Вопреки шаблонам

— Шаст, я так больше не могу. Антон не любил эту квартиру: мрачная, тёмная и маленькая. Но каждый раз, спрашивая у Арсения, зачем он продолжает её снимать, хотя его денег точно хватит на что-то просторнее и лучше, слышал лишь: «от неё будет легко отвязаться, здесь же столько минусов. Мрачная, тёмная, маленькая. Буду вспоминать всё это и перестану скучать». Зачем отвязываться от квартиры Антон, честно говоря, не понимал. Большой палец, лениво поглаживающий линию роста волос на затылке, вдруг замирает. Антон хмурится и переводит на Арсения полный недоумения взгляд. — Ты о чём? О квартире? Ну да, стрёмная пиздец. Я полтора года тебе об этом говорю. По сценарию Арсений должен улыбнуться из-за этой шутки. Затем — фыркнуть, назвать Антона дураком-козлом-идиотом, пихнуть в плечо и уточнить, что же он имел в виду. Основных «больше не могу» тем было немного: работа комиком, работа актёром и ещё одна. Антон не любил даже вспоминать о ней — гадкая, неприятная, грузящая. Ну кому она, эта не-могу тема, которую нельзя называть, нужна, а? Нужна Арсению, потому что сценарий не соблюдают и не смеются. Ну что за ирония: никаких заготовок, одна импровизация даже сейчас. Всё в лучших традициях. — Да нет. О нас, — Арсений поднимает голову с его груди и, Антон чувствует это собственным телом, замирает, как олень перед несущейся на него машиной. Может быть, даже испытывает те же чувства. Антон не в курсе. — Ну Ар-р-рс, — «р» раскатывается на языке как-то сама по себе, Антон точно этого не хотел и не планировал. Одна рука продолжает лежать на загривке, вторая — тянется к лицу, чтобы провести по нему ладонью и вымученно простонать. Тему про работу-работу Антон поддерживал, в теме про работу-актёрство он Арсения подбадривал, как мог. Тему про работу над ними Антон не любил. — Ну чего ты заладил. Не можешь, не можешь. Ну чего ты не можешь, а? Столько раз ведь обсуждали, — Антон раздражённо ведёт плечом, как бы говоря «слезай», и на ощупь находит сигареты на тумбочке. Арсений столько раз просил его не курить в постели, но разве это важно? Антон ведь столько же просил его перестать обсуждать это. Поэтому он затягивается и ждёт. Ждёт, пока посыплются претензии, как град летом — всегда неожиданно и неприятно. Но не спустя одну затяжку, не спустя вторую ничего не происходит. Опять не по сценарию, опять все шаблоны трещат по швам. Или это трещат не шаблоны, а башка? Тем не менее, рот Арсений так и не открывает. Когда в последний раз тот ограничивался лишь десятью словами за час Антон, если честно, не помнит. Да и было ли такое вообще? Тогда-то Антон и понимает — что-то точно не так. А где же болтовня, пусть и неприятная? И если сегодня никакие золотые стандарты не соблюдаются, может, Арсений уже успокоился и очередной промывки мозгов можно избежать? Поэтому Антон стряхивает пепел, тушит сигарету о пепельницу и этой же рукой тянется обратно к загривку. Стоит рискнуть. — Ну, иди сюда, — ласково, мурчаще, как Арсений любит. Ну прям эталонное поведение, если закрыть глаза на табачный шлейф. — Антон, это не разговор, а точка. Я говорю не «давай обсудим нас». Я говорю: я так больше не могу. Надо заканчивать, — Арсений от касания руки отстраняется, двигаясь ближе к краю кровати. Ну вот теперь Антон точно нихуя не понимает. Память не могла подвести: ещё полчаса назад всё было нормально. Арсений обхватывал его бёдра ногами, царапал ногтями плечи и запрокидывал голову, подставляя шею, как настоящий порно-олимпиец. Быстрее, глубже, сильнее — всё это про него. И если за время, пока Антон отходил справить нужду, не прилетели инопланетяне и не подменил того, разгорячённого, податливого, мягкого Арсения, то идей, что тогда могло случиться, у него нет. Абсолютно никаких. Приходится тяжело вздохнуть. Ну, тараканы. Их только травить и травить. — Ну давай, — Антон садится на кровати, как лягушка, совершенно не беспокоясь, что край одеяла давно сполз и ничего не прикрывает. — Что случилось в этот раз? Работа? Она не менялась. Ты знаешь, что я, бля, как ёбаный фрилансер, да мне уволиться легче, чем просить нормировать график. Когда мы увидимся в следующий раз? В душе не ебу. Когда приеду к тебе? Хуй знает. Ко мне нельзя. Ребятам рассказать? И что потом, слушать приколы про то, что мы в гримёрке трахаемся, а не носики пудрим? Не знаю, что делать. Не знаю, куда поедем в отпуск с Ирой. Не знаю, не знаю, не знаю. Доволен? — Ага, — Арсений на него даже не смотрит. Он не поворачивает голову, не садится напротив и выглядит так, будто ему совершенно, кристаллически поебать. С таким Арсением он ещё не сталкивался. — Ты закончил? Тебе пора.

