Родное

***

Где-то под городом Смоленском по старой ухабистой дороге мчал чёрный запылённый фиат с помятым крылом. — Но, согласись, я хорошо придумал формулировки? — Жан сидел на пассажирском месте и перебирал документы в толстой папке. — А то бы пришлось ездить каждый день, повторять по сто раз. — Не пришлось бы, — с деланным равнодушием, а на самом деле — упрямо, возразила Ольга. — Ты же знаешь: мои способности действуют безотказно. — Но лучше же перестраховаться, — не менее упрямо, но мягче настаивал на своём Жан. — Пусть думают, что инициатива исходила от них, и… Ольга! Машина резко затормозила. Ольга замерла, вцепившись в руль двумя руками. — Что случилось? — Жан, наскоро завязав тесёмки, отложил папку и вывернулся, перегнулся через спинку сиденья. Дорога была совершенно пуста: что за ними, что впереди. — Кажется, шину проколола, — пробормотала Ольга и торопливо выскочила наружу. — Как?.. Что?.. Оля! Жан, коротко по-французски выругавшись, не с первого раза открыл свою дверь. — Что там? Ольга стояла у заднего колеса, задумчиво трогая его носком туфли. — Показалось, проколола, — повторила она. — Ерунда какая… было бы тут чем проколоть… Оль. — М? — Она присела, внимательно разглядывая целую шину. Жан опустился рядом. Подумал, что в своём легком серо-серебристом платье и постоянно сползающем с плеч шарфе, откровенно негожих для дороги, Ольга вряд ли бы сама стала что-то чинить. На всякий случай он тоже присмотрелся к колесу. — Не волнуйся ты так, ну. Всё цело. И всё же пока идёт по плану, разве нет? — Но это не совсем тот план, которым мне бы хотелось следовать, — ответила она, поднялась и направилась к водительскому месту. Жан поспешил следом, чтобы открыть перед ней дверь. — Мерси. Она повернула ключ в замке зажигания. Жан, направляясь на своё место, на секунду задержался перед машиной: на тёмной ткани брюк отпечатался след дорожной пыли, которой он успел коснуться возле колеса. Педантично отряхивая штанину, Жан ощутил резкий толчок в бок. — Que diable, Ольга! Он резво подскочил, возмущённо смотря сквозь лобовое стекло: Ольга успела тронуться не глядя и теперь только развела руками. Жан, насупившись, принялся демонстративно долго стряхивать пыль уже со всей одежды: рубашки, тонкого модного жилета, окончательно испачкавшихся брюк и слетевшей на землю шляпы. Ольга в ожидании тоскливо обняла руль. — Не больно? — спросила она как будто бы виновато, когда он наконец плюхнулся справа от неё. — Какая разница, — вздёрнул нос Жан, — я же бессмертный. — Но ты всё равно всё чувствуешь. Жан фыркнул и уставился в окно, где размеренно замелькали деревья. — Приехали. В этот раз она затормозила плавно — зазевавшийся Жан от неожиданности вздрогнул и принялся запихивать свою папку в портфель. Пока он возился, Ольга уже вышла и сосредоточенно осматривала одиноко стоящий посреди старого парка дом с мезонином. Вправо и влево уходили два обширных крыла, а парадный вход, напротив которого сейчас стояли Ольга и Жан, украшали кованые решётки-колонны, образовывая нечто вроде террасы внизу и одновременно служа опорой такому же кованому балкону на втором этаже. Штукатурка стен, хотя ещё и сохранила свой первоначальный розоватый цвет, была явно не первой свежести: кое-где даже осыпалась, обнажая кирпичи, но по большей части — шла неровными трещинами. На удивление были целы оконные стёкла — по крайней мере те, которые выходили на передний двор. Жан кашлянул, выводя Ольгу из задумчивости. — Да, идём, — вздрогнув, сказала она и зашагала под сень чугунной террасы по одной ей видной дорожке, заросшей травой. — Вот чёрт! — Ольга вдруг резко шагнула в сторону. — Ай! — Что там? — Жан быстро наклонился, выглядывая, что могло её напугать. — Это просто крапива. — Всё равно жжётся, — раздосадованно поморщилась Ольга. — Увы, эти ощущения неизбежны. Как и многие другие: всё-таки нервная система у нас человеческая. Ольга бросила на него косой взгляд: сейчас ей не хватало только лекции по анатомии. — Ладно, идём уже. Она легко взбежала по низким ступеням и потянула за ручку старую тяжёлую дверь. Будь Ольга человеком, дверь бы и с места не сдвинулась, но она не рассчитала силу — и узкое деревянное полотно почти полностью отошло от косяка и на какое-то мгновение замерло, балансируя. Ольга от неожиданности даже не выпустила дверную ручку. — Добро пожаловать, — усмехнулся Жан. Дверь пошатнулась и медленно накренилась в сторону Ольги, а та по инерции лишь с