Кошки-мышки.

Сугуру сваливается с жесткой простудой. По ощущениям он заживо варится в котле, попутно пытаясь отхаркнуть лёгкие. Как же все это не вовремя, боги. Ему нельзя болеть, у него девочки, и они до сих пор не в порядке. Они выходят есть только ночью, убедившись что он крепко спит, воруют еду из холодильника. Сугуру ее специально там оставляет, играет с ними в эту игру, потому что все ещё не может придумать, как девочкам показать, что они в безопасности. Но он понимает. Он бы на их месте, всю жизнь больше никому не доверял. Особенно взрослым. Это сложно. Сугуру пытается решить сразу кучу сопутствующих проблем, — собственная запятнанная репутация в их решении не помогает вовсе. Даже скорее наоборот. А тут ещё простуда эта… С адской температурой он сваливается на третий день, не в силах оторвать себя от постели, он невесело рассуждает, что это будет официально самая короткая и глупая карьера террориста оппозиционера за всю историю мира шаманов. Он умрет вот здесь, в своей постели в какой-то сомнительной съемной двушке на окраине, и никакой боевой славы, только сопли и не помогающий нихуя ибупрофен. Блядство. Вот если бы здесь была Сёко… но Сёко здесь нет. Здесь есть он и две малышки за которых он, вроде как, отвечает, но в данный момент жизни он даже за собственные сопли из носа ответить не в состоянии. Когда люди говорят про груз одиночества, они что-то такое имеют ввиду, да? Гето прикрывает глаза, реальность ускользает он него, заменяясь температурным маслянистым жаром, который обволакивает его сознание и фонит ломотой во всем теле. Сугуру вдруг вспоминает, как простыл в начале второго курса — тоже упал с температурой и ужасным кашлем, отлёживался в своей комнате в общаге. Первым тогда к нему прискакал Сатору. Нацепив маску, он ворвался ураганом в комнату, снося практически дверь с петель, деловито пощупал лоб Сугуру своей такой ахренительно прохладной рукой, повздыхал, выставил на прикроватную тумбочку вагон лекарств с сиропами и, приказав пить жаропонижающие, ускакал обратно, потому что Яга опять вызывал на задание. Потом приходила Сёко, одобрительно кивала на все лекарства, которые приволок Сатору, тоже пощупала лоб Гето и, пожелав напоследок быстрее выздоравливать, тоже куда-то ушла. Следом притопал Нанами, принес куриный, мать его, бульон, ежесекундно смущаясь, упрямо настоял, чтобы Гето бульон выпил и укутался в одеяло. Сугуру, конечно же, все выпил и даже бровью не повёл, когда Кенто, деловито подоткнув ему плед, все ещё смущаясь и краснея лицом, тоже удалился. «Сейчас бы куриного бульона, конечно, а не вот это вот все, — думает Сугуру, еле ворочая мысли в голове. — Интересно, как там у Нанами дела, после Хайбары ему сложно, наверное…». Он отключается. Не совсем понятно, сон это или просто температурное забытьё, он теряет ощущение времени и пространства, силясь хоть как-то прийти в себя. По итогу делает только хуже, совершенно выбиваясь из сил, и очередной приступ громкого мокрого кашля только ухудшает и без того весьма жалкую ситуацию. Блядство. Он пытается встать, но падает в проходе, пол приятно холодный к телу, волосы мокрой от пота паклей, свисают на лицо. Сугуру в кратчайшие сроки прорабатывает полное принятие действительности (минуты за две) и, сдаваясь, растягивается тут же на холодном полу, принимается лупить в потолок расфокусированным взглядом. Любопытная обеспокоенная мордашка Мимико нарисовывается над ним неожиданно, он не услышал, как девочки вышли из своей комнаты. Сколько вообще времени? — Вы умираете? — шепчет Мимико обеспокоено. — Упали и лежите уже минут десять. — Кажется, я немного не верно оценил серьёзность своей простуды, малышка, — хмыкает Сугуру обессилено, — гравитация меня победила. — Но вы же не умрете, да? — слышит Гето голос Нанако совсем рядом. — Не умирайте, пожалуйста. Сугуру хочет ответить, что конечно же он не умрет, какие глупости, но сознание вновь ускользает от него, и он проваливается в липкую жадную тьму забытья. Последнее, что он видит — У Мимико кривится рот, будто она сейчас разревётся. Меньше всего на