Помни имя её

      Злорадство.       Мрачное, ядовитое, безжалостное злорадство.       Именно его я испытываю, ощутив, как пальцы Дмитрия дергаются и необдуманно соскальзывают со сломанной застежки на мою обнаженную спину.       Как задерживаются на талии, а затем поднимаются выше, очерчивают татуировку на левой лопатке и оступаются, добравшись до последствий моей лжи Пилеону.       Я не просила генерала о помощи: он сам сделал первый шаг. Он ходит по краю, и я не собираюсь его останавливать. Мне остается лишь воспользоваться его слабостью и немного подыграть.       Раны еще саднят. Услышав мой приглушенный стон, Дмитрий замирает, перестает дышать. Касания замедляются, становятся бережнее, но не исчезают. Я усмехаюсь. Единожды согрешив, он уже не в силах противостоять соблазну.        — Прости.       Внизу живота тяжелеет и ноет. Мне ли не знать о грехах, генерал. Мне ли не знать…       Ты сошел с пути истинного. Помолись, иначе не видать тебе Рая.       Досадно, ведь в Аду тебя будет ждать вовсе не Сатана и даже не Баал, но я. И, поверь мне, для тебя и твоего отряда это гораздо страшнее.       Теперь я даже благодарна несносному в своей истеричности демону за следы, что предательски ярко алеют на моей бледной коже.       Даже самые легкие, царапины и синяки заживают удивительно, утомительно, ужасно долго.       Но сейчас это даже на руку. Ведь Дмитрий смотрит на меня. Видит меня. Чувствует. Ищет в моей уязвимости нашу связь, долгожданный ответ и… Свою утерянную веру.        — Кто это сделал?       Рычащий, упавший разом на две октавы голос выдает ярость всегда сдержанного, рассудительного, хладнокровного генерала.       Пока обезумевший демон избивал меня, срывая злость не столько за обман, сколько за свою потерю, Анхея пыталась остановить его уговорами, Каин — силой, Анна и Грег суетились вокруг, вытряхивая содержимое аптечки, а Донован флегматично курила, отвернувшись к окну и роняя пепел прямо на ковер, Дмитрия осматривал врач в другом крыле здания. Последствий от укуса зараженного не последовало, но у него держалась небольшая температура и кровоточили раны — несмотря на явно плохое самочувствие, генерал не желал соблюдать постельный режим.       Я прячу ухмылку за завесой влажных от дождя волос и слегка подаюсь назад, в руки Дмитрия. Боль можно стерпеть. Я хочу, чтобы он увидел не только вереницу багровых отметин, но и красивый изгиб шеи, хрупкие плечи, рассыпавшиеся по ним слегка волнистые от влажности пряди и соскользнувшие тонкие бретельки ночной сорочки. Проследил взглядом призывно раскрытую молнию — она заканчивается чуть ниже поясницы, ровно там, где уже виднеется полоска нижнего белья.       Боже, храни Анну и ее одержимость красивой одеждой.       Меня не волнуют тряпки, но наблюдать, какое впечатление они производят на мужчин, довольно забавно.       Ах да. Бог с дьяволом давно мертвы и не слышат молитв.       Придется справляться самой.       На него у меня хватит сил. Мне, в сущности, нужно немного.        Согреться.        — Пилеон. Ты опоздал, генерал. Мы подрались. Отряд болел за меня, представляешь? Интересно, чем демон успел так всем насолить… Жаль, Каин быстро прилетел, а то бы я Пилеона без левого глаза оставила. Видел у него три царапины через все лицо? Тебе понравилось?        — Аида!       Я фыркаю и как-бы-пристыженно замолкаю. Дмитрий смотрит устало, разочарованно.        — Я, конечно, рад, что ты способна постоять за себя, но Каин бы и сам с ним справился. А ты…       Моего терпения хватает ненадолго. А может, во мне говорят адреналин от недавней — и возмутительно неудачной — погони, приступ паники при виде кровавой надписи на двери моей комнаты и накопившаяся усталость последних дней.       Как бы там ни было…        — Давай без нотаций.       Демонстративно резко отстранившись, дергаю сорочку вниз, морщась от ощущения липнущей к телу насквозь мокрой ткани. Одежда, теперь больше похожая на половую тряпку, падает к ногам. А я остаюсь в белье, напоминающем замысловатое переплетение трех кружевных ленточек. Да еще и без верха.       Позади слышится сдавленный вздох. Дмитрий отступает, проиграв эту битву.       Мне становится смешно. Генерал смущается, как мальчишка. Обернувшись, успеваю заметить до странности несчастное выражение его лица.       А почему не смущаешься ты? Тебе настолько все равно?       Так ведь… Не должно быть.       Что ты такое, А-и-да?       Я же как ни в чем не бывало склоняюсь над стопкой одежды на прикроватной тумбочке, ища чистую сорочку. Если та, промокшая, доходила хотя бы до колен, эта едва прикрывает бедра. Издав чуть нервный смешок, забираюсь под одеяло, натягиваю сверху шерстяной плед, слегка пахнущий пылью, свечным воском и старыми книгами, старательно взбиваю подушку, опираюсь на нее спиной, потягиваюсь и смиренно складываю руки на коленях.       Генерал бросает короткий взгляд через плечо и, убедившись, что я прикрыта, подходит и неловко садится в изножье широкой двуспальной кровати.        — Что между вами произошло?        — Он попросил оказать ему одну маленькую услугу. Я отказалась.        — Какую услугу?       Я облизываю губы и молчу, распаляя его злость, подтверждая самые неприятные догадки. Дмитрий ведь не слепой. Видит, как на меня смотрят мужчины.       Это потому что я красива? Или некая сила во мне заставляет их так думать и слетаться, будто мотыльки на пламя свечи?       Мне нравится наблюдать, как моя скрытность уже не столько злит Дмитрия, сколько задевает за живое, лишая покоя днем и ночью.        — Я задал вопрос, лаборант, — в его голосе звенит металл. — Не вынуждай меня его повторять.       Я склоняю голову набок, чуть заметно улыбаюсь. Делаю вдох, плавный и тягучий.        — Иначе…?       Мы оба прекрасно понимаем, что Дмитрий больше не посмеет меня сломать. Но и просить он пока не готов.        — Аида!       И все же невыразимо приятно видеть досаду на не старом, но изможденном лице. Генералу под сорок, мне, судя по моему досье, нет и тридцати. Ладони покалывает от предвкушения.       Я возвожу глаза к каменному потолку. По углам скапливается влага. Неторопливо и тщательно пересчитываю извилистые трещины и слушаю тяжелое дыхание сидящего на противоположном краю кровати Дмитрия.        — Пилеон попросил меня кое-что украсть у отряда.       Генерал приподнимает бровь, явно ожидая продолжения. Я то ли пожимаю, то ли передергиваю плечами, отчего одеяло сползает на грудь, а густые черные брови встречаются на узкой переносице.        — Он получил отказ, — эти слова я бросаю я ему небрежно, словно собаке кость. — А значит, говорить об этом уже не смысла.       Дрожь все не отпускает. Тело покрыто мурашками, как если бы я сидела не в нагретой постели, а в ледяной воде. Спальню, кажется, продувает всеми ветрами мира, стекла треснувшие, местами выбитые, по окнам барабанит нескончаемый дождь, а одеяло и плед слишком тонкие. В желудке тяжелой грудой камней ворочаются малосъедобный ужин и раздражение.       Не обращая внимания на недовольного Дмитрия, заворачиваюсь в плед, встаю с кровати и деловито копаюсь в карманах висящей на крючке у двери куртки.       О Донован и ее отношении к окружающим — и уж тем более к подчиненным — можно сказать много плохого, но жадность никогда не входила в число ее грехов.       Мелисса. Хочешь? С ума по ним схожу. Только они порой и спасают.       От холода?       От сумасшествия. И одиночества.       Прихватив со стола полупустую пачку спичек, возвращаюсь в постель. Подношу крошечный огонек к самокрутке, прикуриваю, неглубоко, на пробу, затягиваюсь. Дмитрий наблюдает за мной, изумленно округлив глаза.        — Ты в своем уме? Ими же пытать можно! К ним даже генерал Ллойд не прикасался…        — Пытать, говоришь? — я тянусь к тумбочке за пустой банкой от энергетика, которую днем ранее нагло стащила у Грега, стряхиваю в нее пепел и усмехаюсь, глядя на тлеющий кончик папиросы. — От них хотя бы удовольствие получаешь, в отличие от амитала…       Атмосфера в комнате резко меняется. Я знаю, мои слова для Дмитрия — равно что кусок наждачной бумаги по открытой ране. Я считываю это по отведенному взгляду, опущенным уголкам губ, дрогнувшим плечам и пальцам, что с силой впились в матрас. Он молчит. Я ухмыляюсь широко и недобро.        — Почему ты зовешь его по имени? — я меняю тему, затягиваюсь еще раз, глубже, глотаю дым и, наконец, расслабляюсь, ощутив, как по пищеводу прокатилась огненная волна. Как же приятно… — Ни для кого уже давно не секрет, кем он приходился тебе и Анне.       Вместо ответа Дмитрий тянется ко мне, забирает самокрутку и тушит ее, зажав в кулаке.        — Прекрати! Тебе жить надоело?       Я сжимаю в руке противно до отвращения податливую жестянку и язвительно парирую:        — Донован курит. Ты пьешь. У Анны на сгибах локтей видны следы от уколов, у Киры порезаны бритвой руки и ноги. У Грега что ни ночь, то новая девушка. Лестер сдувает пылинки со старой игровой приставки. И так — с каждым в твоем отряде. Скажи, генерал, этим вы снимаете боль? Или, напротив, пытаетесь почувствовать хоть что-то?       Выходит, мы отличаемся куда меньше, чем думал Каин.       Выходит, живых среди нас уже давно не осталось.       Я смеюсь — впервые за все время моей новой жизни. В груди болезненно вибрирует и страшно булькает в горле, как если бы там была вода и я задыхалась.       Дмитрий не понимает моего неуместного веселья. А я смеюсь все громче. Не могу остановиться. Черти внутри меня бьют в барабаны и танцуют какой-то дикий, первобытный танец.       — Боишься, что твой криптограф умрет от рака легких раньше, чем ты получишь перевод книги?       На самом деле вам всем ни черта не светит, потому что переведу я лишь то, что нужно мне.       Генерал нервно дергает краешком верхней губы:        — Тебе не идет запах табака.        — А что, по-твоему, подходит?        — Откуда мне знать?       Дмитрий поджимает губы, отворачивается, скользит хмурым взглядом по разноцветным книжным корешкам на полках шкафа — накануне мы с Каином провели почти весь день в библиотеке, выискивая любые материалы, которые могли помочь мне в переводе Книги Апокалипсиса.       