***

Ну ладно, думает Антон, так бывает. Это же Арсений — у него семь пятниц на неделе. У Арсения, как любил шутить Антон, настроение меняется быстрее, чем у девушек в ПМС, если все приколы про ПМС не приколы. Арсений мог захотеть рассказать какую-нибудь историю, а потом передумать, потому что его перебили. Или он, например, мог смеяться, беситься и шутить, а затем начать дуться из-за какого-нибудь безобидного прикола. Например, прикола про ПМС. — Ну чего ты обижаешься? — спрашивал тогда, в последний подобный раз, Антон. — Неужели ты не понимаешь? — с тоской отвечал Арсений. И выглядел ещё так жалобно, как дворовый кот, на глазах у которого съели как минимум половину мясной витрины магазина. Антон глупо моргал в ответ, а Арсений уходил, так ничего и не объясняя. Но если что-то и оставалось неизменным, так это то, что каждый раз Арсений возвращался. И после приколов про ПМС, и после других «несмешных» шуток, и после каждой интерпретации наскучившего «не могу». Иногда на это уходила неделя или две, иногда хватало и суток. Арсений не обязательно возвращался в стандартном смысле этого слова, ведь это же Арсений, в нём нестандартно всё, но за те годы, пока между ними существовала эта «связь», Антон научился отлично его понимать. Самым примитивным призывом к примирению были подписи к фоткам. Порой даже самые банальные (не в привычном для обычных людей понимании, а по шкале арсеньевского безумия): незамысловатые фразы, непонятные без контекста, но отражающие суть в том случае, если подобная ситуация недавно проживалась. Иногда Арсений мог написать: «теперь думаю о трусах с акулой))», и все, конечно, думали про трусы с акулой. Ведь плюшевый котёнок на фотографии и правда с акулой, а то, при чём здесь вообще были трусы, вопросов не вызывало — это же Арсений. Половина его шуток сводится к членам, сексу и наличию или отсутствию — на нём и не только — трусов. И никто не копал глубже. Никто, кроме Антона, который тут же вспоминал: ага, они недавно обсуждали дурацкие трусы. Начали с забавных принтов, закончили извращениями вроде волчьей морды, хоботков и акульей пасти прям на члене. Арсений тогда шутил над тем, что в его случае трусы лучше перевернуть, чтобы добавить сексу немного экстрима. Антон отвечал, что боится совать член акуле в пасте, и эти трусы лучше бы подошли ему, нежели Арсению, который носит их через раз. Тогда в вопросе про трусы они сошлись — Шастун выглядел бы в них пиздато. А потом, наткнувшись на этот пост в Телеграмме, дело оставалось за малым. Написать, что Антон думал о нём тоже, перекинуться парой сообщений чисто из вежливости, приехать по знакомому адресу и потрахаться. Вот и всё примирение — никаких ненужных разговоров и головной боли, лишь взаимное удовольствие. Когда с разлуки-на-неприятной-ноте проходило больше, чем дня три-четыре, приходилось обращать внимание не только на подписи, но и на снимки, и искать отсылки там, где обычный человек найти бы их не додумался. И не то чтобы Антон прям сидел, пыхтел, ждал новые фотки и хотел разгадывать все эти загадки. Совсем нет. И ничего он не пыхтел и не всматривался, и вообще все отсылки находились сами по себе. И если уж они находились, то как можно было их игнорировать? Не написать Арсению про то, что он всё понял и тоже соскучился, что хочет приехать, что думает о нём — означало бы неуважение. Так что, конечно, Антон писал. А потом надо было просто прыгнуть в такси, постучать в дверь ровно три раза и потрахаться. Без разговоров. Иногда отсылок не было ни в подписях, ни на фотках, ни в рабочих чатах, и Арсений объявлялся сам по себе. Этиология такого поведения оставалась для Антона загадкой. Никаких сложных подписей, никаких игр в детектива, простое «приедешь?» в чате после недели молчания. Антон отвечал: «приеду». И затем они трахались. Оптимальный вариант. Сейчас, вспоминая всё это, Антон думает о том, что перед тем, как трахаться, надо было узнать, почему иногда Арсений, такой гордый и неуловимый, делал первый шаг навстречу, отказываясь от привычных для них ролей.