свете Сугуру хотелось бы, чтобы она плакала. *** Сугуру слышит голос Сатору. Он слышит голос Сатору, как через ватное влажное одеяло или толщу воды. Он не разбирает, что именно Сатору говорит, но Гето успокаивает сам факт того, что это шестиглазое недоразумение рядом, — это что-то на уровне привычки от которой Сугуру, на самом деле, ещё не избавился. Поэтому следующая холодная колкая паника проливается на его внутренности неожиданным ушатом. «Сатору?» Сугуру, пытается открыть глаза, что-то сказать, хотя бы пошевелиться, но сил нет вовсе, только шуршащая толща страха и непонимания. В какой-то момент он начинает разбирать слова. — Я привёз лекарства, вот здесь, — тихо говорит Сатору. — Завтра придёт Сёко, откройте ей, вот ее фото. — Спасибо, — голос Нанако тихий, — мы не знали что делать, ваш номер был единственным в его телефоне. — Все в порядке, малышка, — голос у Сатору уставший. [Гето иррационально стыдно за себя по миллиону причин, когда он слышит, насколько Сатору задолбался.] — Вы правильно сделали, что позвонили, вы умницы, — Гето слышит, как Сатору переставляет какие пакеты, бумага противно шуршит совсем рядом с его ухом. — Но мне пора, хорошо? Никто не должен знать, что я здесь. У меня ещё есть дела. И поешьте, ладно? Я привёз еду. — Хорошо, Годжо-сама… — Сатору, — Гето слышит его улыбку, — просто Сатору. — Гето-сан сделал что-то плохое, да? — спрашивает вдруг Мимико. — Поэтому никто не должен знать, что вы здесь были? — Он сделал глупость, малышка, — тихо отвечает ей Годжо, — опрометчивую глупость. — Он нас спас, — шепчет Мимико и Гето хочется обнять ее. — Это все из-за нас. — Не из-за вас, нет. Точно не из-за вас, глупости. Вы тут совершенно не причём, — он замолкает на секунду, будто бы подбирая слова. — Просто у нашего мира много больших проблем, вот и все. Реальность вновь ускользает от Сугуру, и на этот раз он ей за это благодарен. *** В себя он приходит, видимо, через пару часов. Тело все ещё тяжелое и слабое, но в голове звенящая безжалостная ясность. Сатору был здесь. Сатору приходил… На следующий день Сёко приезжает в пустую квартиру. Кидает Годжо смс: Сёко: «его здесь уже нет» Сатору: «идиот» *** три года спустя. Игра в кошки-мышки не самая любимая игра Сатору, но это не значит, что он плох в ней. Есть что-то, почти похожее на флирт, в том, как он позволяет Сугуру ускользать из раза в раз. Недели, месяцы, и вот уже счёт идёт на годы: Сугуру не слишком обольщается, он знает, что с ним играют и просто дают ему фору, жалеют в каком-то смысле. Иногда ему хочется размазать Сатору по лицу эту жалость, но он понимает, что не выстоит с ним один на один. Никто не выстоит. Раньше — может быть, но Сатору наращивает мощь быстрее, чем это можно себе представить, у Сугуру больше нет преимущества, он больше не знает о Сатору ничего, Годжо для него — чужой, незнакомый человек, который когда-то был самым близким. Когда-то. Был. Самым близким. Иногда воспоминания об этом захлёстывают его слишком сильно, и он не может им сопротивляться: их годы обучения в колледже, надёжное плечо, дурацкий смех, отвратительные пищевые привычки пятилетки, ужасающе бесячая самоуверенность в собственном бесспорном могуществе. Нескладные, несмелые объятия, руки под футболкой и в волосах, раздражающе открытые майки, оголяющее беззащитную шею и ключицы, поцелуи со вкусом карамелек и бабл-гам, щекотка, гель для душа со сладкой отдушкой, бесконечная трескотня. Сугуру помнил все это и хранил в самых укромных уголках своего сердца: сбивчивое, запыхавшееся «я здесь» и абсолютную собственную беззащитность перед всем, что Сатору Годжо из себя представлял, — он не смог бы вышвырнуть это, даже если бы захотел. Иногда ему казалось, что это было именно тем, из-за чего он на самом деле пошёл на все это — он так невероятно сильно хотел сделать мир таким, чтоб самого страшного с ними обоими не случилось, что кажется, предал и сломал самое важное, что было у него лично. «Я здесь.» «Я доверяю тебе.» «Мы же сильнейшие.» «Мне нужно убить всех этих людей, Сугуру?» Доверие, протянутое ему Годжо Сатору