тою же скоростью отклонилась назад, по-прежнему держась за ручку. — Oh mon Dieu, — Жан одной рукой придержал падающую дверь, второй — отстранил Ольгу, и под конец — отставил тяжелое дверное полотно в сторону, оперев на стену. — Да, добро пожаловать, госпожа директор, — повторил он и склонился в насмешливом поклоне. — «Товарищ директор» тогда уж, — первый раз за всю дорогу улыбнулась Ольга, вошла внутрь — и замерла у самого порога. — Ну? — нетерпеливо вопросил Жан. Она не двинулась с места. Тогда он протиснулся в проём и наклонился к её плечу. — Что за призраков ты тут увидела? — проговорил он в самое ухо, отчего Ольга вздрогнула всем телом. — Никаких не увидела, — она не двинулась с места, только повернула голову и оказалась буквально нос к носу с Жаном. — Тогда идём? — тихо сказал он и легонько подтолкнул её. Ольга сделала несколько шагов, звук которых отдался сухим эхом под высоким потолком. В чёрном фиате на сиденье осталась так и не убранная папка с пачкой разрешений и распоряжений, отмеченных датами с января по июнь 1923-го года, согласно которым старая разорённая усадьба отдавалась под музей дворянского быта. Ради этого Ольге пришлось лично обойти далеко не одну инстанцию, беседуя с глазу на глаз с каждым мало-мальски значимым начальником, а Жану, на пару с молодым хранителем, — напечатать несколько десятков нужных, правильных бумаг, чтобы никто — ни заезжее начальство, ни слишком ретивый мелкий чинуша — не сумел найти повода отнять у них этот островок прошлого мира. Пахло пылью и сыростью, солнечный свет бил сквозь помутневшие окна и остатки занавесок. Часть мебели была всё ещё укрыта белыми чехлами — так, как её оставили уехавшие несколько лет назад хозяева, — и сдвинута к стенам и по углам. Другая часть — расставлена и разбросана в беспорядке случайными «гостями». — Знаешь, — сказал Жан, осматриваясь, — здесь не так уж много работы. Ну в самом деле. Оставим обои как есть: не реставрировать же их, нет сейчас на это средств. Да и времени, наверно, не будет. С мебелью некрасиво выходит, — он поднял накренившийся стул и с легкостью отломал и без того треснувшую ножку. Искалеченный стул Жан аккуратно опёр о диван и продолжил: — Ну ничего, я думаю, и с этим решим. В конце концов, найдём какого-нибудь сговорчивого мастера, а ещё… Оля? Оль, ты где? Жан обошел почти целый диван, выругался, ощутив, как под ботинком хрустнуло стекло. Дверь справа была полуоткрыта — он на самом деле слышал, как она скрипнула, но только сейчас понял, что Ольга его не слушала, а сразу отправилась куда-то внутрь дома. — Оля! Ау! Ответом ему была тишина. — Чёрт-те что. Не зная планировки, Жан наугад побродил по коридорам и комнатам, пока наконец не услышал где-то рядом стук каблуков. — Кстати, — сказал он, заглянув в очередную то ли гостиную, то ли кабинет и обнаружив там Ольгу, — а паркет отличный. — И он постучал ботинком по полу. Ольга оглянулась на его голос и приглушенный стук. — Я и забыла, что тут сделали ремонт, — тихо проговорила она. — Что? — Жан наклонил голову: не расслышал? Или всё-таки — не до конца понял, что она имеет в виду. Ольга прерывисто вздохнула. — Тут были зелёные обои. С белым узором. А теперь — синие. Жан посмотрел по сторонам. Синими обои назвать было сложно: скорее, серые, с рисунком сиреневых, тёмно-голубых и розовых цветов. Вдоль стен стояла старомодная, но ещё крепкая мебель: книжный шкаф, в котором осталась едва половина книг, стол, кресла и стулья. — Неплохие обои, — сказал он и вопросительно взглянул на замолчавшую Ольгу. Она застыла спиной к окну, у тяжёлой тёмной шторы. — Мне порой снится эта комната, — её голос прозвучал грустно, — только со старыми, зелёными обоями. Иногда кажется, что я их помню наощупь. Она развернулась, шагнула к стене и провела по ней рукой. Жан хотел напомнить, что сниться ей ничего не может — хотя бы потому, что они вообще не спят. Но отчего-то вспомнилось, что ему его дом не снился и до зимы тысяча восемьсот двенадцатого. Разве может сниться то, что сгорело в первый же год революции, не успев задержаться в твоей детской памяти?.. — И там ещё была картина, — Ольга показала на противоположную стену. — С белыми цветами. В вазе. По-моему, её сняли после ремонта… Они стояли в приглушённом солнечном свете, среди потревоженной ими же пыли, роящейся в блёклых лучах. Ольга подняла взгляд на Жана. — И мне страшно, если я ошибаюсь. Страшно — потерять и забыть что-то, — её голос понизился