***

Но парадокс, в общем-то, заключается в том, что Антон считает, будто всё ещё впереди. Он думает, что теперь, когда Арсений объявится, он не будет всматриваться в глупые подписи. И искать его дурацкие отсылки тоже не будет. И даже тогда, когда Арсения перемкнёт, и он напишет лично, первым делом спросит про то, почему он вдруг объявился, а не побежит греть машину. План отличный. Но есть одна малю-ю-ю-юсенькая проблема. Арсений не объявляется и через две недели.

***

Антон своё слово держит: в канале появляется новый пост, а он его даже не смотрит. Первые сутки. Затем, придя домой и закинув ноги на стол для большего удобства, в медийное инфополе всё-таки ныряет. Смотрит, где там сейчас Серёжа, чем занимается Поз, как дела у Журавля, Джабрика, Олеси… Одним словом — просматривает всех друзей. И Арсения, ведь он тоже друг. Открывает канал без интереса, даже зевает, читает подпись… И ничего. И на фотке — тоже ничего, что могло бы быть связано с Антоном. Он как обычно совершенно точно не всматривается, но глаз даже случайно ни за какую деталь не цепляется ни в первый раз, ни во второй, ни в третий. Так происходит и со следующим фото. И со следующим-следующим. И со следующим-следующим-следующим. Антон не мониторит ни канал Арсения, ни его Инстаграм, ни Вконтакте. Просто заходит время от времени, ну так, из дружеской солидарности, но все фотки обычные. Не для Антона. Но это же нестрашно, да? Арсений ведь так делал, когда обижался чересчур сильно. Ему же это свойственно — драматизировать. Надо просто подождать ещё. Но время проходит, все стандартные «дедлайны», которые Антон успел наметить из статистики прошлых ссор, просрочены. Потихоньку Антону становится понятно, почему Арсений не менял квартиру.

