Хорошие копы так не целуются.

— Нихера мы не похожи… Туалетная комнатка крохотная, пахнет спиртом и горьким лосьоном для бритья. Гэвин медленно прижимает к разбитому носу пластырь, приходится вдохнуть. Боль прорезает от мозга до костей. — Не похожи… — снова выдыхает он, встряхивая руки. С них стекает андроидская кровь — не его. "Топливо" очередного девианта, который чуть его не угробил, и как же тяжело отрицать лезущие в голову мысли! Он прогоняет, словно собственную слюну во рту, слова Элайджи Камски. Он видел его несколько раз. Однажды они занялись сексом. Это был «просто пробник». Камски тогда ласково, обманчиво ему улыбнулся. Он оставил его ни с чем. Использовал и бросил. Но они не были похожи. Разве что тоном голоса, когда просили друг друга не останавливаться. Может, только синхронным стоном? Тем самым, от которого захотелось потом задушиться. Уж Риду — точно. Всё лицо ноет. И Гэвин бы завыл, да не позволяет собственная гордость. Она всё шепчет ему, шепчет, что он — пассивная херня, такой же «просто пробник», но от мира полиции Детройта. «Кровь» стекает мутно-синей полосой по пальцам. Пахнет чем-то странным. Привычным уже с годами, но таким отвратительным. Созданием Камски, его дитём. Его телом. Его дыханием. Его мягким дыханием на шее, а потом — острыми зубами. От воспоминаний мутит ещё сильнее. Стыд плещется вместе с водой. Со слюной во рту. Со вкусом, который никак не описать — какая-то горечь, близкая к алкогольной, к той, что остаётся после бурбона. Какая-то приятная дрожь. Какая-то… гадкая, ебучая, ненавистная любовь. — Нет, нельзя. — Рид разговаривает с собой, когда смотрится в зеркало и видит избитое убожество. Нет, он слишком строг. Впрочем, волосы растрёпаны, ссыпаются на лоб непослушной чёлкой, делают его похожим на бандита. А что нельзя? Гэвин закрывает кран и смотрит под ноги. В одних рабочих джинсах, подвёрнутых по щиколотку, он стоит на мокром кафеле и выискивает в воде живой блеск. В глазах ведь такого он уже не увидит. Нельзя думать о Камски. И о его волосах, о его грубости, о непрошенных ухмылках в губы, в поцелуй, в его попытку переосмыслить их очевидную похожесть. Он хочет сказать «не похожи» ещё раз, но замирает у выхода из ванной комнаты. Свободная футболка, светлые джинсы. Элайджа Камски — не голограмма, не сюжет по телевидению. Даже не попытка разума сыграть на эмоциях. — Ты подумал? — голос у него такой же холодный, как и воздух в квартире. И видеть его в своей обители — проклятие. — Блять. — только и шипит Гэвин, отводя взгляд и не решаясь шагнуть дальше. — Блять. — хмыкнув, Камски будто и сам не верит, что повторил это излюбленное словцо. Рид проводит рукой по голой груди, в поисках футболки, хоть даже рабочей. Так, чтобы прикрыть нашедшие от Камски мурашки, чтобы его взгляд не грел спину. — Ты обещал ответить. — Ничего не обещал. — шепнул теперь Рид. Он сжал кулаки. Как же ненавистно ему это чувство. Как же он его презирает. Не Камски. А чувство. То, которое он вызывает. — Обещал. Я помню, как ты просил больше. Я готов. Но ты изворотливый и двуличный, Гэвин Рид. Обвинения его голосом звучат ещё хуже, чем крики от начальства на работе. Рид, как униженный школьник, опускает голову и касается верхнего ряда зубов языком. — Ты ворвался в мой дом. — только и говорит он. — Как и ты в моё личное пространство. Той ночью. В том баре. Даже маскировка не спасла. — Я перебрал. — Да. Перебрал. И был самой распутной «блядью», как тебе угодно. Хорошие копы так не целуются. — Я — не хороший коп. — Но послушный. Рид подходит, найдя в себе отголоски былой дерзости. Элайджа всё так же красив, учтив. Собран. Он даже в простой дешёвой одежде выглядит, как античная скульптура. Ключицы под его тонкой футболкой… ключицы… Во рту у Рида собирается слюна. Он поднимает взгляд и пропадает. — Хочешь. — говорит Элайджа. Не спрашивает, а утверждает. — Блять... — Иди ко мне. — Камски берёт его за плечи, тащит к ближайшей поверхности, утыкается в шею ртом и жадно втягивает воздух. Гэвина расплёскивает — как воду по тому самому кафелю. Он, сорвавшись, задыхается от клокочущего в руках желания, от плотно прилегающих к коже губ. Губ гладких, приятных. В глазах ожидаемо мутнеет от каждого нового прикосновения. От липкой слюны и ощущения полного пиздеца. — Я не приму отказа. Как ни крути. — он успевает уловить эту фразу от Элайджи прежде, чем его валят к хрупкой стене холодной, одинокой квартиры-студии. И уже не хочет отказываться. Ему тошно даже от одной