на ладони по умолчанию, по праву равного — теперь безвозвратно утеряно, и это, по большому счету, единственное, о чем у него выходило сожалеть. Обо всем остальном — ни секунды. *** Со временем дела культа, вроде как, начали идти в гору. Сугуру обзавёлся соратниками, последователями, но, конечно же, никому до конца не доверял. Самые недоверчивые люди — предатели, им лучше прочих известны механизмы и поводы подобных поступков и, уж поверьте, Сугуру изучил их все. Сатору просто даёт ему время. Держится в стороне, чуть ли не показательно игнорируя его действия, практически объявляет во всеуслышание, что таков его выбор — ждать, смотреть, позволять Сугуру укреплять собственное положение. Он успешно водит за нос совет старейшин, и там, на самом деле, тоже своя игра в поддавки в обе стороны, будто бы Ёсинобу не знал всего, что происходит, будто бы Сатору пытается это скрыть. Сегодня Сатору выслеживает его в открытую, не скрываясь, почти назначает свидание на их запутанном языке флирта. Даёт понять, что сегодня он намерен до Сугуру добраться, — появляется то там то тут, откровенно лезет на глаза, привычно рисуется. Сугуру отправляет Нанако и Мимико на другую квартиру и просто садится ждать. То, что Сатору не любит игру в кошки-мышки, вовсе не значит, что он в ней плох. То, что Сугуру все это время играет с ним на равных, вовсе не значит, что он не знает, что его уже давно зажали в угол, — строгое обязательство за подаренное время, и не ясно, какую именно цену запросит Сатору. Впрочем, Сугуру определенно задолжал ему разговор. Нормальный разговор, а не тот подростковый фарс, который он устроил в их последнюю личную встречу у того проклятого КФС. Сатору даже звонит в дверь. …с чего начинать разговор, который должен был состояться еще года три назад? Что сказать человеку, который растоптал твоё сердце и предал твое доверие? Как говорить с тем, кого ты ненавидишь в той же степени, в которой понимаешь, и от этого все только горше в разы? Что говорят террористам и массовым убийцам? Сатору не знает. Сатору бьет с правой, когда Сугуру открывает. Без всякой проклятой энергии, бесконечности и прочих шаманских примочек, Сатору просто бьет — хлёстко и обжигающе, со всей застарелой обидой, вкладывая в удар, кажется, все не произнесённое между ними. Он втискивается в прихожую и замахивается снова, захлопывая за собой дверь. Сугуру группируется, привычно, инстинктивно, в голове гул и в глазах красное марево, — у Сатору отлично поставлен удар, он сам его и ставил, еще тогда, когда… — Ублюдок. — Выплевывает Сатору сдавленно, приближаясь. Всего два шага, и он нависает над Гето, как грозовая туча. Сугуру отмечает, что Сатору стал шире в плечах, резче в движениях, окончательно сменил очки на повязку, сейчас его вечно незатыкающийся болтливый рот сжат в упрямую прямую линию. Сугуру смаргивает оцепенение как раз тогда, когда Сатору собирается врезать ему еще раз. Гето блокирует удар, уходит в сторону. Коридор узкий, особо не развернуться, но самое глупое, что Гето сейчас может сделать, это позволить Сатору зажать себя в угол. — И тебе привет, — бросает нарочито беззаботно, почти издевательски, тянет лисью ухмылку, — давно не виделись, Сатору. Годжо в ответ фыркает и снова прет на Сугуру в лоб, грохая по пути тумбу и вазу на ней, осколки разлетаются во все стороны, Сатору просто игнорирует это, делает рывок и бьет с левой, но Сугуру блокирует, защищая корпус и снова уходит из блока. На самом деле, это чуть ли не последнее, что он ожидал от Сатору — прямой драки, будто им снова пятнадцать, ну серьезно. Тем более, что Сатору не бьет в полную силу, по привычке. Он даёт Гето фору, люфт, пространство для действия, делает вид, что знает, что делает, хотя на самом деле понятия не имеет. Когда они выкатываются из коридора в комнату, Сугуру надоедает этот фарс. Он отскакивает от Годжо, опуская руки свободно вдоль тела, и говорит: — Стоп. Но Сатору прет на него по инерции, не останавливаясь, нависает сверху, шипит: — Да хуев тебе пачку, — но зависает, заграбастав его за ворот футболки, так и не