***

Находиться в затяжном молчании странно. Антон, привыкший к тому, что Арсений всегда относился к нему по-особенному, оказывается совсем не готовым к «обычному» отношению. Дружеская солидарность продолжается: он заходит в арсеньевский профиль стабильно два раза в день (один раз с утра, второй — после работы), но так и не обнаруживает никаких посланий; диалог во всех соцсетях пустует, ведь все рабочие вопросы получается решать в общих чатах. И чем дольше всё это длится, тем сильнее Антон чувствует, как ему это не нравится — быть обычным. Хочется за что-то зацепиться, найти какой-нибудь предлог, чтобы Арсению написать, потому что молчать он не должен. Ведь, согласно шаблонам, Арсений всегда относился к Антону по-особенному. У него с каждым из их офиса отношения уникальные и неповторимые, но ни с кем не было так, как у них. Со Стасом — чёткое соблюдение границ, дружба лишь под алкоголем и «щенячьи приколюхи», как называл это Антон, — когда не понятно, дерутся они или всё-таки просто балуются. С Позом — взаимные подъёбки, умело сочетающиеся с безграничным уважением друг к другу, отточенным за десять лет знакомства. А с Серёжей… Ну, это Серёжа. Серёжа — друг. И он, кажется, был единственным из всех, кому Арсений хоть как-то докладывал о всём том, что творится в его башке. А ещё был Антон. Антон — это другое дело. С Антоном была связь, химия, абсолютное понимание. Как пазлы, как две половинки пиццы, как пара губ на лице. Арсений по-другому на Антона смотрел, Арсений по-другому Антона касался, Арсений молчаливо разрешал Антону то, за что косо смотрел на других. Арсений мог злиться, язвить, обижаться и молчать, но в конечном итоге всё равно выкладывал пост в Телеграм, придумывал красивые подписи или объявлялся в личных сообщениях. Антон был у него особенным. А сейчас всего этого нет. И чем больше Антон думает об этом, сидя в машине около дома, но так и не решаясь зайти в подъезд, или листая ленту Инстраграма во время завтрака, тем больше убеждает себя, что всё по-старому. Просто Арсений решил повыёбываться сильнее. Ну, не написал, и что с того? Просто очередной разрыв шаблонов. Импровизация. Да, точно. И стоит Арсения немножко поманить пальчиком, как он тут же объявится. Ведь у него к Антону особое отношение.

***

Антон ждёт рабочего дня сильнее, чем когда-либо ждал Новый год. Или Хэллоуин. Или первый секс. Игнорировать все накопившиеся чувства больше не получается, необходимость поговорить отдаётся пульсацией в висках; ощущается красной табличкой «опасно!», мигающей перед глазами. Надо поговорить, потому что у них так принято. Принято, что Арсений делает намёки, а Антон их улавливает, зная, что он необходим. И пусть в этот раз намёков как таковых не было, но ведь их отсутствие — тоже намёк. — Арс. Арсений стоит напротив зеркала. Плещет в лицо холодной водой, зачёсывает назад выпавшие к концу дня пряди. Антон хочет растрепать его причёску ещё сильнее. — М-м? — он не выглядит заинтересованным, скорее, совсем наоборот. Всматривается в отражение, поправляет рубашку и не кидает на Антона даже взгляда. Ни одного. Будто в самом деле его не ждал. Но ведь Арсений актёр. — Нам надо поговорить. И только это заставляет его чуть пошевелиться. — Ну, давай поговорим, раз надо, — Арсений разворачивается, опирается своей красивой задницей — когда Антон в последний раз её сжимал? — о край раковины. И ждёт. Антон ждёт тоже. А что говорить? Он думал, что достаточно будет произнести эту залюбленную, въевшуюся в голову и мозг, фразу, как Арсений вдруг разговор подхватит и всё скажет за него сам. Но он не говорит. Ёбаные шаблоны. — О нас, — делает ещё одну попытку Антон. — Я понял. Я слушаю. У Антона перехватывает дыхание от возмущения. Это как же так? Почему Арсений такой холодный? — Ну… — начинает мяться Антон. — Ты не пишешь. Не звонишь. Я тебя чем-то обидел? — Обидел? — Арсений кажется по-настоящему удивлённым. — Да нет. Вернее, да, но я не пишу не из-за этого. Я же сказал: мы — всё. Неужели ты не понял? Антон думает: как это всё? Как они могут быть всё? А как же особое отношение, как же эта связь, невидимая ниточка? Всё, порвалась? — Ну я думал… Я думал, ты шутишь. Арсений тяжело вздыхает и, кажется, отводит взгляд. Антон не знает — не видит, ведь сам уже минуту бездумно смотрит сквозь пол. Разговор на этом заканчивается. Арсений отталкивается от раковины, делает пару шагов к двери. Отстранённый, равнодушный. Совсем не такой, каким привык его видеть Антон. — Ты даже не объяснишься? — Антон хватает его за запястье, не давая уйти. Арсения всего аж передёргивает. Он поджимает губы, бросает беглый взгляд на место, где колечко пальцев обхватывает тонкое запястье. Антон понимает всё без слов: убрать. Арсений не любит, когда его запястья трогают. Дыхание Арсения чуть сбивается. — Я же объяснял, — жалобно, устало, будто и правда повторял всё до мозоли на языке. Но Антон не может вспомнить, в чём дело. Арсений замечает и это. — Сигареты в постели. Шутки. Ты не пишешь, не звонишь, не извиняешься. Отпуск. Ребята. Квартира. Ну кто обижается из-за сигарет? Или из-за вынужденного отпуска? Зачем обижаться из-за ребят, если их отношения существуют только в пределах съёмной квартиры? Всё это кажется такой ерундой, что у Антона даже нет сил сердиться. Хочется притянуть Арсения к себе поближе, легонько постучать кулачком по его чуднóй голове и назвать дураком. И дело, конечно, совсем не в том, что Антон не считает эти темы важными. О, они важны, ещё как. Но ведь каждая эта проблема решается так легко! Ну, или почти каждая. — Так это, ну. Можно же было просто поговорить. — Ебать, — Арсений поднимает взгляд. Ледяной. Интересно, от голубых глаз может быть холодно? Антону холодно. — Просто поговорить. А я, интересно, что все эти разы делал? Азбукой Морзе послания оставлял? И выходит.

