Трогай

Баки помнит. Баки помнит как это — лежать и мычать от боли под методичное «замолкни». Он помнит, что командир Рамлоу бьет сильнее, и бьет с особым наслаждением. Как получить по спине и по шее, как по заднице получить — тоже помнит. Не помнит, правда, каким в юности был бунтарем, который целовался с каждым попавшимся мальчишкой. Не осталось от него даже оболочки. Все выбил. Все командир с него выбил. И любовь, и страх, и все что угодно. Но кое-что все же Баки получил. Дичайший страх перед родным, казалось бы, ему человеком… Он пришел. Стив пришел. Вот так вот просто и легко, появился на кухне, будто несостоявшийся жилец. Поздоровался. И как-то закрутилось так, что-ли. Баки рыдал и таял, а Стив все гладил его по волосам, все приговаривал: «Ну тише, тише, родной». Так и остался с ним, любить и беречь. Утешать, когда ночью стает совсем плохо. Когда комната наполняется тихим шепотом: «Пожалуйста, не трогай». Одним днем Баки лежал, ожидая, пока Стиви придет с магазина и… резко вспомнил. Вспомнил, как зудели тогда его поцелуи на плечах, когда они совсем мокрые трогали друг друга в его квартире. Там, где можно и там, где нельзя. А он помнил? Помнил. И спустя какое-то время — для Баки оно было неизвестным, потому что он постоянно путался — повторил. Пытался обнять его и так, невзначай, поцеловал в губы. Ненадолго. Стив смотрел на него невинно, будто ничего и не сделал, и был прав — все нормально. А Баки… Вспомнил снова. Но не то, чтобы хотел. Чувствовал, как сильно стучит сердце и как переносит ум назад. К кому-то другому. К кому-то, кто тащит его за волосы и окунает в ледяной воде, кто снимает с него военные штаны и… целуя куда-то в скулу, прижимает к стенке и трогает, и мерзко водит своими руками… Кто бьет ему пощечины и тычет лицом в пах, сует пальцы в рот, под какофонию слез лезет прямо в ширинку. Кто приходит ночью в лазарет, где ему лечат пробитую насквозь руку и гладит по губам, говоря сладости, а потом заставляет поднять рубашку и сыпет пепел с сигареты, приговаривая: «Терпи». Кто кричит и бьет по коленям, расстегивает ремень и ставит его «раком», и позорней наказания не придумаешь совсем. И кто — Брок Рамлоу. Баки прикусывает губу и начинает смеяться. А потом плакать. Стив придерживает его за плечи, поет что-то и совсем не подозревает, какой ящик Пандоры открыл. Целовать снова… не пытается. По крайней мере в тот день. Барнс знает, что смелости обо всем рассказать у него вряд-ли хватить, поэтому надеется, что друг знает и сам. У него некоторые проблемы с гигиеной, но когда Стив без всякого намека предлагает помочь ему сходить в душ, он категорически отказывается. Сидит в ванной, смотрит на шрамы и, как ребенок, который слишком рано повзрослел, разочаровывается в жизни окончательно. Проходит с месяц, а может и полтора. Кэп повторяет былую процедуру, однако такого эффекта снова не одерживает. Баки не хочет пручаться. Он же не испорченный? Нет. Еще какое-то время они просто пару раз в день целуются, а тревожить это начинает все меньше. До поры, до времени… Как-то Роджерс (даже без желания уломать квартирного соседа на секс), целуясь, лезет ему под футболку. Гладит по кубиках и, лишь на секунду, ненарошно задевает чуть ниже. Снова. Снова. Снова. Вагонкой в догонку всплывают подробности еще хуже былых. Как «он» садит его на стул перед собой и заставляет дрочить, водит по вечерам в душевую, ведь там наилучшая шумоизоляция, и слишком настойчиво лапает за задницу. Как при пущенном мимо патроне нагибается к уху и шепчет: «Поговорим на базе», и как его бывшая койка пропиталась слезами, когда его переворачивали и били по вывернутым рукам, потому что по-другому стонать, действительно, отказывался. Баки бросило в дрожь. Он не сопротивлялся. Боялся, ясно, до ебанной усрачки, но не сопротивлялся, потому что стремался одного — Стив его бросит. И, кажется, свыкнуться с мыслью, что Рамлоу мог уже и сдохнуть, а Кэп любит его как-то особенно, не получалось. Дни летели. Барнс закидывал в себя снотворные и успокоительные, сразу по всей пластинке, потому что меньше не помогало, и зависимость развилась уже. Как-то… легче становилось? Он уже привык целоваться, и к руке Стива у себя где-то межи ребер привык, и к тому, чтобы его, где «нельзя» потрогать двигался быстро. Но ПТСР (так это, вроде, называли сейчас) за пару месяцев не уберешь. Разве немного. И утраченные травмирующие воспоминания тоже… Стив, в одной лишь мокрой футболке, гладил его по бедрам и целовал в шею. Он делал это медленно и нежно, ожидая реакции, а расслабленный любовью Баки хотелось сказать только одно: «Трогай». И вот — снова… Кажется, командир его не гладил. Только бил. В печень и головою об стол, своим коленом под его и нещадно трогал. Это был один из вечеров-отьездов на задания в других городах, а времени совсем в отрез, потому Брок не церемонился, и был так, похоже, взбудоражен, что в итоге сломал ему замок на ширинке. Так далеко он еще не заходил. Небольшой порез от стекла над бровью, уже почти заживший, терся об холодный метал какого-то стола. Они где-то в пустом травмпункте. Зимний харкался и рычал, но ему из раза в раз закрывали рот. Рамлоу держал его за волосы и прижимал туловище к тому же столу, а сам — все терся об него пахом. Его учили принимать боль, когда бьют, и унижаться, когда унижают. Однако это заходило все дальше и дальше, и страх рос в необъятную дырень. Солдат поскуливал, когда мокрые от слюны чужие пальцы заходили внутрь, и такой пиздецовой мерзости чувствовать еще ему не удавалось. Дело было даже не в том, что его имеет командир, и не в том, как грязно и насильно это происходит — с каждой секундой боль росла и росла. Он ловил себя на мысли, что задушить крепкого мужика не будет трудно, но сделать этого никак не мог. Сгибал металлической рукой тот стол и рыдал, пока чужой член долбил по самое сердце. Когда это прекратилось? Зимний продолжал стоять, не меняя позы и чувствуя, как по бедру стекает сперма. Спина гнулась от рыданий. Над ухом послышалось: — Не переживай так. Это должно было произойти рано или поздно. Ну, нет, Стиву явно пора убирать руки.