ударив снова. — Сукин ты сын, — цедит сквозь зубы. Сугуру иррационально расслабляет тело, чуть ли не повисая на руке Годжо. Тот фыркает и сдирает со своих глаз повязку, встречаясь с Гето открытым взглядом. Напряжение между ними меняет полюс на каких-то абсолютно космических скоростях, и, когда вместо удара Сугуру получает поцелуй, больше похожий на укус, — он не сопротивляется, только шипит от резкой боли и тут же отвечает, кусает в ответ, зализывая место укуса. Он проваливается в Сатору, как в чертов омут, грохается не глядя, в эту бешеную кислотную лазурь его глаз, размазывает по языку металлический привкус крови. В башке гудит от пары пропущенных ударов, но тело действует как будто бы автономно: цепляется, лезет руками в волосы. Сатору рычит, толкает его к стене с такой силой, что на пол грохаются картины, и, не давая возможности нормально вдохнуть, целует снова. Жмет пальцами на подбородок Сугуру, заставляя его открыть рот шире, и практически вылизывает его рот, грязно и неряшливо. В этом всем отчаяния и злобы — пополам. Кристально чистое желание подавить, присвоить, втиснуть в понятные рамки, злоба добавляет остроты, делает каждое движение практически по-животному резким и хищным. Сугуру не знает такого Сатору. Он понятия не имеет, как действовать в этой резко сменившейся системе координат, кроме как позволять Годжо выплескивать эти эмоции вот так, — Сугуру не успевает переводить дыхание, как Сатору, кажется, уже везде вокруг него: будто бы они внутри его Территории, и куда ни глянь — нет даже линии горизонта, реальность отвратительно статична, как скриншот из видео плохого качества — от края и до края время будто бы прекратило свой бег, и есть только они двое: Сатору, переполненный яростью и обидой, и Сугуру, истлевшей искрой в его руках. Гето цепляется за него в попытке заземлиться, разбить этот удушающий морок, уйти из-под обжигающего пламени рта и прикосновений Сатору, но у него ожидаемо не выходит. Он вязнет, как в зыбучих песках, любая попытка слинять ухудшает ситуацию в разы. Сугуру отрывается от Сатору на мгновение, отвоевывает себе вдох и выдох: — Какого черта… — Завали, — шикает Годжо, — просто блять захлопни свою пасть. Гето неожиданно даже для самого себя пасть действительно захлопывает, уничтоженный отчаянным напором и вескостью, с которой это было произнесено. Он падает лбом в плечо Сатору, пока тот запирает его в клетку своего тела, упираясь кулаками в стену по обе стороны от головы Сугуру. Годжо выдыхает рвано: — Три года не шёл к тебе, боялся убить тебя нахрен, — горечь в звуке его голоса вяжет рот, выжигает где-то под рёбрами, — все думал, какого хрена я вообще о тебе волнуюсь, ты же такой ублюдок. Сугуру хмыкает, ведёт плечом, но все ещё молчит, откидывается обратно на стену спиной, чтобы видеть лицо Сатору — он такой чертовски красивый, даже когда разбитый и злой, как черт. «Это просто невозможно, — думает Сугуру, — это, видимо, вообще никогда не перестанет работать.» Он чувствует себя обречённым и благословенным одновременно, но все же находит в себе силы на усмешку: — Скучал по мне, да? — Я тебе сейчас снова врежу, — огрызается Сатору, не отводя взгляда от лица Гето, изучает, будто бы силясь понять, что за человек сейчас стоит перед ним. У Сатору в голове каша, будто бы он космонавт без скафандра в открытом космосе, оторвавшийся от корабля, и жить осталось считанные мгновения. Сугуру перед ним другой — волосы длиннее, взгляд резче, тяжелее, он стал шире в плечах и очевидно точнее в движениях. Сугуру перед ним, такой же, как и был: прикусывает щеку изнутри, когда злится, хмурит брови, оценивая ситуацию, у него та же прядка у лица, он пахнет так же, ощущается так же — металлической крошкой по венам. Сатору помнит это жгучее чувство, никогда не сможет забыть, даже если захочет, но он, конечно же, не хочет. Он три года держался в стороне и всеми силами держал в стороне совет старейшин, подтасовывал факты, утаивал информацию — не мог ничего с собой поделать. Перед его глазами стояли две заплаканные девчушки у постели Сугуру без сознания, он