***

В следующий раз пост «для себя» Антон замечает спустя месяц после разговора. Там первый уровень сложности. Подпись к фотографии, на которую он реагирует в ту же секунду коротким: «приезжай». Тогда Арсений впервые остаётся на ночь у него. Тогда они впервые разговаривают. Не так, как всё время до этого. Арсений говорит всё те же вещи: про сигареты, про отпуска, а Антон впервые от них не отмахивается. Делает пометки в невидимом блокноте: да, да, да. Изменить, поговорить, выкроить время. Перестать шутить, лайкнуть пост, похвалить. Во второй раз, когда Арсений остаётся у него, Антон бросает пачку сигарет на балконе. Захочет — выйдет. Но ему в итоге даже не хочется. Губы блуждают по тонкой коже запястий, а Арсений очаровательно поджимает пальцы на ногах от каждого маленького поцелуя. А ещё бурчит, бурчит и бурчит, старается отпихнуть, ссылаясь на то, что вообще устал, что надо сходить в душ и вставать им завтра, между прочим, в шесть утра. Антон поступает просто: прикусывает косточку, и весь бубнёж разом утихает. И почему он только не делал так раньше? Когда Арсений приезжает в третий раз, Антон даже не успевает его поцеловать. Он врывается, снося на своём пути две пары кроссовок. Антону всё равно, он поднимет их потом. Хотя бы тогда, когда от его лица чуть отодвинут телефон. — Арс, у меня ж не минус тыща. Если ты мне телефоном об лицо постучишь, я лучше не увижу, — смеётся Антон. Арсений фырчит, элегантно взмахивает вылизанной (явно для него укладывался) шевелюрой и отодвигает телефон на пару сантиметров назад, замирая в трепетном ожидании. У Антона на то, чтобы понять, что вообще ему показывают, уходит пара минут. Пара минут, за которые Арсений уже изрядно притомился, так и не услышав каких-то комментариев. — Ну, ну? Как тебе? — спрашивает он с нетерпением. — Это же просто фотки квартиры, — Антон мягко убирает чужую ладонь вниз, подальше от лица. Вот теперь Арсения можно зацеловать. — Дурак. Это фотки моей квартиры. Новой, которую снимать начал. Сегодня только договор подписал, а затем сразу к тебе, — Арсений говорит так сбивчиво, запыханно из-за рук под слоями одежды, что Антон даже не сразу всё понимает. Договор, квартира, снимать. Что, что, что? — Погоди. Ты новую квартиру начал снимать? — Антон отрывается, переставая слюнявить чужое лицо. В этот раз Арсений этим явно недоволен. — Ага. Снимать, — и сам лезет целоваться. — Да погоди, — Антон накрывает ладонью его губы. Арсений хмурится. Арсений обязательно извинится перед ним потом. — А со старой что? —Ничего. Просто решил поменять, — Арсений пожимает плечами. И, видя, что Антон ждёт пояснений, продолжает. — Ты же говорил, что она стрёмная пиздец. — А как ты будешь от неё отвязываться? От новой квартиры. Арсений улыбается в ответ. — А разве оно понадобится?