Я наблюдаю, как крупная капля воды стекает с его темных волос и заползает под воротник рубашки. За ней — еще одна. И еще.       Крадучись, будто хищник на охоте, я подползаю к краю кровати и касаюсь его шеи. Кожа холодная, как у покойника.       Кто согревает Дмитрия, когда он сам не в силах себе помочь? Кто остается с ним, когда ему не спится, когда очередная потеря выбивает почву из-под ног? Кто заботится о нем так, как он о своем отряде? Об Анне? Обо… Мне?       Но громче остальных звучит ожесточенное: почему ты думаешь об этом? Чей голос в твоей голове задает эти неудобные, ненужные вопросы? Что это — болезненное любопытство от невозможности до конца понять свои чувства или, напротив, растущая внутри человечность и, как следствие, зачатки эмпатии?        — Ты ведь тоже замерз. Тебе нужно переодеться. Отряд ничуть не обрадуется, если ты вдруг скончаешься от пневмонии.       Размышления заводят меня в тупик, я неловко замолкаю. Генерал не оборачивается, но низкий голос звучит напряженно, с подозрением, которое, впрочем, никогда не задевало во мне ни одного нерва, ни единой сердечной струны.        — А у тебя есть, что предложить?       Воображение рисует Дмитрия в одном из моих свитеров, тщетно пытающегося натянуть зауженные джинсы. По сравнению с его габаритами вся моя одежда словно принадлежит ребенку, а я сама рядом с ним напоминаю куклу…       Заводную куклу, завод которой давно закончился и осталась лишь тупая и безысходная сила инерции.       Все, что я делаю в своей новой жизни, о которой ничуть не просила, — пытаюсь удержаться на ее неспокойной поверхности.       При этом совершенно не умея плавать.       Но Дмитрий… Возможно, он бы успел вдохнуть в мои легкие немного воздуха, прежде чем я опущусь в глубины своей пустой души.       В ней нет ни тепла, ни света, ни времени, ни эмоций, ни желаний. Безысходное ничто протяженностью в вечность.       Я смотрю на сгорающие в агонии людей, землю и небо, но не чувствую, не могу почувствовать своего конца.       Как и не могу сказать, что меня это радует.        — О чем ты думаешь?       Дмитрий стоит напротив меня, в десяти шагах, скрестив руки на груди. Его рубашка расстегнута, торс все еще обмотан плотным бинтом. На нем — россыпь крошечных алых пятен. Я вижу в них созвездия, хотя не могла найти ни одного в ночном небе.       Моргнув, я возвращаюсь в эту комнату и в свое тело, забираю назад контроль над собственным разумом. Мой прищур и лукавая улыбка не обещает генералу ничего хорошего.        — Должно быть, затеваю очередную пакость против тебя и отряда. Например, выкрасть вашу драгоценную книгу и попросить Каина унести меня на своих крыльях так далеко, что вы никогда нас не найдете.       Мои слова не производят нужного впечатления.        — Не обманывай меня, Аида, — качает головой Дмитрий. — Я знаю, когда ты так смотришь, ты где-то очень далеко отсюда. От людей, от бессмертных и даже от книги, над которой трудишься днем и ночью.        — Ну, у Анны в аптечке наверняка осталось еще пара доз амитала. Воспользуйся им, генерал. Загляни в мою пустоту, раз так сильно веришь, что в ней скрываются все ответы. Может, сделаешь это лучше, чем в прошлый раз, и после мне не потребуется горстями глотать таблетки от мигрени.        — Зачем ты так…       Из моих мрачных, тоскливых глубин поднимает голову что-то темное. Но генерал увидит в покрасневших глазах горечь и обиду.       Немного понаблюдав за людьми, я научилась показывать эмоции, не испытывая их внутри.        — Я не скрываю от тебя какую-то страшную правду, Дмитрий. Я действительно ничего не помню из трех лет своего небытия. Для моей памяти вся прошлая жизнь — лишь далекий и смутный образ, осколки пустого зеркала, ворох смятых и перепачканных черно-белых фотографий, на которых уже не различить ни лиц, ни мест, ни событий. Порой я начинаю сомневаться, а была ли она, та жизнь? Была ли в ней я?        — Но есть же официальные бумаги, — тихо замечает Дмитрий. — Твое свидетельство о рождении, данные о семье, медицинская карта, документы из учебных заведений, личное досье с мест работы и другие…        — И где их искать?        — В моем рюкзаке.        — В твоем…?       Заминка длится всего мгновение, но я успеваю уловить смущение в торопливо отведенных глазах. Это на него непохоже. Располагая важной информацией, люди обычно чувствуют уверенность и превосходство, а не стыд.        — Я собрал все, что уцелело.       Я недоверчиво приподнимаю бровь:        — Впечатляет. Когда ты успел? Времени с нашего знакомства прошло не так много, да и провели мы его, будучи запертыми от внешнего мира в заснеженном Роткове…       Дмитрий прячет руки в карманы, отворачивается, подходит к столу, на котором лежит раскрытая книга, мой блокнот и стопка исписанных и исчерканных крест-накрест листов бумаги. В ушах звучит недовольное, но беззлобное ворчание генерала Ллойда — ему категорически не нравился мой почерк, мелкий, убористый и потому неразборчивый. Он не знал, что пишу я так нарочно. Что мысль о том, что кто-то без моего ведома может прочитать сделанный мной перевод, каждый раз оборачивалась болезненным приступом ревности.       А сейчас его сын касается своими шершавыми, огрубевшими пальцами ветхих страниц книги и моих торопливых записей — тщетных попыток и пустых размышлений, — а я его не останавливаю.        — Когда отряд отправили в Ротков, мне предоставили доступ к личным делам всех сотрудников «Сибири». В Оксфорде до последнего надеялись, что кто-то из группы мог выжить. В них не было всех твоих документов, но я…       Дмитрий замолкает на полуслове и заходится в приступе кашля. Слишком натужного, чтобы быть настоящим.       Это смешно, инфантильно и немного мило.        — …Но обо мне ты хотел узнать больше.       Сжалившись над генералом, я озвучиваю нелегкое признание за него.        — Да, хотел. Я знал, что ты работала с ним. Ты была последней, кто видел его в ту ночь.       А еще твое имя звучало в каждом разговоре и отпечаталось в моей памяти так, что я не смог бы забыть его, даже если бы захотел.        — Завтра утром, перед собранием у Донован, зайдем ко мне, я отдам тебе те бумаги. Хочешь?        — Нет.       Одно короткое слово — как хлесткий удар по щеке. Дмитрий допустил ошибку, открывшись передо мной, и расплата не заставила себя ждать.       — Ты мог просто спросить. Как спрашивал раньше — у себя в кабинете и в гостиной, когда мы сидели у камина. Я ведь отвечала, разве нет, генерал? Делилась всем, что удавалось вытащить, отвоевать у моей поломанной памяти. Но тебе было мало. Вам всегда мало.        — У нас почти не осталось времени, а на кону стоит жизнь не только отряда, но и всего человечества, — надтреснутым шепотом произносит Дмитрий. — Ты работала в «Сибири». Переводила Книгу Апокалипсиса. Была в самом центре событий. Ты должна понимать…       — Я понимаю. Сама поступила бы так же.       Но это отнюдь не значит, что я их оправдываю. Что я прощаю.        — Мне жаль. Правда, жаль.       Я перевожу взгляд на стол, смотрю на книгу. Думаю о последней переведенной фразе. Злобно щелкаю зубами, вспомнив, как споткнулась о многоточие в ней и отсутствующую страницу после. Звук напоминает голодного хищника, упустившего добычу, от которой зависело слишком многое.       Перед глазами встает картина: волк на окраине занесенного снегом леса, держащий в зубах оторванную руку отродья, — там, в Роткове. Волки находятся на вершине пищевой цепочки, но их много веков уничтожают люди. Отстреливают из ружей, чтобы показать, кто здесь хозяин.       Вот только они — ничуть не хозяева, а лишь гости на этой земле. Их время заканчивается, равнодушно и стремительно истекая кровью.       Я не замечаю, когда Дмитрий успел приблизиться. Теперь он всего в шаге, сидит на корточках перед кроватью. Передо мной. Я смотрю на него сверху вниз.        — Что ты хочешь, чтобы я сделал?       Его грудь вздымается от глубокого вдоха. Неосторожное движение явно причиняет боль незажившим ребрам. Генерал еле заметно морщится. Я настороженно посмеиваюсь.        — Я могу потребовать от тебя что угодно?        — Все, что придет тебе в голову. Хоть я чаще всего и не понимаю ход твоих мыслей… Пусть это будет моим извинением.       Чтобы он был ближе. Сделал еще один шаг ко мне и попал, наконец, в мою паутину. Я плету ее старательно и терпеливо уже несколько недель.        — Замолчи и ляг рядом. Несложно, правда? Согреешься сам, и у меня будет шанс пережить еще одну ночь в этом промерзшем насквозь средневековом замке.        — Ты в своем уме?!       Генерал рывком поднимается на ноги, сжимает и разжимает кулаки, смотрит рассерженно. Его челюсти стиснуты — я улыбаюсь так невинно, как не смогли бы ни Каин, ни Анхея.        — Ты только сейчас заметил, что нет? Держи слово, генерал. Ты обещал.        — Я же не мог подумать, что ты… — Дмитрий закатывает глаза и не может подобрать слов. — Дьявол! Потребуй ты моего самоубийства, я бы и то удивился меньше. О таком понятии, как субординация, ты тоже забыла, лаборант?       На самом деле я уже давно смею гораздо больше, чем он может себе представить.       Например, смею бесстыдно себя касаться, когда принимаю душ, думая о его мускулистых руках, широкой груди, выбившейся от ветра пряди черных волос и шраме, рассекающем верхнюю губу. И от этих прикосновений внутри у меня разливаются непривычные, но смутно знакомые по той, прошлой, жизни сладость и жар, пусть даже льющаяся из ржавого крана вода по температуре все равно что прорубь в замерзшем озере.       Я оставляю его возмущение без оправданий и без колкостей. Негромко шмыгаю носом и отползаю на свою половину кровати. Отвернувшись, прячусь под одеялом, оставив снаружи лишь волосы. Я делаю это умышленно, ведь уже не раз ловила Дмитрия на желании к ним прикоснуться.       Я оборачивалась в последний момент — генерал отдергивал пальцы и прятал руки в карманы. Я поджимала губы и смотрела ему в глаза с вызовом и тоской. Что ты хочешь от меня? Он хмурился и выгонял лаборанта из своего кабинета раздраженным взмахом руки. Уже идя по коридору, я слышала за спиной щелчок задвижки на двери. Он не показывался до позднего вечера.       