никак не мог заставить себя сморгнуть этот кадр с изнанки век. Успокаивал себя тем, что денежные махинации — это же не убийства, да? Ну есть культ, ну что-то они там делают, хрен их вообще разберёт, схема бесспорно мутная, но, слава богу, пока без массовых убийств и прочей развесёлой террористической ботвы. Второй раз в себе это уложить у Сатору точно не выйдет, он и с первым-то разом хрен знает как справился, временами кажется, что и не справился вовсе. Свобода воли пилюля не вкусная, особенно когда она не твоя, Сатору вот третий год глотает, а все ещё давится и пытается отхаркнуть. Сугуру выглядит уставшим, помятым, раздражающе таким же, каким Сатору помнил его — лисий прищур хитрых тёмных глаз, пластика большой опасной кошки, шкодливая ухмылка, спрятанная в самых уголках губ. Будто бы он не был сломан во всех возможных местах, будто бы не развалился на части, не совершал непоправимого — Сугуру омерзительно живой, без выжженного пространства на дне глаз. Сатору бесится, давясь почти детской обидой, расходящейся чем-то кислым и едким на языке. Когда тебе разбивают сердце, послевкусие так себе, если честно. У Сугуру сердце колотится будто бы где-то в глотке, он не отводит от Сатору взгляда. Тишина между ними только что не искрит, висит тяжелым безжизненным телом с потолка, заполняет пространство. Сугуру практически видит, как в Сатору снова закипает гнев, и это что-то новенькое. На самом деле, Гето вообще не помнил Сатору действительно злым. Он мог быть разным, раздражённым, уставшим, возмущённым, но злым — Сугуру не помнил такого. Ну, все есть опыт. — Зачем ты пришёл? — Спрашивает наконец Сугуру. — Дать мне по морде и поцеловать? — А что если так? — фыркает Сатору, не двигаясь с места, все ещё продолжая запирать Сугуру в клетку из своего тела, практически нависая над ним. — Могу себе позволить. — Сатору, — выдыхает устало, почти горько Гето. — Хватит. — Какого черта тебя это вообще интересует? Захотел и пришёл. Имею право и возможность. — Губы сжаты в белёсую напряжённую линию. — Почему я должен тебе вообще что-то объяснять? Ты ведь ничего мне не объяснил. — Ох, ну нет! — фыркает Сугуру. — Давай мы не будем заводить эту чёртову шарманку, окей? — Нет, блять, мы будем! — рявкает Годжо, отталкивается обеими руками от стены, выпрямляется. — Мы будем об этом говорить, я, мать твою, заслужил чертово объяснение! — Ну да, конечно! Великому Сатору Годжо подавай объяснения! — бикфордов шнур раздражения уже запален, и остановиться практически невозможно, Сугуру отходит от стены, в которую упирался, делает шаг к Сатору, тычет его пальцем в грудь. — Это было мое нахрен решение, и я не обязан тебе ничего объяснять, понял? Я его принял и был в чертовом праве! Ты можешь меня сколько угодно осуждать с этих ебучих высот своих лицемерных моральных принципов, только вот мне почему-то кажется, что, если ты им действительно следовал, меня бы поймали и казнили в тот же день! Так что завали, Сатору, и в задницу себе свой праведный гнев засунь! — Ты не смог найти времени, чтобы со мной поговорить, тогда? — солоноватая детская обида выходит на поверхность, но Сатору даже не пытается ее скрыть. — Сугу, всего один разговор, это было так трудно? — Да, это было трудно! Мне вообще было не легко, если ты не заметил! — Я заметил. — Вот и нахуй тогда иди. Сатору фыркает раздраженно, поднимает лицо к потолку, пытается удержать свой гнев в узде и не врезать Сугуру снова. — Ты просто невероятный сукин сын, — бросает он раздраженно. — И эгоист. — То, что я отказываюсь плясать под дудку, под которую пляшешь ты, вовсе не значит, что я эгоист, — парирует Гето. — Ох, ну конечно, — Сатору цокает раздраженно, — расскажи мне какой мир несправедливый, я же не знаю. — Ты знаешь и от этого все только мерзее, Сатору. У тебя чуть ли не у единственного есть реальный шанс что-то изменить, но ты выбираешь бездействовать! — То, что я не устраиваю показательные выступления с убийством кучи невинных людей, ещё не значит что я бездействую, Сугуру, — Сатору злится все больше и больше. — Ты теряешь время! Шаманы