Boy with one eye

      — Прошу, только быстрее… Мне уже нужно уходить.       Кэйя разгоряченно шепчет близко к чужому лицу, тяжело и нервно дышит. По раскрасневшейся щеке гуляет рука в кожаной перчатке, спускаясь к припухшим губам, грубо оттягивая нижнюю, не церемонясь и просовывая палец. Дилюк надавливает на язык, изучает. Во рту ощущается неприятная горечь, отчего Кэйя недовольно морщится, сглатывая слюну. Как по команде, с шумом опускается на колени, кожу даже сквозь форму обжигает лед кафеля. Синяки еще не зажили.       Дилюк горько ухмыляется, изучает лицо «брата» в полумраке комнаты; Красивое, родное, покорный взгляд устремлен на Дилюка так, будто перед ним не он, а Мадонна, обрамленная позолоченным нимбом. Веки Кэйи дрожат то ли в предвкушении, то ли от страха, густые ресницы смаргивают подступающие слезы.       Дилюк знает, что Кэйю съедает чувство вины перед ним. Знает, что Кэйа сделает все, чтобы заслужить прощение.       — Ты же потерпишь ради меня? — Стальной голос вторит Кэйе изо дня в день. — Ты же знаешь, как я зол на тебя?       Кэйа дрожащими пальцами припадает к бедрам Дилюка, оттягивает плотную ткань одежды, тянется к ширинке — уже наученно, не думая ни о чем. Дилюк хмурится, но терпеливо наблюдает за неумелой возней, разглядывает пальцы — путающиеся, дергающие то ширинку, то ремень.       — Как девственник, о, Архонты. Что с тобой не так? — отчитывает почти нежно, словно несмышленого ребенка. Но под конец будто слышно, как надрывается голос в отвращении.       Руки Дилюка заботливо ложатся на запястья, медленно оттаскивая от себя. Пряжка ремня со звоном отстегивается, неприятный щелчок эхом заполняет залу, подгоняя и без того невыносимое напряжение.       — Дальше сам. Без рук.       Тяжелый, судорожный вздох обдает пах, Кэйя подползает ближе, наклоняется лицом к уже измученной до этого руками ширинке, медленно тащит ее вниз зубами, затем хватается за край брюк, высвобождая уже напряженную плоть. Губы будто бы нетерпеливо прижимаются к налитому члену — побагровевшему, уже маняще поблескивающему от смазки. Кэйа поднимает взгляд вверх, ждет одобрения.       Дилюк плавно качнул бедрами навстречу, подначивая. Эта глупая наивность сводит с ума. Хочется ударить, стереть в порошок, искусать, сжать.       Кэйа берет неторопливо, проходится языком, будто пробуя на вкус. По-странному горький, как от перчаток, которые еще недавно исследовали его рот. Смыкает губы на набухшей головке, распределяя вязкую слюну — сладко тянущуюся прозрачной ниткой от губ, вызывающе капающую на дорогой мрамор. Дилюк шумно выдыхает.       Бедра сами толкаются навстречу, резко заполняя мокрый рот до половины, отчего Кэйа давится в тщетных попытках отстраниться, но его тут же осекают. Широкая пятерня зарывается в синие волосы. Мягкие, послушные. Дилюк сжимает в руке лоснящиеся пряди, сперва оглаживая, пробуя их гладкость подушечками пальцев. Они всегда так вкусно пахли.       — Я ненавижу тебя, ты знаешь?       Голос срывается на гулкое рычание. Рука сильнее сдавливает волосы на загривке, удерживая голову. Дилюк вдалбливается в податливую глотку, до боли заполняя ее приятную узость. Внизу живота завязывается неприятный узел — непонятно, от волнения или от неправильности происходящего.       Кэйа исходит на какой-то беззвучный, отчаянный скулеж, заставляет себя смотреть неотрывно на человека, который в очередной раз ставит его на колени в доме, который больше ему не принадлежит.       Где ему больше никогда не будут рады.       В очередной раз принимает член в горло вместо обещанного ножа.       — Я ненавижу тебя. Это ты во всем виноват, Кэйа.       Шумное, пошлое хлюпанье — член так же резко выскальзывает из измученного рта вместе с новой порцией слюны, стекающей по дрожащему подбородку. И тут же загоняется обратно. Снова. Снова. Снова.       Наконец отстраняется, задумчиво разглядывает.       Рука Дилюка тянется к лицу, снова гладит щеку. Она горячая, мягкая. Смахивает дорожки слез и тянется вверх — к повязке. Дилюк уже сам почти дрожит. Даже больше, чем Кэйа. В исступлении рассматривает его умоляющее лицо, будто за все эти годы не успел до самых мельчайших деталей запомнить его черты. Гладит приятный материал повязки, обводит золотистую окаемку. Такой любимый, такой виноватый перед ним. Медленно стягивает ее кверху, смахивая прилипшую от пота челку. Кэйа стыдливо щурится, будто вот-вот расплачется. Пальцы ведут от повязки к уродливому, грубо затянувшемуся шраму. Чувствует шероховатый рубец — собственное творение заставляет улыбнуться.       Улыбнуться?       — Было больно?       Кэйа молчит. Больнее, чем сейчас, уже не будет. Подрагивающее веко едва прикрывает пустую глазницу. Розовую, такую же влажную и беззащитную, как его глотка. Дилюк снова подтягивает его к себе за волосы, обхватывает еще подрагивающий в возбуждении член, проводит им по блестящим губам, будто напоследок, или просто не хочет торопиться. Головка невесомо очерчивает слизистую, пока Дилюк едва сдерживает удовлетворенное мычание. Собственный пульс неприятно отбивает ритм в ушах, становится слишком шумно. Кэйя не двигается — ему не разрешали.       Ему необходимо трахнуть его во все возможные дырки. И если ему не хватит, он сделает новые.       Глазницу пронизывает резкая боль, Дилюк делает первый толчок на пробу. Медленно, пытаясь растянуть сопротивляющееся пространство. Действительно узко, действительно влажно, действительно жарко. Он удовлетворенно стонет сквозь губы в унисон с раздражающим хныканьем Кейи. Дергает за волосы, заставляя заткнуться и не трепыхаться в подступающей истерике. Двигаться приходится неглубоко, но его и это устроит. Толчки рваные, смазанные. Дилюк и сам не верит в то, что делает, когда член в очередной раз проезжается по скользким стенкам.       Ты улыбнулся мне?       Дилюк продолжает размашисто трахать чужую глазницу, игнорируя чужие всхлипы. Здесь ведь был когда-то глаз? Опускает взгляд на Кэйю, пытается сфокусировать зрение, ему важно смотреть на его лицо. Делает последние толчки, насаживая на жилистый ствол пустую глазницу. Приятно обволакивающую, липкую от смазки.       Проникает так глубоко, насколько может, наматывает на руку засаленную от руки прядь. Впадина заполняется густым семенем, пачкая ресницы, волосы. Неприятное чваканье слышится даже за пределами комнаты. Дилюк отстраняется. Старая рана заполняется уже свежей кровью, струится по скуле.       Почему ты плачешь?       — Ты во всем виноват.       Будто ничего не произошло, спешно застегивает ширинку, сбивчивое дыхание разносится по комнате, пропитанной духотой и едким запахом спермы. Снова щелчок пряжки. Дилюк тихо шмыгает носом, стараясь остановить пощипывающие слезы. Даже не старается посмотреть на Кэйю, а тот всем телом содрогается, все так же сидит на коленях на холодном полу. Униженный, испуганный, безропотный.       Дверь с протяжным скрипом приоткрывается.       — Убери за собой и можешь уходить.