birds of a feather

Первое, Сонхун спит с Чонвоном. Второе, он рассказывает об этом Джею. Ему нужно было кому-то рассказать. Ему нужно было сказать хоть кому-нибудь, чтобы облегчить зуд под кожей, от которого ему хотелось содрать её, настолько чувствительную даже к своим собственным прикосновениям, что он не может усидеть на месте. Ему нужно что-то сделать. Ему нужно кому-то сказать. И он говорит Джею. Первой реакцией было раздражение, вполне объяснимое. Все знают о Джее, точнее о Джее с Чонвоном, и о том, что чувства Джея к Чонвону не совпадают с чувствами Чонвона к Джею. Эта новость достаточно стара, но именно так Сонхун и оказался в его постели. Или же это было потому, что Чонвон попросил, и Сонхун не сказал «нет», и ему не нужно было беспокоиться о том, что Джей подумает о том, что его лучший друг спит с его… Ну, Сонхун точно не знает, кем они друг другу приходятся. Он просто знает, что не хотел бы ничего подобного для себя, потому что это, вероятно, сломало бы его. И Чонвон с Джеем были одной из причин, по которой для Сонхуна понятие любви было довольно скептично. По крайней мере, только для него. — Просто… Почему он? — Спрашивает Джей. Он звучит совершенно беспристрастно, и Сонхун понятия не имеет, как это ему удается. Будь Сонхун на его месте, он бы кипел от ревности. Он не знает никого ревнивее себя, за исключением, может быть, Хисына, ещё большего ревнивца. Старший верит в настоящую любовь, в истинных возлюбленных, так что это понятно. — Он предложил, — говорит Сонхун. Если бы он был круче, то небрежно пожал бы плечами, будто на самом деле это не имело для него такого уж большого значения. Джей, вероятно, думает, что это не так, поскольку это не первый, не второй и даже не третий раз, когда он становится свидетелем необъяснимого, неизбежного беспокойства Сонхуна после спонтанного секса. Может быть, именно поэтому Сонхун не может притворяться перед ним отстраненным. Джей слишком много знает. Он выжидающе смотрит на Сонхуна еще несколько секунд, словно ожидая продолжения истории. Затем фыркает. — Ты трахаешься со всеми подряд, да? — говорит он. Это правда. Сонхун никогда всерьез не думал о том, чтобы кому-то отказать. Чонвон посмотрел на Сонхуна своими большими глазами, схватил его за рубашку и что-то прошептал. Он был немного навеселе. Его дыхание было сладким, и Сонхуну было очень легко возжелать его в ответ. В тот момент в мире существовали только они. Они с Чонвоном были знакомы достаточно долгое время, это и заставило Сонхуна так быстро потерять бдительность. Не то чтобы он испытывал к Чонвону чувства, выходящие за рамки дружбы или нежности, и, может быть, даже чуть-чуть похоти. Точно не такие, как Джей, и это единственное, что действительно имело значение. Но Чонвон, должно быть, заметил, как взгляд Сонхуна задержался на его улыбке, каким слабым он становился всякий раз, когда Чонвон обижался на него, как тепло скручивалось у него в животе, когда Чонвон глядел на него своими кошачьими глазами. Чонвон нуждался, а Сонхун был готов, и это просто… Это просто случилось. Сонхун не сказал «нет», и они переспали, а наутро Сонхун больше не чувствовал того жара, который чувствовал тем вечером. Просто опустил ситуацию. — Наверное, да, — говорит Сонхун, и Джей хмурится, будто это не тот ответ, который он ждал, хотя именно он был тем, кто начал этот разговор. Это вызывает неприятное покалывание в животе у Сонхуна — они просто шутят, Джей не должен воспринимать это всерьез. Сонхун — шлюха. Самопровозглашенная. Он спит со всеми подряд, а потом начинает беспокоиться из-за этого. Это обычное дело, и Джей, как правило, обычно помогает Сонхуну почувствовать себя лучше после всего случившегося. — Просто… Я