до шепота. Жан вдруг подумал, что если она сейчас моргнёт, то по её щекам покатятся слёзы. Он протянул руку и провёл кончиками пальцев по её голове, спуская на плечи серый дорожный шарф. — Тебе не идёт эта серость, — сказал он. — М? — Ольга и правда моргнула, и её ресницы намокли от так и не пролившихся слёз. — У тебя глаза сразу теряют цвет. Становятся такими же серыми и скучными. — Ты это к чему? — она нахмурилась. — Просто. Заметил. Идём, посмотрим, что тут ещё есть. — Я тебе и так расскажу, что тут есть, — улыбнулась она. — Не сомневаюсь. Но ты же теперь директор — нужно провести переучёт ценностей. Семейных или музейных — неважно. Ольга стянула шарф и сунула его Жану. — Ты прав. Спасибо. Она пригладила растрепавшиеся светлые волосы и вышла из комнаты. На ходу сворачивая её шарф, Жан двинулся следом. — Смотри, там пропала половина книг, и вообще по дому везде не хватает чего-нибудь. Здесь, — она ткнула рукой в светлое пятно на стене коридора, — был светильник в форме оленя. Представляешь? — она обернулась к Жану с улыбкой. — Такой, с рогами. Рога тут везде — дед был хорошим охотником. Шкуры, наверно, все растащили… — Наверняка, если пройти по соседнему селу, то мы сможем найти минимум половину потерь, — убеждённо сказал Жан. — Которые окажутся порваны, разбиты, испачканы. Видел там пол в осколках? — Да тут на каждом шагу что-нибудь хрустит. — Нет-нет, там вообще усыпано — смотреть жутко. Идём, покажу. Ольга с неожиданным энтузиазмом схватила его за руку и уверенно потащила куда-то через лабиринт комнат. Жан несколько раз споткнулся, ударился о два дверных косяка и задел головой что-то, свисающее с потолка. Наконец они добрались до какой-то комнаты, войдя в которую Жан немедленно снова ощутил под ногами хруст стекла. — Des barbares! — Это столовая, — сказала Ольга. — Стол не вынесли: он не пройдет ни в дверь, ни в окно. Остальное — всё! Подчистую! — она раскинула руки, указывая на полупустую комнату, и рассмеялась. Стол и правда одиноко стоял по середине, а рядом — у разломанного буфета и дальше, у порога, — пол был усыпан белыми осколками. Жан осторожно отступил в сторону и попытался отряхнуть впившиеся в подошву острые черепки. — Оль, ты испортишь туфли, — беспокойно заметил он. Она будто нарочно ступала по битой посуде, трагически хрупающей под её ногами. — Ну и что? — её смех надломился, и голос прозвучал высоко. — Какая уже, к чёрту, разница? — она наклонилась и сняла туфли. — К чёрту вообще всё! — и отбросила их через плечо, чудом не попав в Жана. — Оля! Он недолго смотрел, как она ступает босиком по осколкам. — Чёрт тебя дери, Оля! — Жан решительно шагнул, подхватил её на руки и усадил на стол. Её смех перешёл в короткие всхлипы. Она сидела, свесив ноги, и обеими руками зажимала себе рот, чтобы не разрыдаться. «А вот от слёз твои глаза всегда голубые-голубые», — проговорил Жан мысленно, но вслух только: — Сейчас, подожди, — и бегом бросился в соседнюю комнату, перетащил уцелевший стул и уселся напротив Ольги. — Давай, а то так и будешь потом ходить со стеклом в пятках. Она послушно протянула ему ногу с быстро зарастающими порезами. Невнятно ворча по-французски, Жан вытащил из кармана пинцет и по-врачебному привычно принялся вынимать стекло. — Извини, — тихо проговорила Ольга. — Всё хорошо. — Я как-то… разволновалась. — Я заметил. Давай вторую. — Я… просто этот дом… Нет, даже не дом. Я вдруг поняла, что этот сервиз предназначался мне в приданое. Я не помню, почему я его не увезла. Просто не помню. Это наследство от прапрабабки… Старый-старый, из самых первых, — Ольга на секунду задумалась, вспоминая, — «порцелиновой мануфактуры».. Всю жизнь тут стоял, сколько помню. Я его никогда не любила — страшный, несовременный… Кому он нужен… Оказалось — ни-ко-му… Никому. Вот и… Жан сидел и слушал. Он давно закончил и теперь просто успокаивающе гладил её ступни. Ольга шмыгнула носом. — Хорошо, хоть без чулок по этой жаре. Жалко было бы чулки, — пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Жана. — Подай туфли. Жан огляделся. Туфли валялись на другом конце комнаты. — Я принесу. Только, умоляю, посиди минуту спокойно. Ольга кивнула и осталась сидеть на краю стола, болтая ногами. — А у тебя в карманах всегда половина докторского чемоданчика? — вдруг насмешливо спросила она. — С тобой я скоро половину больницы таскать с собой буду, — Жан закончил надевать на неё туфли и протянул руку. — Я, честно говоря, даже не