Но после, на вечернем собрании в гостиной, Дмитрий подолгу молчал и рыскал беспокойным взглядом по лицам своих подопечных, начиная говорить, лишь когда встречался со мной глазами. Я смотрела сквозь него, думая о своем, и уходила первой, чуть только звучала команда «отбой».       Не проходило и пары дней, как генерал вновь вызывал меня к себе. Перевод книги почти не продвигался, а я старательно саботировала любое взаимодействие с отрядом. Я видела, ему хотелось на меня накричать, но он сдерживался. Его выводили из себя не мои неудачи в работе, но неживое равнодушие ко всему за пределами желтоватых, крошащихся по краям страниц с непонятными ему символами. Как непонятна была и та, кто их расшифровывает.       Я не любила Дмитрия. Но вот уже три месяца мне приходилось существовать среди людей — жалких и чудных созданий, полных эмоций, амбиций, слабостей, глупостей и страстей. И они влияли на меня, я чувствовала, что влияли, как бы ни старалась держаться вдали от этой шумной, слегка безумной, безликой в моих глазах толпы.       От флиртующего со мной Грега и его скользких, похотливых взглядов, от вечно недовольного Ноа и сомнительных кулинарных творений, от трусливого и хамоватого Лестера, который в каждую совместную вылазку обещал скормить меня отродьям. От Киры, ревнующей ко мне всех вокруг, словно обиженный ребенок. От Анны, что грубо вторглась в мои воспоминания, а следующим утром с улыбкой протянула лекарство от мигрени и стакан воды и отчего-то возомнила, будто мы могли бы подружиться (вряд ли, ведь я выплеснула ту воду ей в лицо).       От всех. Кроме генерала.       Дмитрий вставал за у меня спиной и подолгу наблюдал, как я работаю — тратя время, которого у него, командира отряда, по сути, не было. Следил, куда ухожу и как скоро возвращаюсь. О чем говорю с Анной и переругиваюсь с Кирой.       Придирался ко мне по малейшему поводу, угрожая убить своими руками, если придется. Предостерегал остальных, чтобы не доверяли мне, но при этом одобрил идею Грега сблизиться и выведать мои секреты (задачу тот, конечно, провалил). Никуда не отпускал одну или с девушками — только с кем-то из парней. Как мог препятствовал неформальному общению с бессмертными. Не давал в руки оружия.       Но в нужный момент всегда оказывался рядом и защищал меня сам. Жители Роткова и обитатели Оксфорда, солдаты и ученые «Адама», монахи, отродья, волки и сама Донован — никто не смел подойти слишком близко. Последняя, естественно, не переставая язвила на этот счет, однако Дмитрий оставался невозмутим и не отступал ни на шаг.       Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что генерал был не рад уделять новенькой повышенное внимание, но, кажется, уже не мог иначе.       Суровый и цепкий, его взгляд уже не давил на меня тяжестью надгробной плиты, но изучал и пытался что-то для себя понять.       Несмело соскальзывал к губам.       «У тебя губы сухие. Ты пьешь достаточно чистой воды?»       К распущенным волосам.       «Собери кудри. Твоя прическа неудоб… Недопустима на военной базе.»       К цепочке на шее — спрятанный под одеждой жетон, как и у самого Дмитрия, был чужим, старого образца, но я, конечно, не собиралась ничего объяснять.       «Не замечал, что ты носишь крестик. В тебе еще жива вера в Бога?»       К шраму на внутренней стороне запястья.       «Так и не перестает кровоточить… Болит? Почему не наложишь повязку?»       К одежде, закрытой, но умело подчеркивающей стройную фигуру.       «По вам с Анной и не скажешь, что идет война и мир на грани уничтожения. Не одобряю мародерства, но… Тебе идет. Напоминает о прошлой жизни.»       Становился глубже, осмысленнее, теплее. Задавал совсем иные вопросы.       И вместе с тем наполнялся горечью.       Однажды ты просто исчезнешь, и снежная буря скроет твои следы.       До меня доносится шуршание и хлюпанье промокшей насквозь одежды, звон металлической пряжки ремня, резкий звук молнии. Кобуры на Дмитрии сегодня нет, но оружия под одеждой немало — два пистолета и три ножа с шумом ложатся на стол.       Я приподнимаю одеяло, неразумно выпуская собранное с таким трудом тепло, выхватываю взглядом мощную фигуру. Шрамов больше, чем я боялась себе представить. Судя по круглой форме, некоторые из них оставили пули.       Мне не нравятся бинты, в несколько слоев покрывающие его торс. Они скрывают Дмитрия от меня, а я хочу видеть генерала целиком. Хочу касаться его ран и дышать его болью.       Он вешает рубашку и штаны на спинку стула и, не взглянув на меня, ложится на самый край кровати, жалобно скрипнувшей под внушительным весом его тела. Мне нравится наблюдать, как под покрытой рубцами кожей перекатываются мускулы. Но мне этого мало.       Я не замечаю, как все сильнее высовываюсь из-под одеяла и мое внимание к Дмитрию становится очевидным.        — Не смотри так, лаборант. Твой взгляд еще холоднее, чем твои руки. Поделишься одеялом?       Я выполняю его просьбу и, немного помедлив, кладу между нами подушку. Он с минуту смотрит на выросшую преграду и ничего не говорит. Хочет повернуться ко мне спиной, но…        — Спасибо. За пальто.       Его рука, педантично разглаживающая складки на одеяле, замирает в воздухе.        — И за то, что прыгнул за мной в воду. И за то, что закрыл собой от отродья.       Генерал принимает благодарность невозмутимым молчанием, но, когда он поворачивает ко мне голову, голубые глаза мягко мерцают. Я улыбаюсь ему, и Дмитрий, не колеблясь ни секунды, улыбается в ответ. Наши улыбки вымученные, закрытые и сухие и напоминают гримасу плохо скрытой боли, как будто каждый из нас расписывается ею в собственной слабости.        — Признайся, сколько раз желала мне смерти, пока я валялся в лихорадке?        — Прости, после первой сотни сбилась со счета.       Мужчина довольно жмурится, пряча в глазах игривые искорки смеха. Он был бы разочарован, услышь от меня нечто иное. Словно знал, что моя благодарность две минуты назад была наглой ложью, а в ответном ехидстве скрывалась я настоящая.       В редкие свободные минуты, бесцельно бродя по Роткову, я заходила на местное кладбище, на котором что ни день, то добавлялись свежие могилы. Зачем-то вчитывалась в короткие эпитафии и представляла, что написали бы в моей. Я не была суеверна и не испытывала страха — меня тянуло туда как магнитом.       Какой-то своей частью — я так и не смогла понять, был то разум или сердце, — я чувствовала, что умерла. Не в один день, нет. Возможно, этот процесс начался задолго до уничтожения «Сибири». Возможно, вся моя жизнь с момента, когда меня вынули из утробы матери, была обратным отсчетом.       Пусть мое тело продолжало жить, требовало еды, напоминало о себе жаждой, ознобом и болью, внутри я ощущала себя сгоревшей дотла, давно остывшей, окаменевшей.       Я не любила Дмитрия. Я не понимала, как это и зачем — любить кого-то.       Но я знала, что генерал — тот, кто мне нужен.       Он мог стать моей смертью — конечной точкой в череде многоточий и шелеста пустых страниц. Шаг влево, шаг вправо, мысль о предательстве или побеге — расстрел на месте. Пронзительный взгляд, каким он окидывал провинившегося солдата, ощущался как выстрел в упор.       Он мог стать моим оружием, моим ручным зверем, моим чудовищем. Я умела манипулировать. Генерал был прост и прямолинеен. В голове копошился вкрадчивый голос Донован. «Военный, руководящая должность… И так на тебя смотрит. Такой ради тебя что угодно сделает. Удобно, не осуждаю».       Он мог стать одинокой снежинкой, колючей и неприступной в морозном воздухе, но моментально растаявшей в моей руке.       Он мог стать никем, безликим образом, потерявшимся на задворках памяти, еще одним разгаданным шифром, отброшенной прочь книгой, лишившейся в моих глазах всякой ценности.       Всему свое время. А пока, дрожа от холода и беззащитно кутаясь в тяжелое черное пальто, пахнущее терпким сочетанием металла, дождевой свежести, кедра и мха, я наблюдала, как генерал шел рядом, подстраивая свой широкий, уверенный, продуманный шаг под мой, невесомый, настороженный и пугливый.       Спасал, смирившись с моей патологической способностью притягивать неприятности и попадать в сомнительные истории. Упорно удерживал в этой жизни, словно догадывался о моих терзаниях и о чьем-то чужом шепоте в голове, что уговаривал меня ее покинуть.       Дмитрий был моим непрошеным ангелом-хранителем — смешно, если вспомнить о присутствии в отряде Каина.       Донован никогда не ошибалась. Конечно, так было удобно. Но не сказать, чтобы мне это нравилось.       Я не любила оставаться в долгу в прошлой жизни. Я не была уверена, что хочу, чтобы меня что-то связывало с этой.       Но узы двоих, разделивших встречу со смертью, разорвать практически невозможно. Мы же с генералом столько раз стояли рука об руку у самой грани… Я знала, это повторится. Я видела мрачную решимость в его глазах.       Я прочитала в них что-то иное в тот момент, когда генерал пришел в себя, выбрал жить. В тот момент, когда, бегло оглядев отряд, спросил: «А где… Аида?». В тот момент, когда произнес мое имя так, чтобы услышали его лишь мы двое.       Ничего не бойся. Я буду рядом.       Я не понимала, зачем ему это, но поддалась, окунулась с головой в его чувства, разделила их с ним, пропустила сквозь себя. А затем еще долго прокручивала в голове воспоминание о той переломной минуте.       В тот день я отчетливо увидела сеточку трещин, что покрыла лед его глаз. А сегодня ночью, когда он вернулся ко мне, поняла: они проникли внутрь и добрались до сердца.       И теперь оно — у меня в руках.       Наяву и во сне он будет бросаться за мной в ледяную воду, отталкивать в сторону от летящей пули, укрывать от кровавого дождя и сметающей все на своем пути снежной лавины, подставляться под ядовитые зубы отродья.       Обрабатывать порезы на ладони, оставленные острыми лезвиями из ящика его стола, когда я старательно сжала руку, не желая их отдавать.       Это случилось через два месяца после моего появления в отряде.       Все подумали, что я хотела напасть на генерала. Грег и Лестер собирались скрутить меня и запереть в одной из подвальных комнат. Дмитрий остановил их криком и выгнал из кабинета. Встревоженная реакцией брата, Анна попыталась воззвать к его благоразумию: «Разве ты не видишь? Она ненормальная! Каким бы сильным ты ни был, оставаться наедине с этим отродьем опасно даже для тебя!».       