думал, у тебя что-то, — начинает Джей. Сонхун хмурится. Он не понимает. Джей неловко откашливается, и когда Сонхун по-прежнему ничего не говорит, он заговаривает снова. — Ну, знаешь… С Хисын-хеном. Говорят, что Ли Хисын однолюб, однако то, что происходит между ним и Сонхуном, никак нельзя назвать отношениями, поэтому нет ничего странного в том, что Хисын сейчас ни с кем не встречается. Он даже говорил Сонхуну, что не спал ни с кем с тех пор, как расстался со своим парнем, что имеет смысл, потому что он был подавлен в течение нескольких месяцев после расставания. Хисын не любит говорить об этом, поэтому его не спрашивают, а Сонхун думает, что было бы странно дня него знать слишком много, в любом случае, потому что Хисын всегда был, как говорит Сону, пугающе скрытным человеком. Они даже не целовались. Может быть, со стороны Сонхуна и слишком самонадеянно думать, что Хисын хотел бы поцеловать его, но он уверен, что они движутся в этом направлении. Он научился четко определять, когда люди хотят его, и он уверен, что Хисын хочет. Вот почему в последнее время он так по-особому относится к Сонхуну. Хисын объявляет о своем присутствии громким вздохом и бросает свою сумку на стол Сонхуна. Тот слегка вздрагивает. Он даже не заметил, как Хисын подошел сзади, хотя и убавил громкость в наушниках до минимума. Хисын садится на стул напротив Сонхуна, замечая его удивленное выражение лица. — Я не напугал тебя, надеюсь? — спрашивает он, и достает свой ноутбук из сумки с еще одним протяжным вздохом. Он смотрит на Сонхуна с нежностью, в уголках темно-карих глаз плещется доброта. Пальцы Сонхуна подергиваются на клавиатуре. Он не привык к такому взгляду Хисына, такому, каким Чонвон смотрел на него на выходных, прежде чем запустить руку ему штаны. Сонхуну интересно, знает ли об этом Хисын. Не все ли ему равно, и что бы это значило, если бы ему и вправду было до этого дело. Сонхун отводит взгляд и ковыряет заусенец на большом пальце. Ему нужно смазать кутикулу маслом или попробовать новый крем для рук, который порекомендовал ему Сону. — Вовсе нет, — говорит он. Одной вещью, которой стоит бояться, стало меньше, решает он. В любом случае, их распорядок таков: каждый понедельник и среду, после того как Хисын заканчивает занятия по доступу и равноправию в музыкальном образовании, он встречается с Сонхуном за их столом в библиотеке, и они занимаются вместе, пока у Сонхуна ближе к вечеру не начинаются пары по развитию моторного восприятия. Обычно эти два часа, которые они проводят вместе, они проводят в полной тишине. Сонхун не чувствует, что ему нужно что-то говорить, как это происходит с другими людьми, потому что он знает, что Хисын всегда вернется в следующий раз и, вероятно, проведет половину выходных в квартире Сонхуна и Чонсона. Однако сегодня, проведя вместе всего пятнадцать минут, Хисын начинает ерзать. Сонхун снимает наушники, по-прежнему сохраняя тишину, а Хисын закрывает свой ноутбук. — Пообедаем вместе? — говорит он. — Я угощаю. Он тянется через стол к руке Сонхуна, лежащей рядом с ноутбуком. Касается пальцами его костяшек. Они никогда не ходили куда-то вместе, рядом всегда были Джейк или Джей, или сразу оба, иногда даже все семеро. Никогда не было «Хисына и Сонхуна». — Давай, — говорит Сонхун и думает, что его голос должен звучать хотя бы немного круто, чего никогда не получалось в присутствии Джея. Но улыбка Хисына, похожая на сердце, заставляет его чувствовать себя крутым. Во время их первого поцелуя Сонхун кусает Хисына. Он почувствовал вкус меди, прежде чем услышал резкий вдох старшего. Все происходило как в тумане, все было приглушено, он чувствовал только мягкость губ Хисына и его крепкую