знаю, что теперь с этим со всем делать, — жалобно проговорила Ольга, теперь аккуратно ступая меж битого фарфора. — Выбрасывать так жалко… — Ну, соберём осколки, положим в ящик на чердаке, — предложил Жан. — Пусть лежат — места много не займут. А там придумаешь, куда их деть. О, смотри! — Он осторожно приоткрыл еле держащуюся дверцу и извлёк из глубины буфета белый кувшин со всё ещё ярким узором. — Красота! Это из того сервиза? — Да… кажется… — Ольга потянулась к найденному сокровищу, а Жан довольно разулыбался: кажется, убей он сейчас дракона, её глаза не светились бы таким счастьем. — Ой, — Ольга развернула кувшин и показала Жану на большой треугольный скол у самого носика. — Ерунда, — воодушевлённый Жан отнял посудину и водрузил её на крышу буфета. — Если так развернуть, то и не видно. — Чуть вправо поверни. Нет, влево. И глубже туда поставь. Жан послушно выставлял кувшин, пока Ольга, обходя их с разных сторон, выбирала, как лучше — как менее заметен скол. — Отлично вот теперь. Только буфет всё равно придётся выбросить. — Зачем сразу выбросить? Починю я тебе этот буфет. Ольга посмотрела на него и рассмеялась. Конечно, не починит — но ведь готов. Починить ей буфет. — Идём дальше? — позвал Жан. — У нас ещё второй этаж. — И мезонин, — Ольга подняла голову, будто глядя сквозь перекрытия. — Он небольшой, просто чердак с громким именем. — Пусть будет чердак. Как скажете, госпожа графиня. Жан шёл следом за Ольгой по запутанным комнатам и коридорам, про себя отмечая, что и где нужно будет сделать. — Нам всё-таки придется кого-нибудь нанять, — сказал он, увидев в очередной комнате наполовину содранный кусок обоев. — Или хорошо попросить, — беззаботно ответила Ольга. Она изрядно повеселела и успокоилась. Похоже, остальная часть дома уже не вызывала у неё таких сильных воспоминаний и эмоций. — Если мы будем этим злоупотреблять, это вызовет подозрения, — заметил Жан. — Какой ты зануда, Жан, — поморщилась она. — Кто-то же должен быть осторожен. Ух ты, а пианино не вынесли, ты посмотри! — Со второго этажа? — Ольга пожала плечами. — Кому оно нужно? — Мне, например, — Жан подтащил стул к пыльному инструменту, уселся и с гулким стуком откинул крышку. — О, не сравнивай себя и простых людей… — Она замолчала на миг, глядя на него. — Жан. — Что? — он провёл по клавишам, смахивая с них невидимую пыль. — Ты же не собираешься сейчас музицировать? — Почему нет? Может, мы ещё откроем что-то вроде салона, — Жан задумчиво нажал несколько клавиш. Ольга, недовольно сложив руки на груди, встала у двери. — Вряд ли это кому-то будет интересно. Перестань, Жан. Отвратительно звучит. — О да, — он продолжил играть простую мелодию, прислушиваясь к звукам клавиш. — Расстроено, почти как ты. — Оно всегда было таким, — раздражённо сказала Ольга. — Настраивай — не настраивай, а через неделю опять хрипит и скрипит на все лады. — Не может же оно быть проклятым, — шутливо заметил Жан. — Значит, какой-то брак — что-то не так внутри. Привезём мастера, всё исправим… Постой. А ты-то откуда всё это знаешь? — он обернулся к ней, резко оборвав мелодию. — Да я всё детство тут провела. Ненавижу и эту комнату, и эти клавиши, и эти звуки… — Ах вот почему я никогда не слышал, как ты играешь! — он, смеясь, вернулся к пианино. — Это не смешно, Жан. Ну перестань. — Нет, ну я-то могу играть спокойно — мне никто не портил детство гаммами… — он продолжал то ли импровизировать, то ли пытаться сыграть что-то давно забытое. — Жан! — Знаешь, Оль, я тут подумал… — Он помолчал, упорно играя мелодию, которую Ольга никак не могла опознать. — Я подумал, через полгода, например, у нас уже будет опыт. Мы будем опытными музейщиками, правда? Нам же наверняка доверят и что-то посерьёзнее музея дворянского быта, а? — К чему ты клонишь? — от простых звуков, половина которых приходилась на расстроенные клавиши, Ольге захотелось грохнуть крышкой прямо по пальцам Жана — пальцы всё равно заживут, а мелодия прекратится. Правда, Жан может обидеться. — Мы могли бы взяться за усадьбу какой-нибудь знаменитости. Восстановить, сохранить... Тут недалеко есть Новоспасское и... — Ново...? — Ольга моргнула, соображая, о чём он. — ...