Генерал опустился передо мной, забившейся в угол, на колени и смотрел мне в глаза, не замечая никого вокруг.        — Ей тоже хочется жить… — тихо выдохнул он.       Анна хлопнула дверью так, что в окне треснуло стекло.        — …Жаль лишь, чтобы помнить об этом, нужно зачем-то делать себе больно.       Я позволила ему забрать у меня лезвия и обработать рану.       Я не собиралась вредить никому из отряда — по крайней мере, не в тот день. Я пыталась проснуться. Почувствовать хоть что-то, кроме беспросветной апатии.       Боль все не приходила. Слезы текли, на полу уже собралась лужица черной крови, а я по-прежнему ощущала себя где-то очень далеко от этой комнаты и собственного тела.       Я упала генералу в руки, едва поднявшись с пола. Очень кружилась голова, и перед глазами все плыло.       Ту ночь я провела на диване в его кабинете. Он сидел рядом на полу. Не помню, что именно подтолкнуло меня протянуть руку, запутаться пальцами в его зачесанных назад волосах и слегка растрепать их. Не помню, отчего его вид вызвал у меня улыбку и еле слышный перелив смеха. В памяти остался лишь взгляд Дмитрия, одновременно посветлевший и какой-то… Потерянный.       Я не решила ничего до конца. У меня еще оставалось время.       У меня была моя клетка, в которой я начала находить некое подобие покоя. Ветхие страницы Книги мягко шуршали под пальцами. Дверца скрипела уже знакомыми нотами, когда мне приносили еду или звали помочь отряду. Те же лица, те же запахи, те же звуки. Мелкие радости, за которые цепляешься, привыкаешь и ждешь. Беды, тоже почти привычные в нынешнем вывернутом наизнанку мире и потому уже не вызывающие ни паники, ни ужаса, ни даже горя.       Я знала, что ждет меня в ней завтра и после. Но пусть даже ее прутья из ржавых становились золотыми, задерживаться надолго я не планировала.       Люди любят спокойствие. Предсказуемость. Заведенный порядок. Уверенность, что перемены, и хорошие, и плохие, обойдут стороной и все останется как раньше. Все будет привычным, понятным, несложным, доступным их разуму и силам. Что все просто будет.       Я сопротивлялась. Не подходила близко. Не вслушивалась в разговоры. Смотрела сквозь. Прятала лицо под слоями шарфа, как если бы носила медицинскую маску из страха заразиться особо опасным вирусом. Хранила свою обособленность, свою неприкосновенность, свою суверенность. Но все же… Это было похоже на яд, вроде того, которым Анна отравила мои кровь и разум, чтобы покопаться в воспоминаниях. Я знала, как он действует, но знание не спасало меня, не служило антидотом.       Именно его, Дмитрия, я ощущала отчетливее, чем остальных. Что-то во мне словно настроилось на его присутствие и отсутствие, на его слова и молчание, на его твердый, чеканный шаг, шорох пальто, звук затвора, звяканье двух жетонов на шее, на биение его сердца.       У него уже не получалось напугать меня, подкравшись со спины и положив тяжелую руку на плечо, проверяя, занята ли я работой или мирно уснула над книгами, как он делал это раньше (ему ни разу не удалось поймать меня на безделье).       Я могла слышать его шаги — они раздавались гулким эхом у меня в голове, — хотя он был еще далеко, ставил ногу на первую ступеньку лестницы на второй этаж, а я сидела на узком парапете крыши вдвоем с Каином.       К добру ли это? Я не знала.       Я была голодна. Люди ослабили меня. Жизнь с ними, среди них, одной из них вынудила опуститься на самое дно, скатиться до низменных инстинктов.       Сначала я презирала себя за это. Но как-то вечером в гостиной увидела, как Кира и Лестер с выражением крайней задумчивости на лицах застыли над шахматной доской, найденной накануне во время тщательного обыска в кабинете Романова. То был редкий случай, когда генерал забыл о своих подопечных, допоздна занятый собственной работой, а на ночное наружное дежурство выгнали бессмертных, потому что за окном бушевал снежный вихрь такой силы, которую не выдержал бы ни один из нас.       Заварив себе чай в самой большой кружке, которую удалось найти — кажется, она принадлежала самому Дмитрию, — и подвинув кресло поближе к камину, чтобы никто не сел рядом со мной, как мог бы сделать это на широком диване, я искоса наблюдала за медленной, неумелой игрой. Оба бились самозабвенно и слепо. Оба проигрывали, глупо и неуклюже. Оба запутались, сдались и начали заново, повторяя прежние ошибки.       Как символично.       К концу третьей партии вокруг противников и их клетчатого черно-белого поля битвы собрался почти весь отряд. Подсказки звучали со всех сторон и были одна хуже другой. Я сбросила плед, что принесла с собой из промерзших стен библиотеки и, морщась, потирала виски. От обилия людей и кипящего в их крови азарта в гостиной стало слишком шумно, но одна деталь упорно держала мое внимание, не позволяя уйти наверх.       Анна стояла в стороне, привалившись плечом к буфету, где хранились скудные запасы еды, и единственная из всех не подавала голоса, пусть и неотрывно следила за передвижением фигур на доске. Кира устала играть — или проигрывать? — и Лестер, оглянувшись по сторонам, позвал Анну. Его симпатия к сестре генерала была видна даже мне, не вникающей в отношения внутри отряда: не стесняясь никого вокруг, он пользовался любым предлогом, чтобы провести с ней редкие свободные вечера.       Обычно Анна сама придумывала поводы для совместного досуга и заботилась о теплой атмосфере в отряде, но в тот день…       Никто не думал, что она вспылит и на повышенных тонах прикажет всем ложится спать вместо того, чтобы «заниматься черт знает чем и зря тратить дрова», после чего скроется на втором этаже, ожесточенно топая ботинками по мраморным ступенькам.       Впрочем, все быстро объяснили это усталостью — у Анны выдалось несколько тяжелых дней — и забыли о случившемся.       Я же, не участвуя в разговоре, поднялась с кресла, подкинула в камин наколотых Каином дров и села обратно. Я давно согрелась, но вид пламени и его мягкое потрескивание завораживали и привносили в душу ощущение покоя.       Мое настроение, испорченное непродуктивным рабочим днем — за десять часов удалось перевести всего две фразы, да и те почти не имели смысла без контекста, — понемногу выравнивалось.       Я единственная в этой комнате знала, в чем причина недовольства Анны.       Мне не нравилось, что я становилась похожей на людей. Но наблюдать за ними и разгадывать их, будто шифры, было занимательно, вызывало проблеск интереса и скрашивало мое хроническое уныние не хуже работы над книгой.       Шахматы там, в кабинете, на верхней полке заставленного книгами шкафа обнаружил любопытный — и высокий — Грег. Я запомнила, как, стоило ему достать покрытую слоем пыли доску и слегка встряхнуть ее, отчего внутри загремели фигурки, сестра Дмитрия с минуту смотрела на нее, после чего, пробормотав что-то о неотложном деле, вылетела вон из кабинета.       Я наблюдала за ней, сдвинув пальцами штору и делая вид, будто мне недостаточно света в комнате, чтобы разобрать записи в дневнике старшего Романова.       Она забыла надеть куртку, но так и стояла снаружи, беспомощно обхватив себя за плечи. А затем и вовсе опустилась на обледенелый мрамор лестницы, как будто ноги вдруг перестали ее держать.       Проходящий мимо солдат остановился возле Анны, что-то сказал и набросил ей на плечи свою куртку, после чего скрылся в стенах поместья. Она же пошарила в карманах, достала сигареты и зажигалку и закурила, хотя прежде крайне негативно относилась к дурной привычке.       Но сейчас сестра Дмитрия была не в себе, ведь шахматы напомнили ей о нем.       Прошло три года, однако ее горе и злость еще не успели утихнуть, померкнуть, обратиться в смирение и светлую печаль.       Я вертела в руках упавшую на пол пешку, которую Ноа выиграл у Лестера только потому, что тот не был уверен, как она ходит. Я все никак не могла решить, в чью голову ею запустить.        — А ты не хочешь присоединиться? — над моим креслом навис, демонстративно играя мускулами, надоедливый Грег.       Я не удостоила его взглядом, увлеченно наблюдая, как в камине сгорает брошенный кем-то смятый комок бумаги. Так ярко. И так быстро.        — Нет.        — Не умеешь? Я бы научил…        — Нет.       Он бесцеремонно заглянул в мою кружку.        — Налить тебе чего-нибудь покрепче? Я тут залез в подвал, оказывается, Романовы разбирались не только в книгах, но и в…        — Нет.       Над ухом послышался протяжный вздох. Я так и не подняла глаз: это был единственный способ от него отделаться. На все мои попытки огрызнуться Грег реагировал с юмором, а вот равнодушие и лаконичное «да-нет» не оставляло шансов его желанию поболтать.        — Послушай, Аида… По поводу того случая… Я хотел…        — Мне неинтересно. И ты загородил камин. Отойди, если не трудно.       Это был третий раз, когда он пытался то ли извиниться, то ли оправдаться, то ли посмеяться надо мной, а может, задать еще один вопрос, который не успел озвучить той ночью.       Дни шли, во мне ничего не менялось. Я не желала его слушать.       С той ночи я чувствовала в себе силу, но в мои планы пока не входило призывать ее на помощь, а отряд — к ответу за содеянное.       Грег ушел, а мое терпение вскоре было вознаграждено. В гостиную ворвался сбивающий с ног порыв ветра и облако снега, а с порога послышался усталый голос вернувшегося генерала.        — Почему не спим? Что-то случилось?       Он с шумом запер дверь на ключ, опустил сверху тяжелый деревянный засов, снял пальто, стряхнул прилипший снег, повесил верхнюю одежду на крючок. Прошел в гостиную и осмотрелся. Он пересчитывал людей. Одобрительно — с облегчением — кивнул, поняв, что отряд хотя бы сегодня не понес потерь.       Его движения были выверенными, скупыми и напряженными, словно каждое давалось с огромным трудом. Дмитрий работал больше всех в отряде и жестче и требовательнее, чем к нам, относился лишь к самому себе.       