Не дай мне уснуть.

Он залил «это» половиной литра водки, смешанной с мерзкой, купленной в круглосуточном супермаркете газировкой. Залил «это» проточной водой, оглушительным рычанием в душевой кабинке, затравил ударом по плитке — одним, вторым и третьим. Дело уже не в нём. Дело гораздо глубже, где-то на подкорке, высечено жестоким мотивом. Джон Мактавиш убил невиновного. Молодого парня, который попал под шквал огня. Он не понял, что не так — просто оно случилось. Не понял, как выстрелил ему прямо в лоб из пистолета, как рука не дрогнула. А потом всё растворилось в нём, как в кислоте. Как осело на рассудке. Затмило разум, опьянило… — Помоги мне. — он появился у квартиры лейтенанта поздней ночью, пьяный и рассерженный. В полурасстёгнутой чёрной рубашке, в домашних джинсах. С отросшим ирокезом и полным раскаяния взглядом. — С чем? — спросил Саймон буднично и тихо, будто его попросили поделиться солью заплутавшие соседи. Джон почти упал, но успел схватиться за дверной проём, проходя в тёмную квартиру. Райли тут же включил свет, и, увидев Джона полностью, только выдохнул: — Ты из-за мальчонки? — Да… Мактавиш присел на край кухонного стула, руки его дрожали. Два кольца, дешёвой бижутерии, бились друг о друга, отвлекали от мыслей. Эти мысли убьют его. Они его угробят. — Не дай мне уснуть. — вдруг зашептал Джон, пьяно поднимая голову и качая ей, — Я только и делаю, что сплю. Я устал спать, мать его так, Саймон. Райли потёр ладонью бритый подбородок и двинул свободный стул к сержанту. Их колени соприкоснулись, обе руки лейтенанта легли на бёдра и сжали, а сам он наклонился ближе, так, что светлая чёлка почти касалась лба Мактавиша. — Тебе понравилось? — Что? — откликнулся пьяный Джон. — Убивать гражданских. — протянул Райли таким строгим и чутким шёпотом, что мурашки овладели с головы до ног продрогнувшим Джоном. — Нет. — А в чём дело? — Он не заслужил этого. И почему-то… я не ощутил «этого» сразу. — Чего «этого»? — уже нетерпеливо шикнул Саймон. На кухне было тепло, но гусиная кожа с загорелых рук Мактавиша не слетала. Она тянулась по всему горлу — там Саймон. Рядом, почти касается края уха. Почти пускает туда язык, будто это вообще могло произойти. Как же грязно. Как же похабно. — Я почему-то… не сразу «это» понял. — Что «это»? — Райли прикрыл глаза и двинулся ещё ближе. Теперь его колено было меж ног Джона, а руки словно встряхнули ноги сержанта. — У него были твои глаза. Это было отвратительно. Он был невиновен и так похож на тебя. Когда ты… когда… Райли молчал, пока Джон искал слова. Он уже не плакал. Он давно не плачет. Он только убито смотрел на руки Саймона, его лейтенанта, такие широкие, в венах, а кое-где расплывшаяся от давности краска татуировок пленила ещё сильнее. — Когда ты смотришь на меня. Когда мы вместе. Почему-то я увидел тебя в нём. Когда раздался выстрел, понимаешь? — Тебе нужно в отпуск. — Ты и не хочешь понять! — рыкнул Джон, и вдруг его рука оказалась на горле лейтенанта. Он неосознанно сжал её, придавил, а сам зажмурился, не позволяя сделать чего-то ещё более грубого. Он и так попался. «Оно» уже в нём, не хочет отпускать. — Ещё одно движение — и ты будешь лежать на полу, избитый, Мактавиш. Слышишь, что я тебе говорю? — уверенное спокойствие в голосе лейтенанта отрезало все прочие эмоции. Кроме той, что родилась после смерти парня. Парня с глазами Саймона. С его взглядом, тяжелым, светлым. — Убери руку. — вежливо попросил Райли ещё раз. Джон, пьяный