гибнут каждый чертов день, пока ты тут ходишь и делаешь вид, что у тебя все схвачено! — Гето уже не остановить. — Чего ты ждёшь? Кто будет следующим? Нанами? Сёко? Может быть, сын Тоджи, которого ты взял на воспитание? Кто сдохнет следующим, защищая эту бесполезную шваль, пока ты тут пытаешься мне доказать, что действительно понимаешь, что именно я чувствую и почему я иду на все это? — Я, блять, тоже там был! — срывается Сатору, снова идёт на Сугуру, опасно сверкая глазами. — Ты какого-то черта делаешь вид, что меня там нахрен не было, но это я вынес мертвое тело Аманаи вот этими самыми руками, Сугуру! Я был на похоронах Хайбары и ничего не смог поделать с тем, как рыдает Нанами! Так что заткнись! Не смей говорить, что я не понимаю! Не смей, слышишь, делать вид, что ты тут самый непонятый, я… — у Сатору неожиданно дрожат губы, но он делает усилие, прикрывая глаза и продолжает, — я не принимаю того, что ты сделал, — говорит он уже тише, — но я понимаю, почему ты это сделал. Мне не нравится путь, по которому ты идёшь, но я знаю почему ты его выбрал. Сугуру видит надлом, к которому не был готов, он готовился защищаться, язвить, нападать, драться — все что угодно, но Сатору снова переигрывает его, просто выбирая искренность. Сатору снова вытаскивает туз из рукава и выбивает у Сугуру почву из-под ног. «Я тоже был там.» «Я тоже сломан.» «Мне больно.» Все это читается в Годжо так чётко, что Сугуру теряется, жгучий стыд и вина начинают ворочаться где-то в груди. Сугуру просто не знает что ему делать в моменте, и действует по наитию, по старой привычке, проросшей кажется в самый его скелет. Он делает шаг к Сатору и упирается лбом в его лоб, прикрывает глаза: — Я не буду извиняться, — шепчет он. — Я и не просил, — так же тихо отвечает Сатору и ловит его губы своими, целует, на контрасте с разговором, почти нежно, но ярость и отчаяние все равно ощущаются под поверхностью. Он целует Сугуру так, будто бы просит передышки, будто бы уговаривает его вспомнить, и Гето, конечно же, помнит. Это почти рефлекс тела, реакция на уровне инстинкта самосохранения: он целует в ответ так же отчаянно, и это — лучший катализатор. Сатору рвёт тормоза. С задушенным стоном он лезет руками Сугуру в волосы, прижимает ближе, будто бы боится, что Гето развеется, как морок, снова выскользнет песком сквозь пальцы, он целует терпко, горько, не сдерживая себя и все что Сугуру может сделать — ответить. Он не будет делать вид что ему все равно, потому что ему не все равно. Как ему вообще может быть все равно на Сатору, когда он такой? Везде и сразу, больше силы, чем Гето помнит, больше напора, остроты, резкости в каждом движении. Сатору лезет руками под его рубашку, касается — никакой нежности, только голод, прямая попытка удержать ближе, обозначить в реальности окончательно, присвоить, вернуть, прибрать к этим вездесущим рукам, которыми он может Гето убить в одно мгновение, но выбирает касаться так, будто бы все, что у него осталось — это мгновение на двоих. Сугуру роняет первый тихий стон, и Сатору почти рычит на него в ответ: — Блять, Сугу… Сугуру не хочет больше ничего слышать — с разговорами у них очевидно не вяжется — поэтому он не дослушивает, целует снова, жмётся, притирается, цепляется за его плечи, запутывается пальцами в его волосах на затылке, тянет слегка, до приятного жжения. Сатору рокочет и обрушивается на него в ответ так же жадно. Он буквально везде, куда бы Сугуру не посмотрел, он вокруг него своим огромным горячим телом, он жаден до дрожащих рук под его одеждой, до беспокойного дыхания, до торопливых касаний и острой, выжигающей нужны под кожей, как ожог, как пляшущее пламя сухого лесного пожара, не сбежать, не выжить — Сугуру и не надеется, сдавая позицию за позицией на милость победителя — снова чувствует себя живым и целым. Что-то среднее между предсмертной агонией и абсолютным счастьем. Мир вокруг будто бы вдруг становится на свое место, пазы находят впадины, механизм щёлкает пастью жадного хищника, и все, что остаётся действительно важного, это то, как Сатору стягивает с Гето