хватку на своей талии. — Ай, — Хисын шипит и отстраняется. Рот покраснел, собственная кровь размазалась по губам. Его рука все ещё обжигает кожу Сонхуна в том месте, где он касается. Он поднимает другую руку и вытирает рот уголком рукава. Это немного неприлично. Так и есть, но Сонхун не может отвести взгляд. Он хочет, чтобы губы Хисына снова были на его, хочет, чтобы Хисын снова прикоснулся к нему. — Я тебя поранил, — шепчет Сонхун. Его руки сжимают ворот рубашки Хисына. Хисын не отстраняется, все еще прижимая Сонхуна к стене в их кабинете. Его бедро зажато между ног Сонхуна. — Да нет, — говорит Хисын, облизывает губы. — Было приятно. Он касается лица младшего, проводит большим пальцем по щеке, по родинке на переносице. Затем приподнимает губу Сонхуна и прижимает подушечку большого пальца к острому кончику клыка. — Ты как вампир, — говорит он. — Клыки. Спишь весь день. Нереально красив. Он наклоняется, пока его губы не оказываются на расстоянии вздоха. — Самый прекрасный человек, которого я когда-либо видел, — говорит он. Сонхун дрожит. Никто никогда раньше не называл его прекрасным. Красивым, горячим и симпатичным, но никогда — прекрасным. Хисын смотрит на него так, будто он невероятен. То, как он целует его, то, как он держит Сонхуна за подбородок и восхищается им, словно он какой-то бог- На губе Хисына вновь проступает капелька крови. Сонхун наклоняется и быстро слизывает ее. Хисын не начинает встречаться ни с кем другим, даже когда поцелуи перерастают в ласки, даже когда он отправляется на вечеринку на выходных и несколько девушек дают ему свои номера телефонов. Он даже не сохраняет их. Он приходит домой один и вместо этого пишет Сонхуну «доброе утро», а потом они вместе занимаются после обеда, и Сонхун пропускает занятия, чтобы сходить с Хисыном на ужин. Я думал, у тебя есть что-то, — сказал Джей. — С Хисын-Хеном. Но это неправда. Если бы это было так, Сонхун бы волновался из-за этого по умолчанию. Это не так. Он совсем не волнуется из-за этого, ни из-за учебных свиданий, ни из-за обедов, ни из-за поцелуев, ни из-за сообщений с пожеланиями доброго утра. Это просто то, что происходит сейчас, и это нравится Сонхуну. Очень. Слишком жарко для одежды. Должно быть, именно поэтому Хисын так хочет стянуть с Сонхуна его рубашку. — Ты так стесняешься, — говорит он, осторожно расстегивая рубашку Сонхуна. Расстегивает пуговицу за пуговицей, делая это так старательно, что Сонхун, сходящий с ума от того, как сильно он этого хочет и как отчаянно пытается подавить свое желание, сжимает губы, чтобы не начать умолять его двигаться быстрее. — И с таким телом, как у тебя? Большинство людей захотели бы похвастаться. Хисын еще не прикасался к нему. Костяшки его пальцев совсем слегка касаются груди Сонхуна, спускаются по животу, когда он снимает рубашку. Несмотря на это, Сонхуна трясет. Он дрожит от кончиков пальцев до колен, и Хисын, должно быть, чувствует это, потому что после того, как он снимает рубашку с плеч Сонхуна, он обхватывает его лицо обеими руками. — Ты ведь покажешь мне? — спрашивает он. — Только мне? — и Сонхун кивает. Он снимает с Сонхуна всю одежду, не прикасаясь к своей. От кондиционера кожа Сонхуна покрывается мурашками, и он борется с желанием скрестить руки на груди. На секунду он задумывается, не раздеться ли Хисыну вообще, но ему слишком жарко. Вместо этого Хисын отвлекается на член Сонхуна, пока тот не касается его плеча, и старший тихо чертыхается себе под нос. Он без малейшего колебания сбрасывает с себя одежду, а затем толкает Сонхуна на свою небрежно застеленную постель, не медля ни секунды. Сонхуну хочется, чтобы простыни под ним были мягче, когда старший забирается на него