спасское. Там когда-то был замечательный сад: десятки беседок, фонтанов, каких-то мостков... тебе бы он точно понравился и... — Жан. — А? — Усадьба твоего Мишеньки давно продана. — Что? — Жан прекратил играть и с удивлением обернулся. — Давно продана, — раздельно повторила Ольга. — Так давно, что там уже и не осталось ничего, никакого сада. Купцу какому-то. Лет... — она задумалась, считая, — …сорок, что ли, уже. Или пятьдесят. — Ну, значит, — Жан снова продолжил музицировать, — теперь она государственная... — Её разобрали, — прервала его мысль Ольга. — Кто-то, — она замялась, то ли вспоминая, то ли думая, называть имя или нет, — рассказывал мне, я помню, ещё так возмущался. Разобрали, увезли, кажется, на казармы или конюшни — не помню точно. Дома того просто больше нет. И сада нет. — Mon Dieu, — тихо пробормотал Жан, задумчиво нажимая клавиши. Ольге стало его немного жаль: историю о том, как новообращённый вампир по своей первой же легенде попал гувернёром к будущему великому композитору, Жан пересказывал всегда с нежностью, не забывая добавить, что «потом, через двадцать лет, я его лечил, а он говорил, что я похож на его француза из детства... а француза он запомнил потому, что тот, то есть я, рассказывал ему про грозных русских партизан, а он как раз сейчас, то есть тогда — сейчас, сочинял что-то патриотическое, и как бы не наш дедуля стал прообразом... только дедуле не говори!» Ольга подошла ближе и положила руку ему на плечо. — А почему я этого не знал? — растерянно спросил Жан. — Где я был, когда это произошло? — Ну, откуда же мне знать, где ты тогда был. Я же тогда тебя вообще не знала. — Как давно... Mon Dieu... Столько лет... — мелодия под его пальцами зазвучала болезненно и жалко. — Может, — Ольга говорила медленно, подбирая слова, — там что-нибудь и сохранилось. Съездим туда при случае. Недалеко же. Может, там этот твой сад... остался цел. Времени, чтобы развести парк или ботанический сад, нам всегда хватит. Жан одной рукой коснулся её пальцев, а второй несколько раз повторил один мотив. — А вот эта клавиша особенно дико фальшивит… — сказал он. — Послушай! — Ты ещё залезь, посмотри, что там со струнами, — мягко усмехнулась Ольга. — Не полезу — оно ведь не живое, я в его организме не разбираюсь. — Жан наконец закрыл тяжелую крышку. — Ну всё, всё. Идём, что там у нас дальше? Там снаружи был кованый балкон — как на него пройти? Ольга кивнула и молча вышла из комнаты. Жан поспешил следом. Дверь на балкон была распахнута — то ли приветственно, то ли безалаберно. Одна из занавесок сбоку — оборвана, другая — снята. Ольга застыла у чугунной решётки, обхватив себя руками, и смотрела куда-то вдаль. Жан прошёл от одного конца балкона к другому. — Тут только прибрать, — деловито сказал он. — Вымести мусор, покрасить решётки — будет наверняка красиво. Можно поставить какую-никакую мебель. — Здесь и так хорошо, — печально ответила Ольга. — Безусловно. Но пока только для тебя. Он хотел сказать что-то ещё, но остановился. Она не оборачивалась и не отвечала. Жан подошёл ближе и осторожно обнял её за плечи. Долго вглядывался в линию горизонта, рассматривал открывшийся вид и окрестности. — А что там? — спросил он, ткнув рукой в случайную сторону. — Там речка, — едва разлепив губы, ответила она. — М, — кивнул Жан. — Деревенские дети бегают туда купаться, пока тепло. Там удобно и хорошо. Чисто. Безветренно. Так хорошо. — Они и сейчас там. Слышишь? Они прислушались к доносившимся издалека звукам. Оба слышали куда больше, чем положено простым людям, но уже привыкли и почти не обращали внимания на слишком шумное окружение. — Я бы тоже не отказалась оказаться сейчас там, — мечтательно прошептала Ольга. — На берегу, у воды… — Зачем? — не понял Жан. — Примерно за тем же, зачем и эти дети, — рассмеялась она. — М, купаться с крестьянскими мальчишками? С ума сошла? Ольга почувствовала по голосу, как он насупился за её спиной. — Ой, Жан, прекрати. Не те времена, — она говорила это очень часто последние лет двадцать. — Какие б ни были, — теперь раздражённым был Жан. — Я бы не хотел, чтобы какие-то des adolescents effrontés рассматривали мою жену. — И без того рассматривать будут, — усмехнулась она. — И потом, как будто они увидели бы что-то плохое. — Вот именно! — окончательно рассердился Жан. Ольга замолчала, ища ответ, но вышло лишь прыснуть со смеху. Жан, только что искренно ворчавший и возмущавшийся, вторил ей. Они стояли на старом обшарпанном балконе возле облупившегося парапета и неудержимо, безостановочно хохотали. Их грело заходящее солнце, едва заметно трепал волосы тёплый ветер. Ольга закрыла глаза, замерла, стараясь плотнее вжаться в объятия Жана. Ей казалось — она хотела — чтобы этот миг был