Сняв кобуру и положив ее на стол, генерал налил себе чай и направился к ярко горящему камину. Я заметила, что его белки его глаза покраснели от лопнувших капилляров, а расширенные зрачки нездорово поблескивали. Вдобавок к усталости он был еще и простужен. Я знала, когда отряд разойдется по комнатам, Дмитрий отставит в сторону недопитый чай, нальет себе виски и бросит в стакан сразу три таблетки парацетамола.       Когда-нибудь бездумное сочетание лекарств и алкоголя посадит ему сердце и уничтожит печень, но генерал уверен, что не доживет до этого дня. А сейчас у него нет времени на такие досадные мелочи, как простуда.       Взгляд упал на столик с шахматами. На тонких губах блеснуло эхо улыбки.        — Развлекаетесь, значит?        — Снаружи буря, нам не спится, придумываем культурный досуг, — с улыбкой развел руками Грег и кивнул в мою сторону. — Только вот Аида никак не хочет в нем участвовать…       Дмитрий обернулся ко мне, окинул беззлобным, но испытующим взглядом:        — Снова в стороне, лаборант?        — Почему же? Я просто ждала тебя.       Я поднялась и протянула раскрытую ладонь, на которой лежала белая фигура. Заранее добытая черная — в пылу азарта игроки не заметили пропажу — была спрятана в другой руке, которую я завела за спину.        — Сыграешь со мной, генерал?       В гостиной повисла мертвая тишина. Кира вспыхнула от гнева и ревности, Ноа и Лестер озадаченно переглянулись, Грег нахмурился. Дмитрий же подошел ко мне — ближе, чем позволяла субординация, — посмотрел на пешку и подозрительно прищурился.        — Почему белый?       — Белыми всегда играл он. Подумала, ты захочешь продолжить традицию.       В голубых глазах застыли эмоции, которых я еще не видела. Никто не видел. Потому что такой человек, как Дмитрий, не имел права не то что их показывать, но даже испытывать. То был страх. А еще — безотчетная надежда.       Я не спрашивала, известны ли ему правила. Он быстро понял, почему. Понял… Но не колеблясь принял мое приглашение.       Так я переступила черту, стала свидетелем личного.       Узнала, что генерал ведет сразу две войны.       Поняла, что партия с ним меня не разочарует.       Никого не стало — в поместье, в Роткове, во всем мире. Остались я и он. Остывший чай в кружке. Упавший на пол плед. Прогоревший камин.       Когда Дмитрий коснулся прохладными пальцами моей руки, забирая свою пешку, по коже пробежал разряд электричества. Мой голод сам выбрал его.       В отличие от остальных, я умела играть. И научил меня не кто иной, как отец Дмитрия.       У меня было сразу несколько причин запомнить ту ночь.       Первая: разделив склеенные в самом начале книги страницы, особенно тонкие и до этого казавшиеся одной, я нашла вложенный листок с неизвестным алфавитом, который, возможно, послужил бы ключом к переводу.       Вторая: я влетела в кабинет генерала без стука, а он не сказал мне ни слова в упрек, позволил нарушить субординацию еще до того, как узнал, что послужило тому поводом.       Третья: я застала его не пристально изучающим карту, отчеты разведчиков или сводку разрушений и жертв в близлежащих регионах, но склонившимся над старой, покрытой царапинами и сколами деревянной шахматной доской.       Четвертая: на его лице, обычно непроницаемом и сосредоточенном, застыло выражение покоя и безмятежности.       Мое появление не вызвало у Ллойда ни злости, ни смущения. Скользнув рассеянным взглядом по подчиненной и зажатых в ее руках исписанных листах, он махнул рукой на кофеварку на тумбе в углу:        — Налей себе кофе и присядь. Я скоро закончу.       Он сидел прямо на полу перед низким журнальным столиком. Я наполнила чашку ароматным напитком и послушно опустилась напротив. Простые солдаты довольствовались горько-кислым растворимым суррогатом, но меня генерал часто угощал натуральным кофе. Я так и не узнала, где он его добывал, ведь в нашем мире почти не осталось ничего настоящего.       Текли минуты. Фигур на доске становилось все меньше. Побеждали черные.       Странно было видеть сурового генерала, отдавшего полжизни военной службе, а затем — созданию и развитию «Сибири», увлеченного игрой в шахматы. Ллойд был проницателен, обладал гибким и острым умом, искусно выстраивал стратегию, анализировал каждую мелочь и, что бы ни случилось, действовал в соответствии с логикой. Но, чтобы одерживать победу на черно-белой доске, нужно быть манипулятором и уметь плести интриги, выжидать в тени, не идти напролом — так мне казалось. Мой начальник же — сын унаследовал его характер — был прямым, открытым и честным.       Я так и не вспомнила, что именно произошло в последнюю ночь существования «Сибири», но почему-то не могла отделаться от мысли, что именно эти черты и погубили моего генерала.       Нащупав нить, которая, возможно, привела бы меня к результату, я все чаще засиживалась над Книгой допоздна. Ллойд активно интересовался моими успехами, а потому я докладывала ему обо всем, не дожидаясь утра, зная, что он не спит. Обстановка снаружи становилась все опаснее. Человечество вымирало, города обращались в пыль. А я все чаще заставала его за игрой в шахматы.       Генерал говорил, они помогают ему сконцентрироваться на очередной задаче, поставленной руководством и на первый взгляд кажущейся невыполнимой. При этом он не думал о ней специально. Просто передвигал фигуры по клеткам.       Но к концу партии всегда точно знал, как следует поступить.       «Я играю не с человеческим противником, а с собственным разумом, незаметно, крошечным шагами выигрываю у него решение», — как-то пояснил он, заметив, что мой взгляд то и дело возвращается к опустевшей после игры доске, пока его внимание было приковано к принесенным мной материалам.       Но, помимо этой, в общем-то, бесхитростной, лежащей на самой поверхности причины, была еще одна. Белый стал для него символом скорби и одновременно — надежды.       На обратной стороне доски — она складывалась в шкатулку, где и хранились шахматы — неумелой детской рукой был нацарапан портрет. Девочка в платье и армейских ботинках, мальчик в генеральской фуражке и отец в военной форме, что крепко держал их за руки. Папе от Дмитрия и Анны. Возвращайся скорее.       Несмотря на теплое, трогательное, полное безусловной детской любви пожелание, генерал наверняка наказал сына. Но теперь эти потертые черно-белые фигурки и скрытый от посторонних глаз рисунок стали для Ллойда величайшей ценностью — застрявшим в сердце осколком прежнего мира. Он понимал: даже если людям удастся спастись, жизнь уже никогда не будет прежней, однако вырвать его из груди было равносильно самой жестокой из смертей. То был его смысл, точка опоры и источник сил. Расставляя фигуры по местам, генерал возвращался в прошлое, цеплялся за крошечный островок безопасности и покоя, встречался с теми, кого уже давно не было с ним рядом.       Я поняла это, когда после долгих уговоров убедила его научить играть и меня.       Ключ от коробки с шахматами хранился не на общей связке и даже не в закрытом ящике стола, но висел на цепочке у него на шее рядом с именным жетоном.       Что почувствовал тот маленький мальчик в отцовской фуражке, когда узнал, что папа больше не вернется?       Мы с Дмитрием провели в гостиной всю ночь. Нас разделяло сосредоточенное молчание, но руки соприкасались снова и снова — случайно, переставляя фигуры. Битва окончилась ничьей, и во мне взыграл азарт. Не к шахматам — к генералу.       Азарт… И ничего больше.       В окна поместья постучался рассвет, возвращая нас к безрадостному настоящему. Мы оба отказались от сна, но не жалели об этом.        — Ты похож на него, — тихо сказала я ему вслед, складывая доску и пряча в нее фигурки. — Он гордился тобой.        — Ты не можешь этого знать. Никто не может.       Дмитрий замер на пороге и долго смотрел вдаль. Буря закончилась, над горизонтом поднималось солнце. Я налила себе кофе — ту самую горько-кислую растворимую отраву — и направилась к лестнице, собираясь вернуться в библиотеку. Я шла очень медленно: от долгого сидения у меня онемели ноги.       Мы не виделись несколько лет, а перезванивались нечасто и коротко — узнать, что оба живы и в безопасности. Но в каждом звонке он упоминал тебя. Хотя бы в двух словах, но рассказывал о молодом талантливом криптографе с именем бога смерти, в руках которой — шанс на спасение. Я запомнил: «А-и-да». Я узнал тебя там, у разлома, хотя ни в одном документе мне не встретилось твоей фотографии. Когда пришло известие о крушении «Сибири», ты была второй, о чьей гибели я сожалел.       Смелость спросить приходит только сейчас, когда мы лежим в одной постели.        — По глазам.       Он как-то признался, что мертвая ледяная пустыня в глазах юной девушки — самое страшное, что ему приходилось видеть. А повидал он немало.        — А что в них видишь ты?       Дмитрий поворачивается ко мне спиной, прежде чем ответить.        — Свой конец.        — Ты… Ждешь его?        — Наверное, да.       Я следую примеру генерала — отворачиваюсь, но прижимаюсь к разделяющей нас подушке. Мне необходимо чувствовать опору, иначе… Вся моя жизнь ощущается как бесконечное падение.       А сердце все никак не разорвется.       Я не знала, кто или что я такое. В Книге Апокалипсиса было не только спасение человечества, но и мой ответ, а вместе с ним — моя свобода.       А пока…       Я не любила Дмитрия. Но с каждым днем своего вынужденного существования, с каждым притворством, с каждой ложью, чтобы усыпить бдительность и стать своей, мой голод становился все яростнее, граничил с безумием. А генерал был рядом. Был настоящим. Сильным. Надежным. Правильным.       И потому с ним было просто. Втеревшись в доверие, я без труда поняла, за какие ниточки нужно дергать.       Я не любила Дмитрия. Влечение к нему было взвешенным решением и циничным выбором.       В отличие от остальных людей в отряде, генерал почти не раздражал меня. И при этом мне казалась нелепой мысль, что я могу всерьез к нему привязаться.       Наше сближение было наименьшим злом для меня — и подходяще жестоким наказанием для него.       Мне нравилась температура его тела, достаточная, чтобы согреть меня, но не избыточная, чтобы спалить. Нравились шершавая от шрамов кожа и крошечная белесая отметина на верхней губе — хотелось провести по ней кончиком пальца, а следом — языком, ощутить, насколько она глубока, узнать, кто оставил ее и сколько времени ей потребовалось, чтобы зажить, а еще причиняет ли она все еще боль генералу.       