рубашку и отшвыривает в сторону, как он привычно находит губами каждую чувствительную ночку на его шее и превращает Сугуру в дрожащее нечто за пару минут. Сугуру даже не пытается сопротивляться, он объявляет о своей полной сдаче, позволяя Сатору все, что тот захочет с ним сейчас сделать. Их небольшая разница в росте и в габаритах никогда не ощущалась так остро как сейчас, все же прошло много времени и никто из них двоих его даром не терял, но Сатору выше, его очевидно больше. Он все еще раздражён, это чувствуется — в том, как он дышит и не даёт Сугуру спуска, тащит к постели, два больших шага, и вот Гето уже падает на кровать спиной, и Сатору оказывается сверху, штормовой тучей, искрящейся бесспорной силой, молнией цепкого взгляда и громом загнанного дыхания. Гето почти что ощущает себя маленьким, когда Сатору отбрасывает в сторону и свою рубашку. Молочно белая кожа, переплетение тугих мышц под кожей и сухожилий, разлет ключиц, шрамы, как сколы на мраморе, как последствие вандализма на древней статуе, Сугуру тянется и касается кончиками пальцев, пока Сатору замирает, позволяя ему исследовать, гладить и пробовать на вкус. Сатору влетает в картинку под собой и не может поверить, что это правда — Сугуру кажется стал даже лучше чем Сатору его помнил, хотя казалось бы, куда уж. Сугуру с его глянцем волос, разметавшихся по подушке, с его тёмным взглядом, с его литым сильным телом — этого слишком много для Сатору, чтобы тот мог отвечать за реальность происходящего. Годжо опускается на Сугуру, прижимает своей тяжестью, скользит вниз губами от уха к шее, ключицам, и вниз до крестообразного шрама на груди. Сугуру под ним замирает, когда Сатору проводит по шраму языком, проходится после горячим поцелуями с открытым ртом. Сугуру на вкус, как терпкая солёная карамель, колкая газировка на кончике языка, Сатору помнит все это и познаёт заново — то, что когда-то он считал своим, сейчас было почти не знакомым, но бесспорно жизненно необходимым. Сугуру думает, что это все слишком, когда Сатору осыпает поцелуями его шрам. Он запрокидывает голову, обнажая шею, и скулит, не в силах совладать с этим всем, это похоже на ощущение, когда приходишь домой с мороза и суёшь заледеневшие руки под горячую воду, будто бы кровь снова начинает поступать к тому, что ты приучил себя считать отмершими тканями, атавизмом, рудиментом — это боль на грани с облегчением, такой вот местечковый катарсис. Сатору сдёргивает с него брюки вместе с боксерами, и Сугуру чувствует себя странно открытым, потому что он обнажён, а Сатору все ещё в джинсах. Это ощущается сложно, слишком интимно, как бы странно это не звучало в данной ситуации. Сугуру не успевает опомниться, как Сатору уже касается его болезненно твёрдого члена и проводит рукой по всей длине, сплёвывая себе на ладонь. Он сжимает его, делает пару невыносимо медленных движений рукой и ласкает головку большим пальцем, нависая над Сугуру. Жадно ловя каждую его реакцию, каждый его стон. Рука Сатору на члене Гето берет какой-то совершенно издевательский безумный темп. Сатору вымучивает его, очевидно наслаждаясь тем как Сугуру скулит и хнычет, толкается в его кулак, в попытке получить больше прикосновения, но Сатору ломает ухмылку и фиксирует его бедра свободной рукой, лишая любой возможности хоть как-то повлиять на происходящее. Сугуру думает, что страшнее пытки не придумать. — Выглядишь слишком довольным собой, — фыркает сквозь стоны Сугуру. — Да ты бы себя видел, — шепчет Сатору, и его зрачок почти перекрывает радужку, делая его взгляд еще более безумным и голодным. — Скажи что у тебя есть смазка. — У меня есть смазка, — и снова стон, — в тумбочке, которую ты пнул. — Никуда не уходи, — бросает Сатору и скатывается с постели. Он гремит тумбочкой, пару раз чертыхается и вот снова оказывается в поле зрения Гето. Швыряет тюбик со смазкой на постель рядом и стаскивает с себя джинсы вместе с бельём, вздыхая облегченно, когда джинсы перестают давить на стояк. Сатору забирается на Сугуру, коленом разводя его ноги, устраивается между ними и снова целует Гето все