бесконечным, как вся их нынешняя жизнь. — А там что? — прервал её мечты Жан. — Где? — Там, — он вытянул руку, указывая на купола за верхушками деревьев. — Ах, там. Церковь. Обычная церковь. Ольгин голос погрустнел. — Старая, — заметил Жан очевидное. — Ну да, конечно, старая. — Я не о том. — Я поняла. Они замолчали. — Давай туда сходим? — тихо попросила Ольга. — В церковь? — чуть удивился Жан. — Ну да. Там когда-то был очень хороший, добрый священник… — Оль, ну когда это было… Ты вот когда тут была сама в последний раз? Лет сорок, пятьдесят назад?.. — Тридцать два года назад. Незадолго перед тем, как… — она не договорила: оба прекрасно помнили, о чём речь. — Ну тоже приличный срок. Они снова замолчали. Ольга широко раскрытыми глазами смотрела на маковки, торчащие за деревьями, и только сейчас действительно осознавала: как давно это было… Жан, наклонившись, спрятал нос в её волосах и уже сожалел о своих резких словах. — Ты хорошо знала этого священника? — спросил он. — Да, знала… Как может ребёнок, девушка знать местного священника… — Как его звали? — Отец Пёт… — Ольга осеклась. — Павел. — Я не помню, чтобы ты была… религиозна?.. — Жан будто не заметил её оговорки. — А это не религиозность, — Ольга посерьёзнела. — Знаешь, это вообще не имеет отношения к вере или церкви. Это… что-то другое. — Она остановилась, подбирая слова. — Что-то большее. Что-то, что сильнее любой религии. Глубже. Знаешь, можно вообще не верить в бога, но ходить в церковь и любить эту самую церковь — вот эту, конкретную, за парком, у реки. Эта церковь — часть того мира. Моего мира. — Ольга снова замолчала, кусая губы. Нужное слово не шло на ум. — Родное, — вдруг произнес Жан. — Да, — Ольга выдохнула с облегчением. — Родное. Оно всё здесь для меня — родное. За него и… — она не договорила. Солнце уже почти зашло. Ольга осторожно разомкнула руки Жана, всё это время обнимавшего её. — Пойдём уже закончим, — сказала она, — а то совсем стемнеет. Даже в неярком вечернем свете он заметил, как покраснели её веки. — Идём. Они поднялись в широкую единственную комнату мезонина. — Крышу можно будет как-то сделать красиво, — заметил Жан, глядя вверх, на прохудившиеся доски. — Можно даже застеклить. — Ну, только если мы найдем здесь хорошего стекольщика, стекло… — Ольга тоже запрокинула голову, глядя на потолок. — В конце концов, средства, — и она снова вернулась к земным делам — к крепкому полу и старой мебели. — Договоримся — выделят уж нам какой-никакой бюджет. — Тогда ты и пойдёшь договариваться — я-то и слов таких не знаю, как их правильно вставить в речь… — Разберёшься. Ты же директор, — ехидно заметил Жан. — О боже, — Ольга закатила глаза. Похоже, он нашёл новый предмет для шуток — и ей это не нравилось. — Здесь раньше что было? — спросил Жан. — Да ничего. Хранили всякое старьё, которое жалко выбросить. — Значит, найдём применение. Можно вот этот шкаф, кстати, вынести: он цел, он вполне пригодится вместо разбитых внизу… Оль, а что ты там делаешь? Ольга ушла в дальний угол и теперь опустилась на колени возле тёмной неясной груды какой-то материи. — Жан, — позвала она. — Что? — он подошёл, обеспокоенно наклонился и положил руку ей на плечо. — А вдруг… вдруг всё мое везение — вот в этом куске ткани? Не может же так везти, правда? — прошептала она, обернувшись и глядя ему в глаза. — Нет, своё человеческое везение ты уже потратила, — ровно сказал Жан, — а вот у вампиров его просто море. Иначе мы не были бы бессмертны. Давай, показывай, что там ты нашла. Ольга торопливо принялась перебирать складки. Пальцы плохо слушались, она негромко ругалась по-французски. Попробовала разорвать — не вышло. — Дай сюда, — Жан протянул руку. — Где? Тут? — Да. Жан выпустил клыки, резко рванул ими крепкую ткань и отдал её обратно Ольге. — Ну, что там? Она сунула руку куда-то внутрь образовавшейся прорехи. — Это штора, — пояснила она, не вынимая руки. — Она вся прошита-перепрошита. Тут во столько раз всё сложено — не разберёшь, как лежит вообще. Иногда мать тут прятала кое-какие ценности. На всякий случай. Я даже не знаю, чем ей не угодили сейфы или что там ещё можно использовать. — Ольга наконец вытянула из ткани то, что так усердно и нетерпеливо искала. — Ну открывай же. Ольга сжимала в ладонях небольшой туго набитый бархатный мешочек. Она на удивление легко развязала тесёмки, отодвинула сбившуюся штору и высыпала найденное себе на колени. — Mon Dieu! — прошептал Жан. — Чистейший клад! — Сокровище, — сквозь улыбку проговорила Ольга. Из горсти драгоценностей она вытащила первый попавшийся перстень и надела его на палец. — Красиво? — Прекрасно! — даже не слукавил Жан, любуясь бледно-зелёным изумрудом на её руке. — Только это не пойдет на музей, — быстро проговорила Ольга. — Это — моё. — Кто же у тебя отнимет твоё сокровище, Оленька…

