21 день

Полгода назад

Небо за окнами темнеет. Минуя турникеты на железнодорожной станции, Чонгук заметно ускоряет шаг: последний автобус отходит буквально через пару минут. Он уже знает, что опоздал, но тело продолжает двигаться словно на автомате. Пустующее табло оставляет его в лёгком недоумении. Зонт остался висеть на крючке, быстрым шагом как минимум минут двадцать. Всё наперекосяк. Его пробирает чувство горечи, внутренне он уже протестует на весь свет, но пытается не поддаваться нарастающей злости. Зеркало в лифте как бы намекает, что спастись не удалось: загнанный, но всё-таки промокший до нитки, со взъерошенными волосами и несчастным взглядом. Обычно ему плевать на такие вещи, но только не сейчас. Сегодня он должен был выглядеть безупречно. С одной стороны, ему кажется очевидным, что всё это не имеет ни малейшего значения, что это только пыль в глаза, что у него нет ни единого повода верить в то, что ему не откажут. Но он верит, а вера равносильна действию. Поэтому, как бы ему ни хотелось срезаться на повороте, рухнуть в тень и ждать, пока кто-нибудь найдёт, он всё же собирает волю по крупицам и жмёт на нужный этаж. Дверь, которая рисовалась перед глазами точно сотню раз и в которую ещё никогда не было так страшно стучать, наконец поддаётся. Юнги на пороге немного сонный и, кажется, уставший. — Ты... — Точно привидение увидел, — Чонгук переступает порог и, оказавшись прямо напротив, хрипит тому прямо в лицо: — Бу. — Этим меня не возьмёшь. Ты зачем?.. — По твою душу. — А если серьёзно? — Юнги пытается уловить хотя бы тень от насмешки в чужом лице, но вскоре сдаётся. — Можешь простудиться, — он наконец выходит из лёгкого оцепенения и, окинув Чонгука взглядом, дотрагивается до края его футболки. — Хоть выжимай. Чонгук переодевается в домашние брюки и безразмерную хлопковую рубашку. В каком-то смысле ему повезло, что Юнги предпочитает свободную одежду. Точно, это ведь его рубашка. Чонгук натягивает рукава до кончиков пальцев, чего обычно не делает, и прямо тонет в этой теплоте. Юнги дожидается его на диване в гостиной и, когда тот садится рядом, продолжает молчать: терпеливо ждёт, пока он заговорит сам. Чонгук бы и рад как можно скорее разрешить это недоразумение, да не решается. Слишком большой контраст будет иметь этот разговор наряду с их обычным общением. Поэтому, вместо того чтобы начать говорить, он только пододвигается поближе. Где-то на задворках сознания уже давно созрело убеждение, что за человека ярче всего говорят его поступки. Юнги в этом плане как открытая книга: честен перед собой и как-то сверх меры искренен с окружающими. Он точно не станет делать то, чего не хочет, и не будет вводить кого бы то ни было в заблуждение. Для Чонгука важно первое. Как бы он ни хотел получить фору, и если не любовь, то хотя бы долю теплоты и понимания, ему противна мысль о том, что для кого-то это будет через силу. Чонгук не хочет доставлять неудобства. Видит Бог, не хочет, но тело снова его не слушается. Пальцы инстинктивно сдавливают чужие запястья, расстояние стирается, пространство схлопывается, словно по щелчку; глаза в глаза. Юнги не выглядит удивлённым, но и равнодушным ― тоже. В его бездействии прослеживается некое смирение. Он не избегает зрительного контакта, напротив, без всякого выражения продолжает открыто смотреть в глаза, словно пытается передать, что всё в порядке, что ничего не произошло, что они как-нибудь справятся, словно пытается заразить своим спокойствием. Чонгуку, наоборот, ничего не понятно. Он уже начинает терять связь с реальностью, когда, услышав своё имя и прошептав только: «Пожалуйста, ничего не говори», припадает к чужим губам. Для него это, конечно, не впервые. Но эмоции такие сильные, слово он и впрямь совсем ещё подросток, раз его выводит из равновесия одно неловкое касание. Он боится проявлять настойчивость, боится упустить что-то важное, потерять контакт ― поэтому тут же отстраняется, затем чтобы только заглянуть в лицо напротив и убедиться в том, что происходящее не вызывает протеста. Юнги дышит поверхностно и выглядит теперь уже немного растерянным; Чонгук списывает всё на лёгкое волнение. Его выдержка начинает трещать по швам совершенно. Он снова подаётся вперёд и целует уже совсем не так безобидно. И сам не замечает, как ослабевает хватку, тянется к его лицу. У Юнги такие мягкие волосы, что трудно удержаться, чтобы не сжать их на затылке. И такие пухлые губы, что хочется прижиматься к ним снова и снова. Даже когда он демонстративно прячет лицо. Когда силится подняться и, ощутив давление ладоней на своих плечах, больно толкает в грудь. Чонгук едва удерживается на ногах и, когда через несколько секунд окончательно приходит в себя, остаётся совершенно один. В ушах звенит от хлопка закрывшейся двери, и вместе с тем ― сплошная тишина. Юнги, видимо, заперся в своей комнате. Сердце гулко отдаёт в виски, тело помнит каждое прикосновение; фрагменты, успевшие стать памятью, живо проигрываются в воображении. Чонгук видит, слышит и осязает одно и то же десятки раз и в то же время беспрерывно. Но самое большое, что у него действительно осталось в настоящую минуту, ― это ошмётки тех воспоминаний, образы вечности, если их только можно назвать действительностью.