Аокигахара — японское хранилище подростковых стонов

Поднимаясь на склон величественной горы Фудзиямы, она потянула свою белую руку к ноге и аккуратно сняла гэта, которые ужасно натирали ей пальцы, а надеты были по указу строгого отца, желающего соблюдать древние национальные традиции. Дальше она пошла нежными босыми ногами по жесткому горному серпантину, покрытому камнем и стеклом от бутылок отцовских друзей, вероятно опять напившихся саке. Впереди ее ждал темный, густой, напитанный темными легендами, неправдоподобными детскими страшилками, которые, вероятно, являются правдой, лес Аокигахара. Она уже начала чувствовать своими окровавленными пятками острые иглы растущей в лесу хвои. Жестокие шипы сосен впивались в ее белоснежную кожу, делая из «милых и красивый пяточек», по словам отца, мерзкие, похожие на кашу из крови и плоти ноги. «Однажды он пришел с гулянки пьяный и опять побитый. На этот раз, у него была разбита голова, и я тогда очень за него испугалась. Он подозвал меня к себе громким и злым голосом. Я поняла, что провинилась. Идя в его комнату, я быстро перебирала в голове все свои сегодняшние поступки, но так и не выявила проступок. Подойдя к старому пыльному креслу, на котором сидел отец, я ждала всего самого страшного. Вдруг, отец начала громко обзывать меня «шлюхой» за то, что сегодня до дома меня проводил дедушка Юки. После школы, я всегда искала кого-то из взрослых, так как меня постоянно встречали девочки-старшеклассницы и кидались камнями. Я объяснила все это отцу, но он сказал мне присесть рядом. Я выполнила просьбу и подсела к папе. Вдруг, он достал два леденца. Я была в недоумении, ведь он начал трогать их и его руки стали липкими и сладкими. Он трогал их все больше, а его горячие волосатые пальцы плавили сахарную конфету. Но затем он перешел лизать своим желтым, покрытым рубцами языком самую середину конфеты. Второй леденец он вертел в руках, но вертел с какой-то нечеловеческой дикостью. Мне было больно и жутко страшно. После этого момента я была полностью разрушена изнутри. Он отпустил меня в комнату...» И вот, она в лесу. Стоит одна, среди тысячи древнейших, искривленных и похожих друг на друга деревьев. И вряд-ли она выберется, так как зашла слишком далеко, ослушавшись отца. Ох, а как же она боялась его ослушаться, не послушать его указа, твердо вылетевшего из желтозубого рта с большим количеством желтоватой, болезненной слюны. Она аккуратно, со слезами на глазах, но при этом с раслабленным лицом, начала снимать самое дорогое кимоно, надетое на голое тело, из ее коллекции, подаренное отцом на четырнадцатилетие. Она долго плутала в одних трусах. Прогуливаясь по лесу, она села возле одной из сосен, облокотившись на жесткую ее кору. Попытавшись укрыться найденной рядом с деревом одеждой одного из самоубийц, у нее вышло прикрыть грязной, прогнившей, кишившей жуками кофтой лишь свои порезанные ноги. Она подумала вслух: «Если бы папа это увидел, то убил бы меня...» «Легким движением руки, отец снял упаковку с долголежащей в холодильнике колбасы. Полностью разогрев сковороду, которая была измазана в большом количестве сливочного масла, он подозвал меня на кухню. Я помню, что он просил посмотреть на то, как он мастерски владеет кулинарными навыками. Взяв в руки два яйца, он разбил каждое по очереди и выпустил в кипящую от масла сковороду. Придав яйцам небольшую корочку, буквально прожаря две минуты, он пустил на сковороду колбаску. Он долго-долго жарил свое блюдо, часто переворачивая и менял местами ингридиенты на сковороде. В конце-концов, порезанный ножом верх сосиски разорвался еще больше, и оттуда полился плавленный сыр. Как оказалось, колбаска была с сыром внутри. Я очень хорошо помню эту готовку. Помню, как после этого рыдала всю ночь...» Она была неряшливой и забывчивой, поэтому даже сейчас забыла приготовленную дома петлю из папиных рыболовных сетей, которую тот уже наверняка обнаружил и поднял на уши небольшой горный городок. «Найду здесь, здесь их много...» — произнесла она вслух и, взглянув на верх, увидела второй лес, состоящий уже не из хвойных, а из сгивших веревок. Подойдя к одному из деревьев, где веревка еще была более-менее живой, она встала на удачно расположившийся пенек, с которого доставала головой до петли. Просунув голову в жесткую веревку, которая от одного только прикосновения с настолько нежной кожей сразу же натерла ее, она готовилась прыгнуть с пня. Она громко и надрывно рыдала. Горькие слезы были противны по вкусу. Она чувствовала себя сейчас полностью опустошенной и не могла понять причину своих слез, ведь давно хотело того, к чему пришла на данный момент. Пройдя настолько сложную жизнь, она чувствовала вину за то, что бросает мерзкого и противного отца, которого каждый день избивают его вонючие и жирные дружки, вину за то, что не поборолась за эту жизнь, не вырвалась из объятий страха, горечи и жестокости. Но сейчас, на грани неизбежного, она наконец-то почувствовала умиротворение. Вдруг, она услышала голос. Женский тонкий голос, который нежно пропевал ее имя и внезапно... «Баю-бай, засыпай, У спящей детки такое милое личико, А у не спящей и плачущей, Баю-бай, такое противное. Баюшки-баю, баюшки-баю...» «Мама..?». Слезы собрались в огромный ком и застряли в горле. «Прости меня, мама...

Прости, папа...». Она спрыгнула с пня. Она умерла. Нет... Она обрела свободу, к которой стремились все годы своей очень короткой жизни. Ее тело нашли. Отец буквально сошел с ума и умер от горя через несколько лет. Она пополнила своим образом легенды небольшого японского городка рядом с лесом Аокигахара.