Нравился исходящий от него аромат свежести и чистоты. Его не могли перебить даже тошнотворные запахи крови, спирта, дыма и ладана.       Нравились его глаза — штормовое море черных зрачков под коркой полупрозрачно-голубого льда радужки. Я представляла, как они расширяются и я проваливаюсь в их темноту и тепло. Как Дмитрий доверяется мне, принимает меня, а я проникаю в его кровь, наполняю собой каждую клетку тела, искажаю разум, раскрываю все потаенные желания — принадлежащие не генералу, но мужчине.       С головой окунаю в волны эйфории, а затем лишаю воли, парализую мышцы и сталкиваю в пропасть, где нет ничего, кроме вечной зимы и мрака.       Не зря я думала о том, чтобы утопить его там, в затонувших катакомбах «Сибири». Но это было бы слишком легко, несерьезно и не страшно.       Я не любила Дмитрия.       И уж точно не забыла, что он был среди них. Что сделали они по его приказу.       Генерал так и не побрился, хотя с момента его пробуждения прошла почти неделя. И это мне тоже нравилось. Меня манило провести по щетине пальцами. Я представляла, как ощущались бы колючие поцелуи на щеках, на шее, на груди и животе, на внутренней стороне бедра…       Я хотела его.       Когда я просыпаюсь посреди ночи, подушка отброшена куда-то в ноги, а мы с Дмитрием лежим на середине кровати лицом к лицу, прижимаясь тесно, ненасытно. Наши ноги переплетены. Его рука властно обнимает меня за талию, моя обвивает широкое плечо.       Во сне мы оба потянулись друг к другу, отринув субординацию, правила приличия и инстинкт самосохранения       Генерал близко. Он — море, я — всего лишь песчинка.       Я теряюсь в его крепких объятиях, ощущая исходящее от мужчины тепло каждой клеточкой тела. Руки Дмитрия дарят защиту, плавят тревоги, вырывают из вихря кошмаров, избавляют от набивших оскомину мыслей, истоки которых я и сама порой ничуть не понимаю.       Глаза болезненно пощипывает, очертания комнаты размываются в смутный образ. Я чувствую горячую влагу на ресницах.       Я задумываюсь, как давно перестала испытывать эмоции с той же силой, что нормальные люди. Когда что-то во мне надломилось, и я разучилась видеть в них всякий смысл. Как долго я была мертвой? Что случилось в день, ставший для прежней Аиды последним?       Существовала ли эта прежняя Аида?       Слишком много вопросов. Невыносимо громкие мысли. Мне становится страшно.       Я сползаю чуть ниже, прижимаюсь щекой к плечу генерала. Я чувствую его сердцебиение. Оно очень слабое, прерывистое, хаотичное. Пропускает несколько ударов, судорожно разгоняется и снова теряет ритм. Будто не может определиться, хочет ли оно жить.              Так ведь не должно быть, правда?       Я целую его — чуть выше сердца, — чувствуя губами еще один шрам. Мне хочется сосчитать их все до единого.        — Что ты делаешь?       Хрипловатый шелестящий шепот полон не удивления, но обреченности.       Он знал, что эта ночь все изменит.       Я не заметила, когда Дмитрий проснулся. Может, он вообще не спал все это время? Может, в его действиях было намного больше осознанности, чем я думала?       Вместо ощущения превосходства я испытываю пробирающую до костей тревогу.       Я вся сжимаюсь и выжидаю, теперь уже ощущая самой кожей, как он наблюдает за мной. Следит за каждым моим движением, каждым вдохом и выдохом… Однако отстраниться, отодвинуться не пытается.        — Что тебе снилось? — спрашиваю я, соскальзывая ладонью на его предплечье, бережно поглаживая пальцами шрам от укуса. Я нахожу его без труда даже в темноте. Там, в купе, я сидела на шатком стуле рядом с кроватью и смотрела на его руки так долго, что успела запомнить все до одной отметины, прежде чем решилась к ним прикоснуться.       — Тогда, в лихорадке. Скажи мне. Я должна знать.       Смог бы он подарить мне забвение? А смыть мои грехи? Я шепчу свою просьбу едва разборчиво. Я знаю, что генерал услышит. Но не надеюсь на ответ.        — Ты.       Вдох застревает горьким комом где-то посреди горла.        — Мне снишься только ты с того момента, как я встретил тебя у разлома.       Я замираю, оробев от той простоты, с какой Дмитрий признается, что думает обо мне чаще, чем следовало. Зачем? Он надеется, что ночь скроет все следы и утром мы оба не вспомним об этом разговоре? Или ранение и укус все же помутили его рассудок? Или все дело в том, что в глубоких карманах пальто вместе с книгой обнаружилась и фляга, в которой вряд ли была вода?        — Во сне ты ускользаешь от меня, — задумчиво, будто пытается разгадать неподвластную его разуму тайну, продолжает генерал. — Всегда ускользаешь. Касаюсь я тебя или нет, гоню прочь или зову к себе, бегу за тобой… Неважно. Когда я увидел тебя там, у своей постели, то подумал: это еще одно сновидение и ты так и останешься для меня бесплотными образом, неуловимым призраком и, в конце концов, исчезнешь. А я… Я очень устал, Аида.       Я знаю, Дмитрий имеет в виду вовсе не события последних дней, но целые годы борьбы.       Борьбы за человеческий мир и за собственный покой.        — Я здесь. Я не собираюсь никуда уходить. Возьми меня за руку. Хочешь?       Не знаю, что заставляет меня так сказать. Я ведь не собиралась… Не хочу давать обещаний. Нам нет смысла на что-то надеяться.       Но в этот причудливый, неправильно интимный момент мне и правда хочется ощутить его ладонь в своей. Переплести наши пальцы. Укрыть его. Уберечь. Убедить. Удержать.       Слышу хриплый смешок. Дмитрий не берет меня за руку, а лишь гладит по волосам — нежно, едва касаясь.       А может, я все придумала и нет ни моей власти, ни его чувств?       Лицо вспыхивает от картинок, что рисует воображение. У меня не получается отмахнуться от них с той же легкостью, что прежде. Он так близко… Я не могу удержаться, даже понимая всю хрупкость этого мгновения. Ласкаюсь к нему, словно несчастная, но ужасно доверчивая кошка.        — Что случилось, Аида? Почему ты не спишь?       Я судорожно вздыхаю, выныривая из водоворота лихорадочных фантазий. В них его пальцы уже проникли под мою сорочку и оглаживают грудь, а губы рисуют узоры на шее, ключицах и плечах.       К счастью, последних крох выдержки хватает, чтобы соврать.        — Мне страшно. Не могу дышать. Мне приснилось… Так много воды вокруг. И лед над головой. А я… Я не умею плавать.       Все меняется стремительно. Я под ним, и генерал нависает надо мной громадной зловещей тенью. Сердце разгоняется до предела. Я смотрю на него, дыша испуганно, часто и шумно, но продолжаю зачем-то цепляться за мощные плечи.       Мы соприкасаемся кончиками носов, однако вместо поцелуя с сухих губ срывается горестный, измученный шепот:        — Ты ведешь игру, девочка. День за днем, ночь за ночью только и делаешь, что играешь. Со всеми нами. Но со мной — с каким-то особым удовольствием. А я не понимаю правил. Зачем?       У его отца была надежда. У Дмитрия ее почти не осталось. Не для мира — для самого себя. До встречи со мной он ни разу не прикоснулся к шахматам. Как и не пришел на его могилу — я узнала это случайно, подслушав их яростную ссору с Анной.       Той ночью я вскрыла старую и, должно быть, самую больную рану, а генерал стерпел, не проронив ни слова.       Я видела, в последующие вечера Грег, и Лестер, и Кира, звали его сыграть. Дмитрий всем отвечал отказом. Я делала вид, что не замечаю, как при этом он ищет взглядом меня, притаившуюся в кресле у камина. Я получила свои ответы — и потеряла всякий интерес.       Теперь шахматы казались мне глупой детской забавой.        — Я не знаю. Надо же на ком-то срывать…        — …Злость?        — Ее отсутствие.       Я не могу отделаться от разъедающей внутренности тоски, с каждым днем обретающей надо мной все большую власть. Она точит меня изнутри, вгрызается в сердце, перекручивает вены, нашептывает слова на языке, что не похож ни на один из человеческих. Я не знаю, как совладать с ней.       Иногда меня тянет поддаться. Вслушаться в ее зов. Уйти в никуда.       Я не принадлежу людям. Я не принадлежу бессмертным. Я не принадлежу самой себе. Меня рвет на части от чьих-то чужих противоречивых желаний, от металлического обруча, сдавливающего грудь, от стеклянной стены, дающей осознавать, но не чувствовать, и от того, что я ни в чем не вижу смысла, день за днем открывая глаза и видя этот мир в оттенках серого. Я больше не различаю цветов.       У меня пустота на месте души и это изводит и изматывает, а иногда и вовсе повергает в отчаяние.        — Ты не знаешь меня, генерал. Ты ничего не знаешь.        — Так расскажи мне. Я мог бы помочь.        — Нет.       Я не доверяю ему? Или хочу уберечь от опасности, с которой, я знаю, он не справится?       С которой могу не справиться я.       Дмитрий все еще надо мной. Я тянусь к нему, кладу ладонь на грудь, провожу пальцами до живота. Внутри скручивается тугой горячий узел, когда я ощущаю твердость его пресса и дорожку волос, ведущую вниз. Но мысли текут совсем в ином направлении.       Я ловлю себя на желании вскрыть его грудную клетку, вытащить сердце и рассмотреть его под ослепительно-ярким светом неоновой лампы. Сколько шрамов я увижу? Как много оно в принципе способно выдержать?       Не играй со мной, Аида. Я давно не мальчик.       Кто-нибудь… Уже разбивал его?       Кто стал первой потерей?       Кто оставил шрам, зажить которому не суждено никогда?       Я редко испытываю интерес к чему-то, помимо книги, но в этот момент…       Во мне ненадолго пробуждается что-то живое. Я смотрю на него иначе. Я кое-что вспоминаю.       — У тебя глаза цвета неба. Я и забыла, каким высоким и ясным оно бывает.       Я растеряна своей внезапной откровенностью не меньше, чем Дмитрий.        — Что ты видишь, когда смотришь наверх? — спрашивает он. — Какого цвета твое небо?       Его волнение оседает на моей коже холодом остывшего пепла.        — У меня больше нет неба. У меня нет ничего в этой жизни.       Ему хочется обнять меня — я замечаю это по дрогнувшим рукам, — но генерал сдерживается, как всегда сдерживается, расставляет их чуть дальше от моих плеч, чуть сильнее упирается ладонями в матрас. Его выдержка — еще одна трещина в промерзшей земле между нами.       