***

Старый пыльный фиат разгонял мрак ночи светом фар. С тарахтением, подпрыгивая на колдобинах, автомобиль проехал через парк, кусок леса и затормозил на берегу реки — тихом и тёмном в этот поздний час. Мотор замолчал, фары потухли — река и фиат на берегу освещала только полная луна. С обеих сторон машины распахнулись двери. Жан и Ольга выбрались наружу, вдыхая прохладный воздух. — О боже, как хорошо! — Ольга стянула шарф и бросила его на сиденье. — Ну, а ты не хотел меня сюда пускать! — Так днём же, — Жан стоял, осматриваясь: луна освещала заросли на берегу, блестящую воду, спускающиеся к воде ветви ивы. — Сейчас — делай что хочешь. — Что хочу? А давай тогда, что ли, машину помоем, а? — Что? — Жан резко обернулся к ней. — Ты серьёзно?.. — Грязная, как чёрт из дорожного ада, — она говорила самым серьёзным тоном. — У меня же есть там какие-то тряпки… И ведро даже было… — Если это так необходимо, то ты можешь просто заехать на ней в воду, — предложил Жан и принялся расстегивать жилет с рубашкой. — Так заглохнет. Сломается. Утонет. — Вот и отлично — заживём без этой всей бензиновой вони и постоянного грохота. — Жан! — Оль, давай я просто признаю, что ты была права насчёт речки. Тут — прекрасно! И всё, и про остальное забудем, идёт? — Нет, не идёт. Жан! Стой! Вместо того чтобы продолжать с ней спорить, Жан, окончательно разоблачившись, вошёл в воду и нырнул. Ольга, насупившись, недолго смотрела, как он рассекает тёплые речные воды. — Чёрт с тобой, — пробормотала она. — Мы же за этим сюда и приехали, разве нет? Что бы ни говорили и ни… — она сбросила увязающие в песке туфли, стянула платье и бельё и последовала за Жаном. — Сразу бы так, — проворчал он, выныривая возле неё. — Ты похож на мартовского кота, — Ольга убрала с его лба прилипшие волосы. — Я был похож на него, когда был с усами! — Сбрив усы, сути своей ты не поменял. — С этим трудно поспорить, — согласился Жан и настойчиво притянул её к себе. Через несколько часов небо начало светлеть. Ольга, одетая в одну Жанову рубашку, сидела у самой кромки воды на поваленном дереве и рассеянно жевала травинку. За её спиной что-то плюхнуло, а затем песок зашуршал под шагами. — Где был? — спросила она не оборачиваясь. — Да так, поплавал вокруг, — ответил Жан. — Тут невероятно хорошо. Ольга довольно улыбнулась. Жан сел на ствол возле неё. — Это тебе. — Что это? — Ольга чуть отстранилась, чтобы разглядеть, что он протягивает. — Ого! Это же… А как ты туда доплыл?! Это бог весть где, далеко, как… Ох, Жан… На её ладонях лежал крупный белый цветок кувшинки. Ольга спрятала нос в нежных лепестках и подняла глаза на Жана. — Она не простоит и дня, — приглушённо пробормотала она. — Пахнет цветущим болотом. — Пусть и не простоит. Тебе же все равно нравится. Ольга, зажмурившись, глубоко вдохнула сладковато-сырой запах. — Их местные зовут так странно, — проговорила она. — Странно?.. — Адалин. Не знаю, почему. — Это что-то цыганское? — Возможно. Но красиво. Буду менять в другой раз паспорт — возьму себе такое же имя. — Тебе не пойдёт. Ты слишком русская для этого имени. — Я слишком вампир, чтобы мне что-то не подошло. Не веришь? — Отчего же, верю, верю... Оля, а это кто? — вдруг настороженно спросил Жан, только заметив, что они не одни: возле фиата лазили два тощих пацана. — Ах это, — она с неохотой оторвалась от цветка. — Это… наш завтрак. — Нет, я понимаю, что это завтрак. Откуда они взялись и что они делают сейчас? — Местные мальчишки пришли порыбачить. Я оставила двух, третьего выгнала. Сейчас они закончат мыть машину, а потом мы позавтракаем. — Это эксплуатация… рабочего класса, — последние слова Жан произнёс невнятно, сквозь непроизвольно вылезшие клыки: он сам не заметил, как проголодался. — Труд, Жан, облагораживает, — наставительно сказала Ольга. — Тем более — труд на благо общества, то есть — на благо нас. И потом, я думаю, нам стоит пустить слух про злых русалок в этой запруде. — Про гневливого водяного тогда не забудь, будь добра. — Ревнивого, ты хочешь сказать? — и Ольга, смешливо фыркнув, снова спрятала нос в лепестках.

