Завтра

Стэн ненавидел себя. Любая разновидность ненависти могла быть применена к его отношению к концепции и весу его собственного существа. Он ненавидел себя так, как прилежные ученики ненавидят популярных ребят, которые получают удовольствие от того, что нарушают порядок в классе и говорят во время тишины. Это гнойное раздражение, которое накапливалось с каждым разом и никогда по-настоящему не исчезало. Он ненавидел себя так, как люди ненавидят мух на кухне. Волны досады и раздражения от раздражающего жужжания, проносящегося мимо частыми циклами. Он ненавидел себя так, как люди ненавидят медленный интернет, так, как когда-то ненавидел ферму, от которой теперь остался лишь пепел. Он ненавидел само своё существование, он ненавидел своё сердце, которое билось в его груди. Он презирал лёгкие, которые наполнялись воздухом без всякого умысла, за то, как он начал дышать, когда у Шелли и Шэрон больше не было такой привилегии. Ему было противно думать об этом, и он подсознательно хмурился, когда его мысли блуждали по маршруту его собственного бытия. Ненависть была знакомым дискомфортом. Она билась и извивалась в его солнечном сплетении, как собака, устраивающая себе постель на свежих простынях. Когти царапали и рвали ткань его плоти. Постоянно, постоянно он чувствовал, как ненависть к себе давит на грудную клетку, превращая его в понятие меньшее, чем его физическое присутствие. Ненависть разрасталась вместе с ним, вспыхивая одинокими ночами и превращаясь в нечто большее, чем жизнь, по крайней мере, большее, чем его жизнь. Опасная и злая, она нависла над ним, как волна, которая росла и крепла, но так и не обрушилась. Иногда он мог думать только об одном — как сбросить это постоянно растущее давление. Отрезав марлю, Кайл вздохнул и беззвучно потянулся за рулоном медицинской ленты, которая лежала на журнальном столике. Как бы Стэн ни ненавидел громкие звуки, взрывы и треск, ничто так не скручивало его внутренности и не гудело под кожей, как тишина, разделенная с Кайлом. Моргнув, Стэн попытался поймать взгляд друга. Они лежали на диване Джимбо — отвратительно пахнущем предмете мебели, застеленном различными мехами животных. Стэн сомневался, что они были обработаны должным образом, несмотря на заверения дяди. Но даже если и так, ничто не могло искупить в его глазах грязную работу по превращению диких животных в домашний декор. Назовите его неженкой (по правде говоря, так оно и было. Это было не столько оскорбление, сколько факт), но ему не нравилось, как грубо его дядя обращался со смертью животных. Поэтому он ненавидел диван. Черт, да он ненавидел всю каюту, каждую ночь он погрязал в жалости к себе за то, как сложилась его жизнь. Он спал на заляпанном алкоголем диване, потому что убил единственных людей, которые могли дать ему что-то лучшее. — Ты с ума сошел? — спросил Стэн, зная ответ, но желая услышать голос Кайла. Какая-то часть Стэна очень боялась убить Кайла тоже или загнать его достаточно далеко, чтобы он умер по-другому. Той, что может случиться между двумя живыми людьми. Кайл не проронил ни слова с тех пор, как в школе они немного поболтали в коридоре. Когда Стэн сказал, что чувствует себя прекрасно, несмотря на то, что на его грудь давит что-то похожее на слона. Когда он солгал. Кайл оставил непонятное сообщение, которое Стэн отправил ему двадцать минут назад, прочитанным и, открыв дверь, прошел мимо тела. Не будучи в состоянии выпытывать больше, чем те привилегии, которые Кайл уже предоставил, Стэн не пытался завязать разговор между тихими непроизвольными вдохами боли, пока Кайл промывал порезы и перевязывал руку, как делал это много раз прежде. — Да, Стэн, — процедил Кайл, отрывая кусок ленты и прижимая его к предплечью Стэна с такой силой, что стало больно. Стэн поморщился: боль действительно была не такой уж сильной, а порезы были не такими уж глубокими. Просто поверхностные, которые может нанести вздорная кошка. Он всегда был слишком озабочен, чтобы причинить реальный вред. К тому же кровь была для него очень неприятна. Он бросил рулон ленты на кофейный столик, и Стэн вздрогнул от звука. Громкий, почти звенящий, звук раздался по нешлифованному дереву. — ...прости? — Стэн решился, не зная, поможет ли признание вины или навредит ситуации. Кайл был непредсказуем, его внутренние размышления были загадкой, которая оставалась скрытой за напряженным выражением лица. Иногда Стэну хотелось заглянуть туда поглубже и узнать, что Кайл на самом деле думает о мире и о себе. Как быстро выяснилось, Стэн сказал что-то не то. — Серьезно? — Кайл поднял руку, чтобы помассировать переносицу, очки надвинулись на лоб. Стэн наблюдал за тем, как искажается лицо Кайла по краям линз. — Если бы тебе было жаль, ты бы больше не занимался этим дерьмом. На Кайле были джинсы. Темно-синие, как бездны ночного беззвездного неба, в которых изредка пробивались светлые нити, словно проблески солнца, пробивающиеся сквозь смертоносные грозовые тучи. Они любовались звездным небом, когда были помладше. Когда атмосфера была чем-то волшебным и дивным, а не невидимым барьером, отгораживающим их от бесконечного