Его колени — по обе стороны от моих бедер. Я в ловушке. Сантиметры между нами натягиваются, искрят. Дмитрий хочет того же, что и я, но для него все серьезно и цена ошибки непростительно высока.       Он видел наше сближение, но не хотел спешить. Ему было важно все сделать правильно.       И эта его черта мне тоже нравилась.       А потом случилась та роковая встреча под дождем и ночь в одной постели.       Я стояла посреди комнаты, низко опустив голову и комкая подол насквозь промокшей ночной сорочки. Вода стекала с волос. Я дрожала от холода и разочарования, а еще от злости на себя.       Ведь я действительно хотела, чтобы он остался.       И надеялась, что это решение будет продиктовано отнюдь не чувством долга и не ответственностью командира отряда за свою подопечную.       Стук закрывшейся двери, звук шагов и осознание того, что Дмитрий уже далеко, вызывало тревогу. Нет, я бы не стала его останавливать: этого бы не пережила моя гордость.       Но события последних дней по-настоящему выбили меня из колеи. Я чувствовала себя уставшей, разбитой и, кажется, простуженной. Приступ паники схлынул, забрав с собой остатки сил. Мне уже не было дела до угрожающей кровавой надписи на двери и того, кто ее сделал. Хотелось лечь, закрыть глаза и провалиться в спасительную темноту.       Генерал вернулся за секунду до того, как мои колени беспомощно коснулись бы пола. Он замер в проходе и долго смотрел на меня. Море в потемневших глазах волновалось, почти штормило. Он заметил, что я так и не сдвинулась с места, а мои губы дрогнули в виноватой улыбке, и понял, что я ждала.       Он подошел совсем близко, ни на миг не отрывая взгляда. Я же овладела собой, будто его появление придало мне сил, и теперь наблюдала за ним с любопытством и вызовом.       Чего ты хочешь на самом деле, генерал? Что будешь делать дальше?       Я ни за что бы не призналась, что снова тону. Дмитрий все понял без слов.       Во мне не хватало страниц — как в книге, которая сулила всему живому то ли спасение, то ли гибель.       Но, похоже, генерал вообще ничего не боялся.       Сколько потерь нужно перенести простому смертному, сколько боли стерпеть, сколько ужасов увидеть, чтобы напрочь лишиться страха?       Часть меня жаждет это узнать.       Разум раздраженно приказывает ей заткнуться.       А может, причина его безрассудства кроется в алкоголе?       Меня передергивает. С чего вдруг мне думать о нем хорошо? С чего мне вообще о нем думать, кроме как о своей добыче? О том, кто утолит мой звериный голод и восполнит недостаток тепла и физической близости?       Мне не по себе, но я все еще верю, что смогу это преодолеть, смогу его переиграть.       Я наблюдаю за Дмитрием. Зверь внутри меня облизывается и скалится, обнажая клыки голодного хищника. На моих губах застывает сдержанная, чуть застенчивая улыбка, а щеки слегка краснеют. Я знаю, ему понравится.       Он увидит в этом несмелые проявления жизни.       Но есть еще кое-что, почему генерал так упрямо держит меня на расстоянии. Не смеет прикоснуться.        — А если я обращусь? Если мое заражение — вопрос времени? Может, у меня и больше сил, чем у других, но рано или поздно резервы организма закончатся.       В его голосе звучит неподдельная мука, а мне хочется рассмеяться.        — Почему ты не боишься быть так близко ко мне? Что если моя кровь отравлена, разум помутился, а я — уже не тот, что прежде? Если убью тебя прямо сейчас, в этой постели? Растерзаю когтями плоть, достану и разорву внутренности на куски, обглодаю кости…       Я касаюсь пальцами его губ, вынуждая замолчать.        — Я боюсь многого, но не тебя, генерал.        — Глупая.       Я вздрагиваю, чувствуя, как его горячее дыхание обволакивает мою руку. Мне хорошо. Я хочу раствориться, расплавиться в этом тепле.        — То отродье у раскола меня не тронуло. Помнишь? Как знать, может, у меня с ними больше общего, чем с людьми? Обращайся, Дмитрий. И мы проверим.       Генерал хмурится, осуждающе качает головой.        — Беру свои слова назад. Ты не глупая, ты сумасшедшая, Аида.       Хотелось бы мне заразить своим безумием тебя, генерал.       Я кладу ладонь ему на щеку, царапаюсь о щетину, обвожу кончиком пальца бледно-розовый контур губ. Он перестает дышать. Теперь в этом жесте нет необходимости — я не прошу его замолчать, я делаю то, что мне нравится, то, что мне хочется, и генерал прекрасно это понимает.       Он дает себе совсем немного свободы: тянется рукой к моим волосам и заправляет прядь мне за ухо. Отросшая челка вечно падает на глаза.        — Хочу тебя видеть, — шепчет Дмитрий.       Три простых слова ощущаются на пальцах осторожными поцелуями. Внизу живота тянет сладко и горячо.        — Смотри, — еле слышно выдыхаю я.       На меня, только на меня. Пусть исчезнут все, и в твоих глазах, в руках, в голове останусь лишь я. Мне это нужно. Мне нужен ты.       Я хочу быть особенной для него.       Бретелька ночной сорочки спускается с плеча все ниже, обнажая верх груди. Дмитрий проводит пальцами по плечу и ключицам, очерчивает полукруглый кружевной край. Мне щекотно, но совсем не до смеха. Кожа вспыхивает под его несмелыми касаниями, и я судорожно вздыхаю, слегка приоткрыв губы.       Я вижу искры, из которых вот-вот вспыхнет пламя, и мне хочется сгореть в нем и ощущениях от его прикосновений, от его близости. Но генерал все медлит.       И я его понимаю.       Он не пытается меня дразнить. Сомнения и страхи все еще выше эгоистичного желания обладать. Он не решается перейти черту, думая, что все изменится, и запутается, и в конечном итоге неизбежно оборвется. В нынешнем мире не может быть иначе.       Я слегка раздвигаю ноги, потираюсь бедром о его колено. Выгибаю спину, сама прижимаюсь к его ладони на моей груди. Рука спускается к низу живота и соскальзывает вправо. Задирает тонкую шелковую ткань, гладит меня по бедру. Замирает, коснувшись резинки нижнего белья.       Он смотрит мне в глаза, только в глаза.       Пальцы нащупывают прохладный металл. Я улыбаюсь призывно и ласково. Его лицо совсем близко.       Моя улыбка обращается в оскал. В лоб Дмитрия упирается дуло пистолета. На этот раз — точно заряженного. Я проверяла.        — Стащила из ваших запасов. Отряд был занят переездом, ты валялся в бреду и смотрел кислотные сны, а за мной некому было следить. Теряешь хватку, генерал.       Дмитрий молчит. С лица сходят краски. Искры гаснут, взгляд теряет фокус и всякое выражение. Словами я причинила ему больше боли, чем могла бы пулей.       Это неважно. Неважно. Неважно…       Но мои зубы стиснуты до скрипа, а сердце частит как сумасшедшее. Что, если те голоса и правда прикажут мне убить его?       — Я уже выстрелила в тебя один раз. Твое счастье, что в нем не было пуль. Думаешь, у меня дрогнет рука во второй? Дай мне малейший повод, генерал. Не представляешь, как давно я об этом мечтаю…       Вопреки угрозе, моя хватка на несколько секунд слабеет, когда он делает это. Дает мне повод. Наклоняется, еще сильнее вжимаясь лбом в смертоносное оружие.        — Уверен, ты способна на все, — доверительно шепчет Дмитрий. — Стреляй же, девочка. Стреляй, прошу…       От улыбки генерала меня пробирает дрожь. Она ледяная, жуткая, ломаная, один уголок рта поднят, другой опущен, словно его вот-вот разобьет инсульт. Так улыбаются те, кто не хочет жить.       Я упрямо сжимаю пистолет, но пальцы соскальзывают с курка. Я отвожу его — и отвожу глаза.       Кажется, теперь мы и правда квиты.       В ушах шумит и кружится голова. А затем случается нечто странное, неправильное, неловкое вдвойне — после того, как я, по сути, заманила генерала к себе в постель и едва не пристрелила. Я приподнимаюсь, Дмитрий не успевает отстраниться, и наши тела соприкасаются, вроде бы случайно, вроде бы на мгновение, но его оказывается достаточно, чтобы я смогла ощутить то, что сделала с ним наша неслучившаяся близость.       Смешно, что выдержка изменяет ему именно сейчас. Потемневшее лицо искажается гневом, но моя выходка здесь совсем ни при чем.       Как обычно, он взваливает всю ответственность на свои плечи и не прощает себе ни единой слабости.       Генерал срывает одеяло, садится на край кровати спиной ко мне, упирается руками в колени, устало трет лицо. Между нами повисает тишина — вязкая, тягостная. Она забивает легкие и травит хуже никотина.       Я прячу пистолет обратно в тайник — в узкую расщелину между матрасом и каркасом кровати. Дмитрий встает и пугающе нетвердой походкой приближается к окну. Всматривается в ночной мрак, выстукивает пальцами по узкому подоконнику незнакомый мне мотив.       Я сажусь на смятой постели, опираясь спиной на высокое резное изголовье. Мне становится не по себе. Сейчас генерал торопливо оденется и уйдет, хлопнув дверью. Впившийся в кожу каменный крест — на стене в душевой — ощущался вполовину не так мучительно.       «Люди так похожи на нас. Жалкие подделки… Вот только мы или вы?»       С Каином было интересно разговаривать, но холодно соприкасаться. Не спасал даже горячий душ, нечеловечески сильные, собственнические движения, бешеное, на разрыв, биение сердца, багровые отметины на моей коже от его губ и рук и удовольствие, пронзающее меня насквозь волнами электрического тока. Его пальцы, расстегивающие крючки, застежки и завязки на моем белье, его глаза, изучающие мое обнаженное тело, его губы на губах, на груди, на животе и между ног — все было пропитано не чувствами и желанием жить, а любопытством исследователя и его собственной меланхолией.       Но мне это нравилось. Как бы далеко мы ни зашли, как бы жадно ни утоляли свой интерес, сколько бы границ дозволенного ни пересекли и норм морали ни нарушили, между нами все оставалось простым и понятным. Наша связь была ненастоящей, но в ней я хотя бы могла не притворяться.       Пелена туч настолько плотная, что не видно ни звезд, ни разбитой Луны. Дождь барабанит по стеклам все громче, стекает уже не каплями, но ручейками, сливающимися в поток. Набрать еще немного силы — и он снесет все на своем пути.       Совсем как я.       Станет ли генерал первым, на кого обрушится мой гнев, или я оставлю его напоследок как самую непростую мишень?       