***

18 лет спустя. За городом грохотала канонада. Жан Иванович, встрёпанный, небритый, в рваном халате, вторые сутки носился по больнице, где заканчивалась эвакуация. Неожиданно он резко затормозил посередине коридора и обернулся, заглянул в полуоткрытую дверь опустевшего кабинета. — Оля?.. Они не виделись почти три года: ровно с того дня, когда Жан бросил в саквояж свои вещи и ушёл из её квартиры. Сейчас он бы и сам с трудом смог бы пересказать, как это произошло. Не помнил — слишком путано это было и чересчур далеко зашло. Жан осторожно прикрыл за собой дверь. Ольга сидела боком на едва живом стуле, странно и неловко прислонясь к спинке, как будто без этой поддержки упала бы в обморок. В голове Жана мелькнули события последних дней: она должна была уехать из города ещё неделю назад, со своим театром. — Оля, что ты тут делаешь? Оль? Она молча повернула к нему голову. Жан сглотнул: такой измученной, бледной и неопрятной он её ещё не видел. Даже во время той, другой войны, даже между набегами на город то красных, то белых, то неопределившихся банд — она всегда была одета, причёсана и ухожена как фарфоровая кукла. Высокомерна. Прекрасна. Почти величественна. На стуле перед ним сидела, сжавшись, усталая, вымотанная Ольга, с перепачканными сажей щеками, в оборванном платье. Жан с ужасом заметил, что у неё дрожат губы. — Хорошо, что ты ещё здесь, — едва слышно проговорила она. — У тебя есть кровь?.. — Да, сейчас, — он выбежал не дольше чем на полминуты — ему показалось, что кровь он искал не меньше часа, и, когда вернулся, уже не ждал увидеть Ольгу на месте. — Держи, вот. Это немного. Она протянула руку за стаканом и жадно припала к густой красной жидкости. Выглотав половину, оскалилась и выпрямилась. — Как же мерзко, — выговорила она, как выплюнула, — что кровь алкоголиков никак на нас не действует. Только пить противно. Где ты её взял, а? — Сейчас у всех такая, — сухо ответил Жан, не жаждавший пересказывать, где добыл эти несчастные двести пятьдесят грамм. — Только не у нас. Напиться бы, — она прикрыла глаза. — Что у тебя с рукой? — С… рукой?.. Ах, это. Ерунда, — она сделала ещё один большой глоток. — Уже почти приросла, — она наконец отстранилась от спинки стула и ощупала свою руку: целую, и лишь разорванный рукав говорил о залеченном ранении. — Что?! Оля, тебя неделю уже не должно быть здесь! Что ты забыла в Смоленске?! Какого чёрта тут делаешь?! Где ты… — … шляешься?.. Я домой ездила, — сказала она ровным, спокойным голосом и допила кровь. Протянула стакан обратно: — Спасибо, Жан. — Оля, я сажусь в поезд через час. Ты отправишься со мной. — Я почти ничего не успела забрать. Там всё так и осталось, — не слушая его, произнесла Ольга. — Так и осталось… лежать на полу. Что в карманах было — то и моё, — она коротко, горько рассмеялась. — Оля, — Жан присел возле неё, — что и где осталось? — Дома. Всё. И ничего, ничего не осталось, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. До Жана с трудом дошло, что она называет домом тот самый старый музей — да, для неё он был и останется домом. Хотя, похоже, уже и не останется. — Это… — он отвел взгляд. В голове вертелись какие-то сухие утешающие фразы, но всё было не то. — Жан, а помнишь… — Что? — Ты тогда так хорошо сказал: «родное». Помнишь?.. — Да, — он помнил, как неожиданно пришло на ум это русское слово. И как Ольга уцепилась за него, а он — обрадовался, что сказал что-то так удачно на её языке. — Так вот… — Она опустила голову и облизнула губы. — Теперь у меня не осталось ничего родного. Ничего. Только я сама здесь остаюсь. Одна я. Она встала и шагнула к двери, потом задержалась у самого порога. — А ещё помнишь, — она улыбнулась, — помнишь ту картину? Жан вопросительно наклонил голову набок: этого он не помнил. Ольга будто не заметила этого. — Я вспомнила, где она. Это я, понимаешь, это я сняла её тогда. До ремонта ещё. И увезла с собой. И долго таскала с собой всюду. И даже… даже тогда к вам переехала с ней. К деду. Она так и осталась у него, у деда Славы. Стоит, наверно, где-то за шкафом, или он повесил вдруг куда: ему вообще должны были нравиться те белые цветы… — Оль, дома деда больше нет. — Да?.. Выражение её лица почти не изменилось, она лишь едва заметно на секунду плотнее сжала челюсти. — Вчера… — Вот видишь. И правда — ничего родного не осталось. — Жан Иваныч! — кто-то распахнул дверь. — Вот вы где! Жан Иваныч, у нас не получается! — Я бегу, минуту! Идите, идите, я сейчас! Оль… Оля?! Он не заметил, как она выскочила из кабинета. Только увидел её силуэт на другом конце коридора. «Diable! Нельзя, нельзя отсюда уезжать! И надо завести запасы крови, а то эта сумасшедшая женщина ещё натворит чего от голода или, не дай Бог, найдет способ умереть… Ничего родного, говоришь, Оленька? Главное — что не “никого”»...