падения в пустоту космоса. Стэн полагал, что в этом понятии и сейчас есть что-то волшебное и чудесное, но ему было всё равно. Проще было жить в однообразном мире, лишенном очарования и любопытства. Кайл выполнил свою норму по части необычности. Кайл, в джинсах, после полуночи, с кругами от бессонной ночи под глазами, в мятой рубашке и с чернилами от ручки на руках. Стэн считал, что иногда он слишком строг к себе, хотя ему было не до того, чтобы говорить об этом, учитывая его собственное неудовлетворительное отношение. Но Стэн не предъявлял к себе таких безумных требований, как Кайл. Он смотрел, как падают его оценки, бросал факультативы и спорт, делал вид, что ему все равно. Кайл тоже притворялся, что ему все равно, но он ходил на все занятия для "особо усердных", ездил на соревнования с командой по пробным играм и, вероятно, тоже играл в шахматы. Так что сказать, что ему было не всё равно, было бы преуменьшением. — Я не хотел, — сказал Стэн...? Нет, не хотел. Вернее, да, но это был не он. Его губы, несомненно, двигались, а язык формировал гласные и согласные, но сердце не поддерживало фразу. Нелогично было говорить, что он не хотел делать что-то настолько преднамеренное, как самоповреждение, потому что как это может быть случайностью? В этот сюрреалистический момент он подумал о своем отце. — Стэнли, ты не можешь случайно убить кого-то! — крикнул он после поминок Шелли. Пьяный и злой, слова густые, а дыхание отягощено пивом. — Ты убийца. Бляяяяяядский убийца! Шэрон прижала его к себе, закрыла ему уши и зашептала утешения. Обещала Стэну, что он не мог знать. Что он ни в чем не виноват. Что они пройдут через это вместе. Она была чертовски хорошей лгуньей, потому что на руках у Стэна было Две смерти на его руках. Пройти через это в одиночку. Иногда ему нравилось перекладывать вину на других. Пытался убедить себя, что во всем виноват Рэнди. Что если бы он не купил эту дурацкую собственность, если бы не запер Шелли в сарае. Если бы... Если... Если бы. Но он это сделал. И Стэн был тем, кто зажег спичку. Он задавался вопросом, был ли он последним, о чем думала Шерон. Это было эгоистичное любопытство, потому что за все те годы, что Шерон ходила по Земле — все люди и места — почему Стэн должен считать себя настолько особенным, чтобы занимать ее последние минуты? — Ты под кайфом?! — воскликнул Кайл, почти обидевшись. Неожиданность вопроса выбила Стэна из задумчивости, и он попятился назад, как собака на поводке. — Что? Нет. Правда. Наступила пауза. Стэн, пытаясь успокоиться, старался сосредоточиться на чем-то одном. Например, на отдаленном непрерывном звоне старого электроприбора. Часы в комнате Джимбо и Неда тикали. Тик. Тик. Тик. Тик. Глаза Кайла, сверкающие в темноте. Его сжатые губы, прыщи на подбородке и щеках. Шрамы на костяшках пальцев. — Ты в порядке? — Его голос прозвучал тихо, скрытно. Как будто он что-то подозревал. Не в отношении Стэна, а в отношении разговора, к которому может привести этот вопрос. Может быть, он боялся, что Стэн ответит на вопрос, что его выставят на всеобщее обозрение. Они оба были в безвозвратном проигрыше. Обречены. — Да. Ложь. Но Стэн также боялся этого разговора, боялся сказать Кайлу слишком много. Что его проблемы станут реальными, когда они станут известны миру. Ведь все было не так серьезно, если о них никто не знал. Его поступки можно списать, если никто не будет за них отвечать. Если он держал все в себе, то мог притворяться нормальным. Притвориться, будто он никогда не задумывался о том, каково это — сделать то, что сделала его мама. О чем он мог думать в последние минуты своей жизни. — Наверное, о Кайле, — подумал он. Звучит по-гейски. Не то чтобы было что-то плохое в том, чтобы быть геем. Он просто имел в виду геев в банальном, конечно, смысле. Это-тот-о-ком-ты-бы-подумал. Супер-лучшие друзья. — Мне нужно... идти, — рискнул Кайл, его голос все еще оставался исследовательским. Это прозвучало почти как вопрос, приглашение Стэну возразить. Но, возможно, он понял это неправильно. Поэтому вместо того, чтобы попросить Кайла остаться. Вместо того чтобы предложить ему пару штанов, одеяло и подушку. Стэн кивнул. — Уже поздно, — заметил он, глядя на свою руку. Кайл проделал огромную работу по его перевязке. Все выглядело профессионально. Стэн полагал, что, дав Кайлу достаточно опыта, он неплохо развил этот полезный навык. — Да, — Кайл в темных джинсах и зеленой рубашке слегка подался вперед. Как будто он собирался открыть Стэну секрет, что-то священное и особенное. Стэн напряг слух, прислушиваясь к биению сердца Кайла, напоминающему биение колибри, и к тому, как оно повторяется четыре раза в промежутке между тиканьем часов Джимбо, похожим на стук метронома. Это было музыкально, идеально в такт. Затем, должно быть, его мысли овладели им, потому что всего в нескольких сантиметрах от лица Стэна его сердце застучало не в такт с часами, и Кайл мгновенно отвернулся и встал. — Увидимся завтра, — его голос снова стал нормальным, а стены встали на свои места, когда он наклонился, чтобы собрать со стола принадлежности для оказания первой помощи. — Да, завтра.