Двадцать этажей вниз

      — Хэй, Док! — Авантюрин улыбается до противно приторно — губы тянет до максимума, обнажает зубы и щурится, щурится, щурится — так, что от глаз родных ярко-розовых остаются лишь блестящие из-под ресниц точки.       Рацио бъёт дрожь. Мелкая сменяет крупную, крупная бъет под колени — хочется осесть на землю и судорожно глотать воздух, но нельзя, но счёт идёт на секунды — один, два, три; Авантюрин делает шаг, ещё и ещё — четвёртый, пятый, шестой.       Какая бессмыслица.       Разве Рацио не может сделать всего один рывок и догнать его?       Не может.       Бессилие душит, Рацио задыхается, когда пытается пробиться сквозь всю эту чушь. Не получается, он падает, в глазах плывёт.       — Здорово, правда? Тебе больше не придётся переживать за меня.       На Авантюрине живого места — только кровь, только засевшие под костями пули, только фальшь — ни капли человечности. Рацио едва ли его узнаёт.       На Авантюрине живого места нет, но он говорит, но продолжает идти — уходить туда, откуда невозможно вернуться.       Седьмой, восьмой, девятый — Рацио продолжает считать. Ещё немного и будет конец — крыши, этого разговора, Авантюрина. Авантюрина — родного, любимого, пахнущего домом и кофе с молоком.       Блять, блять, блять! БЛЯТЬ!       Ноги не слушаются, руки не слушаются, глаза едва видят, яд распространяется слишком быстро — нужно считать, чтобы оставаться в осознании, чтобы смотреть и молчать.       Чтобы не пропустить ни секунды, чтобы запомнить каждую — выжечь на роговице.       Ну почему всё так? Так — это иррационально, пронизано запахом оголенных проводов и крови — своей и чужой; это сорванный голос, признание без ответа повисшие в воздухе; это они — две точки в бескрайней вселенной.       Рацио хочется проснуться, открыть глаза и кричать, кричать, кричать, пока голос и впрямь не сорвется до жалобного хрипа. Только он не проснётся, только утра не будет, и солнце над ними не взойдёт. Только — шум улицы, улыбка и запах промокшего табака. И крови. Конечно же, крови.       Авантюрин уже давно не идёт — стоит, украдкой косится вниз. Там — этажей двадцать вниз, парковка и сборище тупиц.

Будет больно.

      Намного больнее, чем целовать на прощание родные губы перед выстрелом в спину отравленной пулей.       Ему жаль. Ему правда жаль! Что не понял, что обдурил, что обманулся сам. Не было у них шанса, ни одного — ни единого! И будущего тоже нет.       Только табак, двадцать этажей и парковка.       — Люблю тебя, — сил говорить уже нет, сил жить уже нет. Хочется камнем вниз, минуя двадцать этажей, взрезаться израненнем телом в чью-то дорогую иномарку. Хочется прекратить этот фарс, откинуть все имена и должности, послать всех к дьяволу в задницу и любить, любить, любить на последнем выдохе.       Рацио пытается двигается, шевелить парализованным телом, ползти и схватить, утащить подальше и спрятать, как прятал раньше. Но он не может. Но веки тяжелеют. Но силы уходят.       Но солнце близится к восходу.       Напряжение лопается мыльным пузырём — воем чьей-то сигнализации, криком чьего-то ребёнка и звуком падения.       Напряжение лопается мыльным пузырём — и Рацио больше не может держать голову.

…

      И правда — какая бессмыслица.