сверху, но затем Хисын прижимается к его груди, оставляя мягкую влажность своих губ на чужой ключице. Его бедра оказываются у паха Сонхуна, заставляя его резко вдохнуть. Он сжимает в кулаке волосы Хисына и запечатлевает в памяти его судорожный вздох. — Покажи мне, — выдыхает Хисын. Его губы обхватывают сосок Сонхуна, а рука ложится на его пресс. Он прижимается своей эрекцией к бедру младшего, размеренно, возбуждающе двигая бедрами, что заставляет Сонхуна запрокинуть голову, и его стон приглушается подушкой Хисына. Она пахнет им, сахарной ватой и летом. Он делал это раньше, с разными людьми — не так уж много, как ему кажется, и по разным причинам. Но он чувствует себя девственником, когда Хисын вводит в него первый палец, затем второй, а потом третий. Он нежен и ненавязчив, мягко раздвигает ноги Сонхуна и устраивается между ними. Он не целует Сонхуна до тех пор, пока не приходит время войти в него, одной рукой поглаживая свой член, а другой касаясь губ Сонхуна. — Да, — шепчет Сонхун, и Хисын глубоко выдыхает, лаская щеку Сонхуна, закрывая глаза и вздрагивая, когда головка его члена исчезает за краем тугой дырочки. Сонхун чувствует давление и наполненность, но, к счастью, никакой боли. Он слышит неровное дыхание Хисына, тихий стон, когда Сонхун непроизвольно сжимается, хлюпанье смазки, когда Хисын входит полностью. Пот стекает по ложбинке на спине Сонхуна, он весь липкий, простыни липнут к спине, когда его тело сотрясается от того, с какой силой Хисын двигает бедрами, создавая ритм, от которого перед глазами Сонхуна вспыхивают звезды. Его ногти впиваются в плечи Хисына. Он чувствует, как мышцы старшего перекатываются под кожей при каждом его толчке, все тело старшего отзывается на удовольствие, которое дарит ему Сонхун. — Обними меня, — говорит Сонхун, — Пожалуйста, обними меня, — и Хисын слушается, подхватывая Сонхуна на руки, когда тот приподнимается, садится на корточки и позволяет Сонхуну устроиться у него на коленях. В новой позе член Хисына входит глубже. Сонхун хнычет. — Я держу тебя, — бормочет Хисен. Сонхун жмурит глаза и впивается ногтями в спину Хисына, а тот целует его в висок. Он прижимает ладонь к пояснице Сонхуна, кончики его пальцев скользят по складке, на коже выступают капельки пота. Грязно. Сонхун хочет большего. Он прижимает Хисына к себе так близко, что вот-вот проберется ему под кожу. Другая рука Хисына скользит по бедру, побуждая младшего двигаться. Направляя его. — Держу тебя, — говорит он, и Сонхун приподнимается на коленях, прижимаясь лбом ко лбу старшего. Слишком жарко. — Так хорошо. Сонхун не знает, имеет ли Хисын в виду секс, или самого Сонхуна, или что бы это ни значило. Что бы они из себя ни представляли. Все, что он знает, это ощущение члена Хисына, упирающегося в его стенки с каждым движением бедер Сонхуна, с каждым его вдохом, стоном, вырывающимся из горла старшего, когда Сонхун придвигается ближе и соединяет их губы. Все для Сонхуна. Все дня него. На следующее утро после секса Хисын берет Сонхуна на пикник. Он держит Сонхуна за руку по пути в парк, чтобы убедиться, что тот не убежит. Хисын не очень-то хорошо готовит, но когда старается, то получается у него неплохо, этим он, по-видимому, и занимался, пока Сонхун спал в его постели. Он готовит, а потом держит Сонхуна за руку, а потом заставляет его смеяться, пока у того не кончится воздух. Это мило. Умиротворяюще даже. Сонхуну нравится, что он не думает о своем экзистенциальном страхе, когда он с Хисыном. Он думает об этом только тогда, когда остается с собой один на один, а это значит, что, возможно, ему никогда не стоит расставаться с Хисыном, и тогда ему никогда больше не пришлось бы чувствовать ничего