Холодные руки

***

— У тебя руки холодные! — буквально верещит Чанбин. Сынмин хохочет и лезет ему под майку ледяными ручищами. Его не остановить, вот прям совсем. Вцепился в Чанбина мертвой хваткой, лапает и хохочет. Его руки такие холодные, что, кажется, обжигают. А Чанбин, между прочим, лежит в своей кроватке, весь теплый, домашний и разморенный. Был. Лежал. Пока Ким Сынмин не вломился в его комнату, не запрыгнул с разбегу на кровать и не запустил руки под одежду. Сынмин начинает давить ему на ребра, то ли в попытке пощекотать, то ли прощупать их, и Чанбин не выдерживает. Он не может скинуть с себя обхватившего его как обезьянка парня, зато может дотянуться до его уха. — Я тебя сейчас оближу! Или укушу прям за ухо. Я серьезно! Сынмин продолжает злобно хихикать, и Чанбин просто вынужден обслюнявить ему ухо. Теперь верещит Сынмин, но не отстраняется, а вцепляется в Чанбина еще сильнее. Его руки уже должны были давно потеплеть, но нет. Он переходит на живот, и Чанбин хочет взвыть. — Сам напросился, — рык Чанбина Сынмина вообще не впечатляет. Чанбин продолжает облизывать ухо Сынмина, но мстительно решает, что раз его младшенький такой противный, то стоит его немного посмущать. Он втягивает мочку в рот, слегка прикусывает и зализывает место укуса языком. Его движения перестают быть хаотичными. Теперь он двигается медленно, аккуратно и нежно. Он вылизывает ушную раковину, продолжает играть с мочкой и даже целует нежную кожу на шее за ухом. Он так увлекается и погружается в процесс, что, когда приходит в себя, обнаруживает, что руки Сынмина больше не холодные. А руки самого Чанбина давно залезли под огромную футболку Сынмина, гладят и ласкают. Как и руки Сынмина — он обнимает его, ритмично проводит пальцами по спине, прижимается ближе и будто бы подставляет шею под поцелуи. Чанбин в ужасе замирает. А потом вскакивает с кровати. Он отпрыгивает к самой двери, останавливается и оборачивается назад. Сынмин не издал ни одного возмущенного звука. Ни сейчас, ни до этого. Чанбин смотрит на него с опаской. На его кровати лежит высокий стройный парень. Футболка немного задралась, обнажая полоску кожи над мягкими домашними штанами. Сынмин глубоко дышит, его грудь вздымается, но глаза смотрят на Чанбина спокойно. Внимательно. Изучающе. А у Чанбина в голове невеселый хоровод из десятков мыслей и обезьянка бьет в тарелки. Чанбин трясет головой и просто молча выходит. Он не знает, что сказать, у него нет слов. === В очередной гримерке перед выступлением было шумно, тесно и холодно. Все сновали в огромных дутых куртках, сталкивались, создавая хаос и ту самую тесноту. На полу в углу Чанбин заметил кучу одеял. — А можно мне взять то одеяло? — он подхватил под локоть одну из пробегающих стилисток. — Это Сынмин. Он там себе гнездо свил. Чанбин стоит посреди гримерки, смотрит на одеяловое гнездо и Сынмина в нем и всерьез раздумывает, стоит ли подходить. Они так и не поговорили с того самого дня. Прошла, правда, всего пара недель и у них загруженный график, так что это было бы нормально, но не для Чанбина с Сынмином. Они часто созваниваются и часто ходят куда-то вместе. При нормальном исходе за эти две недели они бы точно куда-нибудь да выбрались и как минимум раза три-четыре созвонились. Или хотя бы обменялись парой десятков мемов. Но все, что между ними было за эти две недели, — тишина. Чанбин не уверен в том, кто должен начать разговор, и не знает, что сказать. Потому что то, что произошло — оно… На этом моменте у Чанбина обычно заканчиваются мысли. Он не знает, какое название этому дать, и не знает, как к этому относиться. Ну то есть понятно, он заигрался и перешел черту, но Сынмин-то его не остановил. Более того, он ни слова не сказал, когда Чанбин от него оторвался. Он лежал, тяжело дышал и просто смотрел. Как это понимать? Чанбин смотрит на кокон еще пару мгновений, а потом тяжело вздыхает и идет прямо к нему. Он ложится рядом, разматывает одеяло, чтобы замотаться в него самому, и тянет руки сначала просто к Сынмину, а потом засовывает их под одежду. У него горячие ладони, и он гладит Сынмина по спине и животу. Сынмин дрожит. — Ты так замерз, да? — Да, но мне больше не холодно. Сынмин