Он так и не уходит. Я встаю у него за спиной и крепко обвиваю торс руками поверх влажных от крови бинтов.       Мир размыт и стерт стеной бесконечного дождя. Время остановилось. Мы потеряны — в хаосе, в боли и друг в друге.        — Ты так ничего и не вспомнила? — не поворачивая головы, но без малейшей враждебности в голосе интересуется Дмитрий.        — А надо ли вспоминать? Мне не за что держаться, Дмитрий. Все, к кому я испытывала привязанность и тепло, мертвы. Все, что мне было дорого, обратилось в прах. Осталась лишь эта книга. И я совсем не уверена, что мне понравятся ответы, которые я из нее получу.       Генерал накрывает мои руки своими. Я вздрагиваю, почувствовав, как его пальцы скользят внутрь, к запястью, и замирают, найдя шрам.        — Что, если я сама — давно не человек? И для меня, как для отродий, уже нет пути назад?       Дмитрий оборачивается ко мне, обнимает ладонью за шею, поглаживает по щеке.        — Ты не бессмертная, — твердо отвечает он. — И не отродье.        — И почему же?        — Потому что я так решил.       Он думает, что еще держит что-то под контролем. Так не будет, потому что я не хочу. Наверное, для такого, как он, это непростительно наивно. Наверное, я должна над ним посмеяться…       А мне почему-то очень его жаль.       Я смотрю на генерала, широко распахнув глаза, — и послушно приоткрываю губы, ощутив первое несмелое прикосновение. Я не знала, что можно целовать так нежно. Не знала, что можно отдавать, не требуя ничего взамен.       Постель остается пустой. Жесткий ворс ковра щекочет спину. Из разбитого окна на нас летят капли дождя… Чтобы, шипя, испариться с моей раскаленной кожи.       С ним все иначе. Восхищение в его взгляде кружит голову, понимание, как сильно он желает того же, желает меня, пьянит быстрее любого алкоголя.       Он укрывает меня собственным телом, сам заботится обо всем и ведет за собой, уверенный в каждом движении, касании, ласке, поцелуе.       Но вместе с тем генерал смотрит мне в глаза, трепетно следит за моей реакцией, готовый замедлиться в любую минуту.       «Доверься мне», — молчаливо просит он. — «Я не сделаю больно».       И я его впускаю.       Он нетороплив. Ему важно знать мои желания, мои границы, мои страхи, мои чувства.       Чувства, которых нет.       Он замечает возникшую между нами неловкость и замирает, глядя вопросительно, с тревогой. Нет, он не первый ни в этой жизни, ни в прошлой, но я все не могу забыть его улыбку. Дмитрий ждал того выстрела.       Ему уже давно не нужно спасение. Для него наша близость не имеет ничего общего с игрой.       Готова ли я продолжать свою?       Мысли исчезают. Надо мной смыкается море. Его глубокая, пронзительная синева ослепляет меня до слез.       Конечно, забыв себя, генерал прежде подумает обо мне. Но я давно мертва, а значит, последствий не случится. Я прошу Дмитрия остаться, сжимаюсь вокруг него, подаюсь навстречу, приближая к краю, и шумно вздыхаю, когда его наслаждение отдается эхом во мне. Оно минует тело, но затрагивает что-то в душе. На несколько коротких, но важных мгновений заполняет ее пустоту.       Мне приятно видеть генерала таким — расслабленным, уязвимым, домашним. Искорки в его глазах мерцают теплом и покоем, а еще благодарностью, которой мне не понять.       Но сегодня, сейчас, я не причиню ему вреда.       После Дмитрий берет меня на руки и относит в постель. Стоит эйфории схлынуть, и его взгляд затуманивается отрешенностью и затаенной печалью.       Он жалеет? Злится? Чувствует себя виноватым?       Но, какие бы демоны ни терзали его внутри, генерал ложится рядом и берет меня за руку. До смешного невинный жест после всего, что случилось между нами этой ночью. Я переплетаю наши пальцы, кладу голову ему на плечо и засыпаю крепко, без снов.       — Мне не уйти от тебя, А-и-да. Ты уже давно у меня внутри. Вот здесь.       Ведомая его рукой, я касаюсь пальцами грудной клетки — там, где прячется сердце. Сердце, которое почти не бьется.        — Никогда не любила военных. Не понимаю, как можно добровольно запереть себя в казарме, словно в тюрьме. Не говоря уже о том, чтобы вечно подчиняться…        — Я бы пристрелил тебя не раздумывая, если бы не Анна и Каин. Ненавижу сюрпризы.       Его руки пахнут порохом. Мои волосы — книжной пылью.       Мы оба уже не сможем жить так, как прежде.       Мы привыкли биться. Выживать. Искать ответы. Нам не найдется места в нормальном мире под ярко-голубым спокойным небом.        — Ты погибнешь. Подставишься под удар за кого-нибудь из своих. Скорее всего, за Анну или Киру.        — Ты исчезнешь. Внезапно и бесследно — так же, как появилась.       Генерал не бросит отряд. Не оставит младшую сестру. Не предаст «Адам», не подведет Донован. Но я вижу, как стекленеет его взгляд, когда он смотрит в небо. Он все ближе к черте, за которой его жду я. Я маню его в лабиринт из льда и темноты, но мне самой эти шаги отчего-то даются с трудом.        — Почему ты не ешь? Тебе нужны силы.        — Мне не хочется. Не могу отделаться от ощущения, что это тело — больше не мое. Я управляю им, но не чувствую.       Этого я не говорила даже Каину.       За подобное признание генерал обязан не раздумывая приставить дуло пистолета к моему виску и выстрелить. Однако оружие так и остается висеть в кобуре на крючке у двери. Он изучает мое лицо встревоженным взглядом, гладит по впалой щеке, проводит пальцем по сухим, обветренным губам. Я прикрываю глаза и следую за его ладонью и разливающимся в груди теплом.        — Какой чай ты любишь?        — С облепихой, имбирем и апельсином.       Я говорю наугад, нарочно выбирая тот, что уже наверняка не найти, и вскоре напрочь забываю о нашем разговоре.       Но генерал запоминает мои слова. Он добавляет в чай немного меда, чтобы смягчить терпкость цитруса и остроту имбиря.       Я обхватываю замерзшими пальцами не кружку, но руку, протягивающую мне напиток. Дмитрий целует меня в лоб и просит не обжечься.        — Я отказался.        — О чем ты?        — Когда он предложил мне сыграть в шахматы… В нашу последнюю встречу. Я отказался.       Что-то надломилось в нем после той ночи в подземелье монастыря в Роткове.       А может, после того, как появилась я?       Я так и не узнала, почему генерал Ллойд говорил обо мне в каждом разговоре с сыном. Почему не разрешал пить растворимый кофе, а приносил натуральный из своего кабинета в маленькой чашке из тонкого белоснежного фарфора. Почему позволял отсыпаться на диване у себя в кабинете после очередной бессонной ночи за книгой. Почему обучил игре в шахматы.       Но, может, именно по этой причине в глазах Дмитрия я стала нитью, связывающей его с прежней жизнью, с привычным, человеческим, миром, с прошлым, в котором он не знал настолько лютого холода и беспросветного одиночества.       Я отдаю Дмитрию цепочку с жетоном его отца… И ключом от шкатулки с шахматами, навсегда оставшейся там, в разломе.       Он гордился тобой.        — Я знаю. Это были его последние слова.       Истерзанное сердце генерала уже никогда не будет биться ровно. Подробные, пестрящие терминами, схемами и рисунками статьи в медицинском словаре успокаивают меня, сообщая, что разновидностей аритмии много, и далеко не все из них опасны для жизни.       И все же у меня перехватывает дыхание, кожа покрывается испариной, перед глазами все плывет и краснеет, а в животе нарастает огненный вихрь. Я не сразу понимаю, что это — гнев.       Никто не сможет отнять его у меня. Сердце Дмитрия не в его груди, но в моих руках. И умрет он лишь тогда, когда я сожму пальцы.       Я действительно верю, что смогу держать все под контролем.        — Неважно, где ты была три года и почему ничего не помнишь. Ты ведь пришла за мной, не так ли? Не отвечай. Я ждал тебя, А-и-да. Так долго ждал…       Он немного пьян. Я забираюсь к нему на колени и так же долго целую в губы, слизывая с них прохладные и терпкие капли виски.       Согласно древнегреческой мифологии, Аид был богом смерти и властвовал в подземном мире, оберегая покой мертвых.       Генерал тянется ко мне доверчиво и слепо, и я раскрываю свои объятия, принимаю его всего. С незаживающими ранами, с хронической бессонницей, с отчаянием, гневом, криком, горем и болью. Зарываюсь руками в волосы, опутываю ногами торс, проникаю внутрь, обращаюсь в воздух, которым он дышит. Оплетаюсь вокруг него паутиной. Прижимаюсь теснее, стремясь проникнуть под кожу. Впитаться в него. Стать с ним одним целым.       Я хочу, чтобы со мной он забылся.       Я стану его убежищем. Окружу тишиной, позволю мирно уснуть у меня на руках. Я буду той, кто примет, той, кто не усомнится.       Если ему нужно бороться, если так важно закончить партию, что проиграл отец, я дам время. Я дождусь.       Если он так любит алкоголь — я стану кубиком льда в бокале с виски, буду вездесуща.       Я заберу его у всех, я сделаю Дмитрия только своим.       Я окутаю его так, что он не сможет без меня жить.       И тогда генерал пропадет во мне, и больше никто никогда не сможет его найти.       Однажды он сам попросит меня об этом.       Он спасает мне жизнь — я дарую ему смерть.       У меня нет ничего в этом мире. Но, каким бы тихим ни был шепот Дмитрия, я всегда его услышу.       Он позовет меня, и я заберу его с собой.       Мы просто исчезнем, и снег заметет наши следы.       А пока…       Нас ждут дождливая весна, отцветающая камелия, полуразрушенный Оксфорд, бунт Пилеона, новый штамм вируса, разгневанная очередным потерянным городом Донован.       И надпись на моей двери, которую ночью покрыли еще одним слоем чьей-то крови.       Я сажусь за стол, поджав под себя ноги, открываю Книгу, пролистываю блокнот до чистой страницы, согреваю дыханием чернила в ручке. Дмитрий крепко шнурует ботинки, набрасывает на плечи высохшее пальто и с оглушительным щелчком снимает оружие с предохранителя. А затем целует меня в затылок, зажмурившись, словно любовь ко мне причиняет ему больше боли, чем затушенная в пальцах самокрутка.       Но вместо того, чтобы уйти, он встает за моей спиной верным псом. Вскидывает руку. Целится.       Небо чернеет. На нас движется многотысячная армия отродий.