и с дрожащей хваткой, разжал горло. Он прикрыл глаза уже расслабленнее. Горячее дыхание Саймона не угрожало. Даже голос, пусть грубый и грозный, полный неспокойного давления, был… другим. Райли поддел его, поднимая со стула и прижимая к высокому холодильнику, чтобы тот не шатался на ногах. Джон же, тяжело дыша, захрипел. — Я не хочу тебя потерять. Увидеть то же самое в твоих глазах. Когда будет выстрел, ты понимаешь? Понимаешь? — Успокойся. — Мне снится, как ты умираешь! Вместо этого чёртового парня — ты! Ты, твои, блять, глаза. Ты и всё тут! Блять, блять… — Мактавиш хочет вырваться, убежать, исчезнуть. Он тысячекратно жалеет, что ворвался так бесцеремонно, без спроса. Что поднял эту тему. Такую гнусную и жалкую, недостойную солдата престижного подразделения. Господи, да и хер с ними, со снами! Зачем он… так… влюбился… Опьянение дурило голову. Дрожь, казалось, становилась только сильнее, отравляла тело и всё к нему причастное. — Последний раз прошу тебя успокоиться. Или сам успокою. От боли, с которой Райли держал его за обе руки, сводило кисти и ныли мышцы. Он хотел вырваться. Думал лишь об этом и о глазах Саймона — и как от них оторваться? Опустив голову, сержант смирился. Он рухнул прямо на него. — Вот и хорошо… — горячий шёпот полоснул возле уха, остановился на шее, заставил заскулить, — Что ты там просил? Не дать тебе спать? Он не помнит, как оказался на кровати. Как Райли навис над ним, расставив ноги, как оказался сверху и придавил коленом. — Так я ещё не делал, но у меня нет выбора. Как и у тебя. Тебе придётся привыкнуть к одной мысли. Джон не успел ответить; его перевернули на живот, стащили рубашку, сели сверху. Тяжёлое дыхание лейтенанта на долю секунды сорвалось на шипение. Он был готов. Конечно, Джон всегда готов, но… — Саймон… — Нет. Не Саймон. Не забывай, кто я такой и что я умею. Не позволяй своей школьной розовой любви заполонить глупую шотландскую башку. — Я просто запаниковал. — теперь Мактавиш говорил обречённо, — Меня задело. Ему не ответили. Джон ощутил. как по спине разливается предвкушение, как тянется влажная дорожка по позвоночнику. Райли касался губами, языком. Параллельно стягивая с него одежду, штаны, бельё. — Я знаю, что тебе это нужно. — сказал он, — Иначе ты не поймёшь, что я здесь. И со мной всё в порядке, да? Показать тебе? Доказать тебе? Давай, поговори со мной, ебучий паникёр. Всё. Саймон зол, взбешен и не отпустит, пока не… пока не успокоится. Джон наконец очнулся от забвенного страха. Прошло около недели с тех самых пор, и он позволил жалкой панике окутать и затравить. Да. Он слишком сильно заигрался в любовь. — Что мне сказать? — голос шотландца дрогнул, когда одновременно с ним Райли тронул ладонью затылок и сжал отросшие волосы. Он приподнял его голову с кровати, чтобы слышать получше. — Помнишь, как я вскрыл глотку тому кубинскому мудаку? Как кровь потекла по горлу, одежда ей пропиталась. — Да. — с придыханием выдал Мактавиш, и его дёрнули снова, до режущей боли в корнях. — Мне понравилось. Убивать. Таких. Как он. Он был опасен — всегда. У Джона сразу сложилось о нём такое впечатление: больной сукин сын с травмированным прошлым. Похожий, но ледяной. Отторжённый. И вот, он его. Не личный, но приближённый. Доверившийся. — Контроль — моё всё, дорогой Джонни. Есть моменты, в которые не нужно поддаваться эмоциям. Я тоже хочу поддаться. И, так уж и быть, не дам тебе уснуть. Точка достигнута. Джону становится холодно, когда