подобного. Это неплохая теория, учитывая, что доказательства не изменились за все те месяцы, что Сонхун вел наблюдение. После того, как они поели, Сонхун растянулся на одеяле для пикника, принесенном Хисыном, и положил голову ему на колени. Старший вплетает одуванчики в волосы Сонхуна, и тот закрывает глаза, чтобы не испытывать сердечный приступ каждый раз, как Хисын смотрит на него сверху вниз. От того, как нежно он прикасается к волосам Сонхуна, это слишком для него. Он чувствует себя как в кино. Может, так оно и есть, и все происходящее — симуляция, а может, Вселенная просто хочет посмотреть, как долго Сонхун сможет продержаться, не сходя с ума от того, что с ним происходит что-то хорошее. Что-то настоящее. — Иногда мне хочется начать всю свою жизнь сначала, — бормочет Хисын, и Сонхун открывает глаза. — О чем ты? — спрашивает он. Ему самому никогда не приходила в голову подобная мысль — это слишком нереально, и он не тратит много времени на размышления о вещах, которых просто не может быть. Хисын пожимает плечами. Он не перестает гладить волосы Сонхуна, и от движения его пальцев по коже головы по спине Сонхуна пробегают головокружительные мурашки удовольствия. Ему трудно держать глаза открытыми. — Я думаю о том, каково было бы жить кем-то другим, иногда мне хочется, чтобы прошлый «я» делал другие выборы, — объясняет он. — Какие, например? Хисын пожимает плечами. — Место, где я учился. Мои внеклассные занятия в средней школе. Мой характер. — Мне нравится твой характер. Хисын снова пожимает плечами. Прикусывает губу. — Я просто чувствую, что мог бы стать лучше, если бы смог начать все сначала, — говорит он. — Я бы и сейчас с удовольствием, но уже слишком поздно менять свой имидж. Все уже знают меня такого. Движение его руки замирает. Сонхун закрывает глаза и ластится к его ладони, и Хисын возобновляет рассеянную ласку. — Но у меня не было бы ничего из того, что есть сейчас, если бы я изменил что-то в прошлом, — говорит он. — Мне нравится большинство вещей. А на остальное я повлиять не могу. Он проводит костяшками пальцев по щеке Сонхуна. Младший протягивает руку и берет его за запястье, удерживая на месте. — Ты и не должен, — говорит Сонхун. — Ты такой хороший. Рука Хисына вздрагивает и прижимается к щеке Сонхуна. — Я бы взял тебя в другую свою жизнь, если бы у меня был выбор, — говорит он. — Где бы я ни был, я бы хотел, чтобы ты тоже был рядом. Сонхун прижимает руку Хисына к своим губам и целует костяшки пальцев. Щеки старшего порозовели, и он отвел взгляд, когда Сонхун, сонно моргая, посмотрел на него. Уязвимость смягчает черты его лица. — Тогда возьми меня, — говорит Сонхун. — Бери меня хоть-куда. Хисын кивает, кратко и решительно. Сонхун дремлет у него на коленях, его волосы все в одуванчиках. Сонхун никогда не умел сдаваться. Он думает, что, возможно, никогда не отпускал никого и ничего до конца, всегда позволяя людям забирать кусочки своего сердца, которые им не принадлежат. Задерживался в местах, которые больше не существуют нигде, кроме его головы, слишком зацикливаясь на всяких «если», а не на том, что у него есть. Так случилось с фигурным катанием. Так случалось с каждым человеком, к которому он когда-либо привязывался. Он мысленно выстраивал целые разговоры, которые никогда не шли по плану, потому что люди никогда не были такими, какими их видел он. Всегда были непредсказуемыми, более грубыми, чем они должны быть в его голове. Ему никогда не хватало смелости попросить о чем-то другом, и он знает, что в противном случае все равно не получил бы того, о чем просил. Хисын не упоминает о Чонвоне до тех пор, пока они не оказываются на пляже, прогуливаясь по берегу, солнце опускается за