смотреть — но пока они вместе, Эймонд полностью под его, Эйгона, властью, и это не может не заводить. — Так помешай этому, мой славный, — ладонь Эйгона медленно водила вверх-вниз по чувствительному органу брата; тот сохранял в себе смелость и напор на то, чтобы не закрыть ладонью глаза или отвернуться. — Ворвись на церемонию и скажи: «Я возражаю!», ну а после, — рука задвигалась еще быстрее, — а после выведи меня оттуда. Выведи нас из этого проклятого замка, Эймонд, — как в полубезумии говорил Эйгон, едва не срываясь на крик. Если бы после разрядки Эймонд промолвил хотя бы слово, Эйгон мог бы все еще надеяться. — Ты мог бы возразить, и тогда бы бедная-бедная маленькая Хелейна… — Эйгону договорить не дают: — Она не должна страдать, Эйгон, — Эймонд так трясется за нее; он, без сомнения, умереть за нее готов, так, может, пускай и обрюхатит ее? — Не должна. Ты порочишь ее. — Я не трогал ее в ту ночь, если ты об этом, — да и во все остальные, если быть честным; про это Эйгон промолчал: Эймонд это либо не знает, либо сходит с ума от того, что знает. Его брат изящен. Его ярость — она изящна. Его обида, детская и такая простая, — она тоже изящна. Эйгон развернулся в руках младшего, обвив руками его шею, заставив Эймонда обхватить его за талию. И особенно — в глаза посмотреть, трогательные, такие же, как у него и сестры, но с плещущей в них яростью. И беспомощностью. — Перед коронацией я разговаривал с матерью, — шмыгнув носом, начал Эйгон. — Я спросил: любит ли она меня; очень простой вопрос. Вместо этого она назвала меня идиотом; мол, приведи себя в порядок, ты будущий король, — он прислонился лбом ко лбу Эймонда, впивая ногти в плечи брата, — будущий король и отец будущих наследников. Можешь ли ты в это поверить, возлюбленный мой брат? Эймонд только прикрыл глаз — последний, свой-единственный. Эйгон готов отдать все на свете, чтобы сохранить этот глаз; только с ним Эймонд может смотреть на него, только на него, ни на кого более. Он приложился губами к веку, задел ресницы, вызвав у младшего сладкий вздох. Он такой ребенок, его отважный ребенок… — А ты, — выдохнул Эйгон в его губы, — а ты меня любишь, Эймонд? — Да, — и только тогда Эйгон накрывает его губы своими; для самого себя на удивление, в поцелуе достаточно целомудрия, достаточно искренности, чтобы повернуть все назад. Он редко называет брата по имени. — Ничего нам больше не нужно. Есть только мы — и это единственное, что имеет значение.