Дисциплина

      Он обнажен и стоит на коленях, удерживаемый в таком положении цепями на запястьях, которые прикреплены к стенам, чтобы он не мог опуститься ниже. Карпов встает перед ним, скрестив руки за спиной и устремляет на него суровый, неодобрительный взгляд. – Мне не нравится прибегать к таким варварским мерам, – говорит он, – но ты не оставил мне выбора. Если ты откажешься подчиняться, ты будешь наказан. Ты сам во всëм виноват. Ты можешь рыдать и вопить, если хочешь продолжать вести себя как капризный ребенок, но я могу заверить тебя, что я не намерен тебя жалеть. Это понятно?       Солдат тяжело сглатывает. – Это понятно??? – Карпов почти рычит от злости. – Да. – тихо отвечает Солдат. – Хорошо... Возможно, это, наконец, пробьëтся через твой толстый череп.       Он делает медленные, методичные шаги, пока не оказывается вне поля зрения Солдата. Солдат изо всех сил поворачивает голову, чтобы наблюдать за ним, пока тот направляется к охраннику в дальнем конце комнаты. Охранник что-то протягивает ему, но Солдат не может разобрать, что это, прежде чем Карпов замечает его взгляд и сурово смотрит на него.             Солдат быстро отводит взгляд. – Будем надеяться, что этого больше не повторится... – говорит Карпов и ухмыляется.       Он поворачивается так резко, и громкий треск быстро сменяется тошнотворным звуком пощечины. Спину солдата пронзает боль, и он подпрыгивает, издавая полузадушенный вопль. У него едва хватает времени на обдумывание, прежде чем Карпов снова поднимает руку, и процесс повторяется. На этот раз Солдат борется с желанием издать звук. Слабость только ещë больше разозлит Карпова. Ещë один удар плетью. Затем ещë один. Следующий удар поражает его там, где уже открылась рана, и он не может сдержать стона. – Ты сам виноват в этом. – ругает Карпов.       Солдат зажмуривает глаза и едва сдерживает слëзы. На самом деле, в душе он даже благодарен Карпову, что в этот момент он не видит его лица. Ещë один удар плетью. Он кусает себя за щеку, чтобы не закричать. Ещë один удар. Ещë. Снова и снова. Наконец, он больше не может сдерживать звуки, и каждый раз, когда его бьют, он издаëт стон. Солдат чувствует, как у него дрожат ноги. Больше всего на свете ему хочется свернуться калачиком на полу, но цепи удерживают его на коленях. Он уже сбился со счëта, сколько ударов плетью получил. Это продолжается снова и снова, кнут разрывает его и без того измученную плоть.       После того, что кажется вечностью, боль милосердно прекращается. Солдат не двигается, боясь нового удара, но его нет. Карпов торжествующе подходит к нему, освобождая его от пут. Как только он освобождается, он падает на пол, дыша неглубоко и быстро. – Видишь ли, – говорит Карпов непринуждённо и спокойно. Будто бы ничего и не было. – неповиновение не принесëт тебе ничего, кроме боли. Я думал, ты уже понял это, но, очевидно, я ошибался. Возможно, это послужит напоминанием в будущем, когда ты захочешь проявить неуважение к своим кураторам. Затем он поворачивается к охранникам, указывает на Солдата и приказывает: – Приведите его в порядок и верните в камеру.       Охранники подчиняются, хватая Солдата за руки и заставляя подняться на ноги. Когда они ведут его по коридору, колени у него дрожат, а к горлу подкатывает тошнота. Открытый воздух вызывает жгучую боль в его измученной спине, и он чувствует, как кровь сочится из его ран. Когда они передают его медикам, они смотрит на Солдата без особого интереса, толкая его животом на холодный металлический стол. – Лежи спокойно, – грубо говорит один их, и Солдат подчиняется. Медик приносит немного антисептика, и как только вещество касается ран, Солдат шипит от боли. – Не шевелись, – строго повторяет медик.       Он медленно промывает раны, и все это время Солдат находится в агонии, химикаты обжигают его и без того изувеченную кожу. Несколько раз Солдат не может сдержать крика. Медик игнорирует это. Как только он убедился, что Солдат не истечëт кровью из-за инфекции ночью, он отправил его обратно в камеру. Солдат, если уж на то пошло, рад наконец-то побыть один. Он знает, что это глупо, жалко, но он ничего не может поделать, когда тихие рыдания вырываются из его горла, а слезы свободно текут по щекам. Он знает, что сам навлëк это на себя, знает, что неповиновение сопряжено с болью, но, боже, это так больно. Он проводит так добрую часть ночи, лежа на животе, спина пульсирует, пока ему, наконец, не удаëтся заснуть в слезах.

***

– Давай, Бак, – приказывает Стив, – ты можешь снять футболку передо мной.       Баки хватается за низ футболки, но колеблется. – Что бы у тебя там ни было, это не может быть настолько плохо, – уверяет его Стив, сам не осознавая, какой бред говорит.       Баки в это не верит, но ему больше не хочется спорить об этом, поэтому он медленно снимает верхнюю одежду и обнажает спину. Стив на секунду замолкает, но Баки чувствует, как он шевелится, его рука нависает над паутиной шрамов, которые тянутся вдоль его тела. Он знает, что они выглядят намного лучше, чем когда-то, просто поблекшие линии на его коже, но суть в том, что они есть. На самом деле, Баки рад, что ему нелегко их видеть, тогда ему не нужно постоянно напоминать об этом, как он это делает со своей рукой. – Бак... – тихо, почти шëпотом произносит Стив, – я могу?.. – Да, – резко отвечает Баки, - они не причиняют боли или что-то в этом роде. Стив проводит мягкой ладонью по различным отметинам и прерывисто выдыхает. – Я... – вырывается из его горла, – Мне так жаль...       Баки пожимает плечами. – Это произошло. Но теперь всë кончено.       Однако он внезапно чувствует себя немного неловко, поэтому быстро натягивает футболку обратно, снова скрывая свои шрамы. Затем он поворачивается к Стиву, который выглядит совершенно потрясенным. Стив мгновение не двигается, но затем он обнимает Баки, крепко прижимая его к себе руками. – Мне жаль, Бак, - это все, что он может сказать, – Мне очень, очень жаль. – Всë в порядке, – говорит ему Баки, хотя это не так. Иногда ему всë ещë снятся кошмары об этом, ужасный щелчок кнута и последующая за этим отупляющая боль. На самом деле это не так уж и важно, просто ещë одна вещь в длинном списке ужасов, которые навсегда останутся в глубине его сознания. Он чувствует, как горячие, горькие слëзы угрожают вырваться на свободу, и борется с ними изо всех сил. – Всë в порядке, – напоминает он себе, – теперь всë кончено.