мысли, что тёплые бледные ладони уберутся с его туловища, что большие пальцы перестанут проминать живот, сжимая сильнее и сильнее. Сила. Да, та сила, с которой он хочет равняться. Они не похожи, разные. Он не понимает, что в них общего — в грубых жёстких руках копа и аккуратных, но крепких ладонях Камски. Но тот всегда твердит, что так и есть — что в них нечто похожее. Да. Есть. Совсем немного. На поверхности. Жажда. Ох. Кусается он больно. Жадно, до фиолетовых отметин. Как-то безумно, с налётом жестокости, насильственной, но такой славной, приятной. У Гэвина кружится голова, когда зубы щёлкают возле уха, в секунды, когда по паху разливается жгучая волна огня. Давай. Переспи с ним. Попроси. Пусть он тебя оттрахает. Пусть уже. Да. Попроси, Гэвин. Сделай это. В нём прорывается оно — то чувство. Которое у них, по словам Камски, общее. И так горячо. Так тепло, так громко из-за всхлипов и жестоко он его кусает, сколько тихого дыхания, сбитого, рваного — Элайджи, и громкого, отрывистого — Гэвина. Он же хочет. Хочет однозначно — так сильно, что не протестует даже в те секунды, когда укусы спускаются ниже шеи. Когда руки Камски становятся болезненными, а губы втягивают кожу у плеч, обсыпанную родинками и мурашками. Наконец-то стон становится глубоким и тяжёлым. Несдержанным, хлёстким, похожим на последнее издыхание. — Ты в курсе, что ты уже готов? — Элайджа говорит шёпотом, тише и тише. Рид кивает. Он снова покрылся каплями пота, волосы промокли от напряжения и бушующего огня в груди. Шея горит от укусов. Она, — уверен Рид, — уже красная. Кое-где бордовая. Целыми разрастающимися эпицентрами стыда. «Я трахался с какой-то шлюхой из бара» — обманет он очередного коллегу. Тот поверит. Посмеётся. А Рид пойдёт курить. Сразу же свалит. — Признай уже поражение. — и вновь этот шёпот. Не насмехается, а продолжает опалять грудь, задевать, греть. — Да. — Что «да»? — настаивает Камски. — Я проиграл. Возьми меня. И как же громко трещит реальность! Как она разрывается вместе с глоткой Гэвина, когда Элайджа оказывается ещё ниже, и его спина прижата к такой же прохладной кровати. Как мало воздуха становится для просьб, так мало места — в этой всё ещё унизительно маленькой квартире. — Да. Да. Да. — он задыхается раз за разом, пока снимает с Камски футболку. Пока гладит стройное мускулистое тело. Проводит, пальцами впиваясь в мышцы, припадая языком в ответ на остальное. На гладкий член в себе. На катастрофичную медлительность. На болевые слёзы — даже на них. Ему уже всё опостылело. И да, хорошие копы так не целуются. Не сдерживаются в грубостях, но послушно избегают синяков. Дают красить засосами себя — да хоть до последнего дюйма, но не тронут. Хорошие копы — послушные копы. Но Гэвин умеет мстить, он тщательно вылизывает его шею, гладит губами, не стесняясь в ответ на боль быть… нежным. Нежность вызывает в Элайдже этот звук, похожий, о котором идёт речь. Этот краткий стон, гортанный, с раскрытым ртом и нуждой в остановке. Когда Рид прижимается к нему вплотную, давая войти полностью, двигаясь навстречу, то они перестают дышать оба. Камски смотрит на него, чуть отстранившись. Ведёт рукой по скуле, стирает влажную дорожку пота, касается её языком, но уже на своём пальце. Вновь отклоняет голову. Смотрит, как на ископаемое. Как на неверно работающую программу. Продолжает двигаться ещё медленнее, размазывая остатки влаги, слюны, их общей. Налегает, напрягаясь всем телом, опускается, целует в лоб, потом касается приоткрытыми губами шрама на носу. — Тебе идёт. — Что? — едва слышно вздыхает Рид, когда первые клочки оргазма сводят ноги и лёгкие. Ему с ним так… хорошо. Так правильно. Будто и правда… нечто общее. Связующее. Такое маленькое, блестящее вдалеке. — Это. — влажный палец ведёт по оставленным укусам. На груди, к животу, блестящему от влаги. К паху. Ощущения разрывают. Они тянутся вслед за Камски. За его движениями в Риде — изнурительными, медленными, туда-обратно. С бесстыдно красивой улыбкой, с ядовитой усмешкой — ласковой. Как и в прошлый раз. Когда Рид мычит, ощущая в себе незнакомое до этого ощущение… становится ещё хуже. Он вдруг понимает, что ему ничего больше и не нужно. Что Камски не играет. Что даже не пользуется. Его целуют по-своему, немного с придыханием, и двигаются несмотря на то, что оба уже кончили. С расстановкой, мучительно до нового скулежа. До новой волны возбуждения, где Риду не захочется останавливаться, где придётся признать: Хорошие копы так не целуются.