Саймон кусает за плечо, когда свободной рукой, той, что не держит его за волосы, проникает в него несколькими холодными от смазки пальцами. Её много. Густой, тянущейся по пальцам. Размазывающейся внутри, так глубоко, так… — Боже… — Мактавиш больше не такой пьяный, уже не поддаётся ничему, кроме ощущений, которые ему приносит реальность. — Продолжай. Говори. Пальцы толкались, растягивали. Саймон наклонился к его уху, зашипел: — Говори. Но Джон только стонал. Он дрожал от накатывающего туманом возбуждения, от глубины, от настойчивых движений. От тона голоса, которым с ним общались. От тяжести тела Райли на нём, такого дотошного, настойчивого. — Что, слова кончились? И что осталось? Твой жалкий скулёж… Хороший. Хороший мальчик, Джонни. Почему раньше не попросил? У Мактавиша вырвалось только «мхм», потому что третий палец оказался… слишком. Слишком. Слишком. Эхом повторялось в голове. — Ты мне нравишься. Твоя наивность иногда — тоже. Такой славный шотландский паренёк. Я не слишком романтизирую наш диалог? Саймон говорил с удовольствием. Он пробовал каждое слово, вталкивал его в Мактавиша, шептал на ухо тихо, но не смазывая ни слога. Чётко. Измерено до секунды. Джону нравится. Нравятся его татуированные пальцы. В нём, глубже и глубже, почти до боли, тянущей весь низ. Член от напряжения дёргается, трётся о мягкую простынь, пачкает смазкой. — Ты кончишь у меня так. Просто от того, что это я. Да ведь? Так и есть? Их грязные разговоры — что-то настолько личное, что уже стало привычкой. Неприятно иногда слышать, что тебя хоронят раз за разом. Особенно Саймону. О, он любит себя. Порнушные разговоры. Дешёвые. Райли налегает больно, входит — ещё больнее. Он вливает столько смазки, что у Джона холодеет внутри. Его трахают быстро, капли пота с чёлки лейтенанта бьются об его напряженную спину. Внутри узко, больно, но хочется кончить, уже хочется. Его трясёт, когда язык Саймона оказывается в ухе, когда тело поддаётся на самые гнусные провокации. Рука сжимает волосы, тянет на себя, и он входит ещё глубже. До какого-то неуместного предела. Джон внезапно ловит себя на жалостливом скулеже вместо криков. Ему нравится. Нравится, потому что оно… действует иначе. Это не «Бедный Джонни, мой маленький шотландский мальчик, мне так жаль!» Это другое. Это о Саймоне. О его любви. К себе. К нему. К их связи. К их отношениям. — Пьяный, хнычущий, хороший Джонни. Влюблённый Джонни. И я тебя люблю, малыш. Люблю. Никуда не денусь. И ты никуда не денешься. Ты же мне принадлежишь. Даже на бумаге.

Вот, что это.

Горячее, ноющее, воющее и скулящее. Собственность — вот, что он такое. И его устраивает такое положение вещей. Саймон двигается медленнее, но ускоряется под конец, толкается, мычит на ухо, бьёт голову Мактавиша в кровать, прежде чем перевернуть, дать широченную пощёчину и схватить за челюсть, рыкнуть прямо в рот: — Давай, говори, ебаный сопляк! — Люблю тебя. — выдыхает снова наполненный им Джон. Он захлебывается, и мокрые губы Райли давят в его рот, зубы кусают кожу, прикусывают челюсть, хотят пометить. Всё горит. Всё. Когда Мактавиш кончает, то больше не думает о его смерти. Он снова видит перед собой не слабого парнишку, которого он пристрелил. Он видит своего Саймона, который, кончив в него, широко улыбается привычной лейтенантской улыбкой. — Ну, что, Джонни? — спрашивает он, испустив усталый выдох, — Ночь будет длинной. А жизнь, — думает Мактавиш, когда его тащат в душ, — ещё длиннее.