горизонт. — О, — отвечает Сонхун и моргает. — Я как-то забыл об этом. — Затем он понимает, как это звучит, и добавляет, — Извини. Я сплю со всеми подряд, в некотором роде. Хисын поворачивает голову и смотрит на Сонхуна с непонятным выражением лица. — Ты не должен так про себя говорить, — говорит он. — Хотеть чего-то — нормально. Проблема была в том, что Сонхун не хотел этого. Он думает, как бы это сказать, прокручивая диалог в голове, пока слова не покажутся ему правильным, но к тому времени, когда он готов произнести это вслух, момент уже упущен. Хисын подает голос. — Обещай мне, — говорит он, беря Сонхуна за руку и переплетая их мизинцы, — если что-нибудь когда-нибудь случится, мы больше так не будем. Все эти встречи с незнакомцами. Бывшими. Это не пошло тебе на пользу. Он произносит это почти как шутку, хотя Сонхун знает, что он говорит серьезно — что он говорит от всего сердца, потому что он делает это всегда. Наверное, шутить об этом жестоко. Вообще, жестоко так говорить. — Тебе это тоже не пошло на пользу, — говорит Сонхун, и Хисын неопределенно хмыкает, их мизинцы все еще переплетены. Он бросает камешек в воду. Они гуляют по берегу еще какое-то время, и в конце концов рука Хисына выскальзывает из пальцев Сонхуна. Это такая мелочь, и она ничего не значит. Сонхун всегда был уверен, что Хисын вернется к нему, но на этот раз паника подступает к горлу и сжимает грудь. Внезапно он не может сделать и вдох. — Ты не можешь оставить меня, — выпаливает Сонхун. — Я, наверное, никогда не переживу, если ты уйдешь. Мне будет очень больно, и эта боль останется со мной навсегда. И это разрушит нашу дружбу, потому что я никогда больше не смогу смотреть на тебя как прежде. Так что… Ты не можешь. Это самое близкое к признанию в любви, из того, что Сонхун когда-либо говорил. Фраза «Ты мне нравишься» звучит по-другому. «Ты мне нравишься» не говорит ни о чем из того, что сводит Сонхуна с ума по Хисыну. Например, о том, что он не думал, что Хисын когда-нибудь будет стоить того, чтобы его сердце снова было разбито из-за любви, но старший заставил его попробовать еще раз, и если бы он разбил ему сердце, Сонхун был бы просто опустошен. На всю оставшуюся жизнь, по-настоящему. Сонхун практически не может это контролировать, вот насколько всё плохо. Всё настолько плохо, что это не дает Сонхуну спать по ночам из-за болей в груди, которые отдаются эхом, как от разбитого сердца. Как будто он заранее оплакивает то, чего так боится, и даже не осознает, когда это стало так много значить для него. Он никогда бы не позволил этому случиться, даже если бы знал, что это возможно. Он верит с такой же абсолютной уверенностью, что его будет недостаточно, что Хисын будет двигаться дальше, как и другие, что что-то настолько хорошее не может быть реальным. Только не для него. — Нет, ты бы пережил, — говорит Хисын. — Рано или поздно все справляются. И ты бы пережил. Он стоит так близко к младшему и, должно быть, не подозревает, как сильно бьется чужое сердце. Он пахнет конфетами, как что-то из детства Сонхуна. Жевательная резинка? Сахарная вата. Его лицо блестит от солнцезащитного крема. Голос Сонхуна дрожит, когда он говорит. — Не тебя. Хисын моргает, пораженный до глубины души. — Ну, я не собираюсь оставлять тебя, — говорит он вот так просто. Это звучит как правда. Сонхуну, вероятно, следовало бы ожидать больше, обычно ему требовалось бы больше, но Хисын говорит это так, будто он уверен в этом. Он бы не сказал того, чего не имел бы в виду. У Сонхуна вспотели ладони. Он вытирает их о штаны. — Ладно, — говорит он. На сегодня достаточно. — Все хорошо? — подтверждает Хисын. Сонхун кивает. Хисын снова берет его за руку. Этого достаточно.