откидывается назад, прижимаясь теснее. Жар их тел сплетается, клубится, и Чанбину вмиг становится так хорошо и спокойно. — Извини, что не звонил. Я бы сказал, что у меня были дела, и это вроде даже правда, но возможность позвонить на самом деле была. Просто я не знал, что сказать. — Мог бы просто рассказать, как прошел твой день или спросить про мой. — Знаю. Просто… — Выкинь это из головы. Тебе необязательно на этом зацикливаться. Это не так важно, как твои звонки и рассказы о прошедшем дне. Чанбин обнимает его крепче, кладя обе руки на живот и чувствуя, как Сынмин сплетает их пальцы. На самом деле, ничего действительно не так важно, как эти моменты единения. Тишина, тепло и присутствие. Чанбин зарывается носом в мягкие теплые волосы Сынмина и не планирует покидать их гнездо ближайшую вечность. === Они заканчивают смотреть очередную дораму, лежа на кровати в комнате Сынмина. — Так вот на что похожа любовь. Сынмин сидит с задумчивым лицом, а Чанбин только фыркает на это. — Что за ерунда? Конечно нет! Они только что досмотрели дораму на несколько десятков серий, где герой и героиня закатывали друг другу сцены, ревновали, обижали и обижались, и, несмотря на пару ушатов дерьма, вываленного на головы друг друга, все равно сквозь слезы примчались в последней серии друг к другу, разрыдались, признались в любви — и вот хэппи энд. — Это никакая не любовь, а издевательство друг над другом. — Но они столько преодолели и все равно решили быть вместе. — Единственное, что они преодолевали, — это собственный идиотизм. Не знаю, что это такое, но это не любовь, точно тебе говорю. — А что тогда любовь? Для тебя? Сынмин смотрит с искренним интересом, а Чанбин предвкушает очередные споры про надоевших ему героев дорамы, но все-таки отвечает. — Любовь — это когда тихо, тепло и уютно. Во всех этих дорамах и фильмах всегда конфликты, взрывы эмоций и пресловутое преодоление чего бы то ни было. Взлеты и падения, вулканы страсти и американские горки. Идиотизм. Ненавижу американские горки. — Тихо, тепло и уютно бывает и с друзьями, и с родителями. — Ну правильно. Ты же любишь родителей, верно? А дружба чем тебе не любовь? — Ну… — Сынмин слегка хмурится и смущенно передергивает плечами, — есть одно отличие. — Ты про секс? Ну, с друзьями тоже иногда спят, и не всегда это заканчивается плохо. И в самих отношениях лучше, когда спокойная погода и штиль — это не мешает шторму настигать вас, когда слетает одежда. Хотя, ты когда-нибудь пробовал заниматься сексом, когда вы оба в себе, спокойны и нежны? Не хватаете друг друга и чуть ли не боретесь, кусаетесь и царапаетесь, а по-настоящему любите? Попробуй как-нибудь. Незабываемая вещь. Сынмин отводит взгляд и опускает голову. — Я… Он, видимо, хочет что-то сказать, но потом передумывает, грустно улыбается и кивает: — Да, хорошо, если выпадет такая возможность. Уже поздно и им лучше бы лечь спать, но Чанбин застревает на месте. Он может остаться в этой общаге и поспать в гостиной на диване, либо придется чесать к себе. Но он вдруг понимает, что не хочет уходить. — Сынмин-а, можно я останусь? — Да, конечно. — Нет, я имею в виду здесь. У тебя. Сынмин замирает и удивленно моргает. — Ты хочешь спать со мной? — Нет, в смысле… Да. Чанбин смотрит на растерянное лицо и понимает, что Сынмин сейчас продолжит задавать вопросы. Чанбин не против, но боится не найти нужные ответы или ответить так, что это испугает или расстроит Сынмина. Поэтому Чанбин просто обнимает его и валит на кровать. — Мне с тобой тепло, уютно и спокойно. Не хочу уходить. — Но… Сынмин хочет что-то сказать, но потом его зрачки расширяются и он замолкает. А потом прижимается ближе, обнимая Чанбина в ответ. Полгода назад Сынмин залез холодными руками Чанбину под майку. У Чанбина было полгода подумать, порассуждать, поудивляться и решить. Он хочет греть холодные руки Сынмина и знать, что утыкающиеся ему в шею губы улыбаются. Чанбин, может быть, мало знает о любви, но за полгода он понял, что ему не нужно искать ответы, когда Сынмин рядом. Потому что, когда Сынмин рядом, остальное перестает быть важным. Чанбин чувствует гармонию и спокойствие, и, возможно, это и есть его ответ на самый главный вопрос.

***