с той же жадностью, заканчивая тайм-аут. — Я все еще чертовски зол на тебя, — шепчет Годжо в поцелуй, снова возвращая руку на член Сугуру. — Я знаю, — шепчет Гето в ответ, — это ничего, я переживу. Но, как бы Сатору ни был на него зол, он все тот же в куче вещей, он касается его, целует и растягивает настолько методично и осторожно, будто бы Сугуру старая хрустальная ваза, не меньше. Сатору может быть бесконечно взбешён и обижен, но он добавляет третий палец, только точно убедившись, что Сугуру не больно. Сатору знает, что Гето редко практикует себя принимающей стороной, поэтому льёт смазки, не жалея, шепчет ему всякую чепуху на ухо, полностью игнорируя собственное нетерпение. Он сосредотачивается на Сугуру полностью, и Гето думает, что вот это — уж точно слишком. Он хочет, чтобы Сатору перестал себя вести с ним так бережно, так мягко, будто бы Сугуру этого заслуживает, потому что, по большому счету, Гето не заслуживает ничего из этого. Если мерять мир метрической системой Сатору Годжо, Гето Сугуру — последний из людей, которого Сатору должен так беречь, особенно от собственного гнева. — Ты может меня уже трахнешь? — шипит Гето, когда Сатору нащупывает его простату и жмет на нее кончиками пальцев. — Трахну, когда посчитаю нужным, — огрызается Сатору и снова бьет по простате. — Блять, Сатору, — скулит Сугуру, его буквально выламывает в пояснице. — Ты хочешь чтобы я умолял? — Ты опаздываешь куда-то? — Сатору двигает в нем уже тремя пальцами, наблюдая не отрываясь, как Сугуру натурально ведет и размазывает. — Тору! — Да окей, не ори ты, — хмыкает тот и достаёт из него пальцы, шуршит упаковкой презерватива. Когда Сатору подкладывает ему подушку под поясницу и устраивается между его разведённых ног, тут же наклоняясь и целуя его, Сугуру хочется одновременно заплакать и треснуть этого идиота чем-нибудь по голове. Он чувствует головку члена Сатору у своего входа и стонет протяжно, когда тот наконец-то толкается в него, одним мощным движением, заполняет его так горячо и резко и замирает, падая лицом ему куда-то в ключицы: — Блять. Сугу, какого черта ты такой узкий — шипит он на грани со стоном. Сугуру не утруждает себя ответом, он откидывается на подушки, хватая ртом воздух. Сатору неожиданно слишком много внутри, Гето уже и забыл это сокрушающее чувство наполненности на грани с болью, он жмурится, пытаясь расслабить мышцы. — Просто дыши, Сугу, — шепчет Сатору, — все в порядке, не спеши. Ему требуется пара минут, чтобы привыкнуть, дыхание выравнивается, тело начинает приятно сладко гудеть. — Двигайся, — шепчет он. Сатору стонет и начинает двигаться, размеренно раскачиваясь в нем. Он набирает темп постепенно, целует Сугуру мокро и неряшливо, ловит ртом каждый его стон и скулеж, Сатору забывается в этом бесконечно пьянеющем чувстве, оставляя на шее и ключицах Сугуру красные укусы и засосы, он вбивается в него неумолимо твердо, теряя контроль, который так долго держал. Сатору просто втрахивает его в кровать, и та опасно скрипит под ними, пока они движутся вместе, в едином безумном ритме, больше похожим на агонию, чем на секс. Вся злость, ярость и недосказанность находит наконец выход, и между ними не остаётся ни капли нежности, не сейчас, нет — только грубое желание, собственническая страсть, искрящая, как холодный бенгальский огонь, только губы, зубы, языки и рука Сатору на члене Сугуру. Только терпкое не высказанное «прости». Только абсолютно честное и хлёсткое «не смогу». Сатору выжимает из Сугуру оргазм, и у того выжигает под веками белесым почти до полной перезагрузки системы. Он кончает, пачкая свою грудь, откидываясь на подушки, и Сатору следует за ним через мгновение, не выдержав этой сладкой картины совершенно разрушенного Гето под собой. Они оба дышат рвано и загнанно, Сатору скатывается с него и грохается рядом тут же на спину. Они молчат, приходя в себя, пытаясь втиснуть мир обратно в его привычные рамки, где их друг у друга больше нет. — А ты вообще зачем пришел-то? — Хрипло спрашивает Сугуру. — Соскучился. — Я тоже скучал, — тихий ответ. И Сатору улыбается.