Нет

***

— Нет, Бин, пожалуйста, отпусти меня. У Сынмина течка, и в этот раз ему не дадут лекарств и не позволят закрыться в комнате и переждать этот период. В их группе четыре альфы и четыре омеги, и если изначально компания позволяла им вести обычную жизнь, быть свободными, то спустя два года Джуп собрал альф и сказал им, что они могут выбрать себе омег и сделать их своими. Обычная история для омег, которые хотят стать известными и получить признание. С виду они кажутся небожителями, но на самом деле платят высокую цену за собственную популярность. В абсолютном большинстве компаний омеги после подписания контракта теряли права на свое тело, ими могли распоряжаться как вещами. Сынмин помнит, какое тогда было настроение в общаге Минхо. Как они сбились в кучу и просто молчали, потому что понимали — спокойной жизни им осталось столько, сколько дней у каждого до начала течки. У самого Минхо она началась через неделю, и раздувающий ноздри Джисон утащил его в комнату и не выпускал оттуда несколько дней. Сынмин слышал стоны и рык, и ему было правда жаль. Но ему стоило подумать о себе. Его течки были очень редкими, примерно раз в полгода, так что к сегодняшнему моменту все омеги, кроме него, были альфами схвачены, а некоторые еще и помечены. Это их альфам тоже разрешили сделать — поставить метки. И сейчас Чанбин прижимает его к кровати, навалившись сверху, и шумно дышит в загривок. Они остались последними альфой и омегой в группе, еще никак друг с другом не связанные. Задиристый и эгоистичный Джисон сразу заявил права на Минхо поперед Чана, сам Чан забрал самого младшего, а потом Чанбин уступил право выбора Хенджину, и тот, конечно же, выбрал Феликса. Сынмин знал, что он останется последним из-за особенностей организма и редких течек, знал, что его придется ждать дольше всех. И медленно и мучительно осознавал, кому он достанется. Они дружили с Чанбином до всего этого. До того момента, пока компания не перестала защищать омег и обеспечивать им свободу, а вместо этого сделала подстилками альф. А теперь его друг уткнул его лицом в подушку и не желает отпускать. Сынмин не хочет этого, не хочет проводить течку с альфой, вообще не хочет альфу, и не хочет, чтобы Чанбин сделал с ним это. Сынмин не хочет, чтобы их теплая дружба окрасилась такими ужасными воспоминаниями. Животным рыком, грубыми толчками и меткой без согласия. Сынмин понимает, что Чанбин просто размажет его своим доминантным запахом, что еще немного — его мозги отключатся и он позволит сделать со своим телом все что угодно. Но пока он еще в сознании и он знает — течка у него началась сегодня, но до завтрашнего дня у него будет только горячка, слабость и желание подчиняться, но он не потечет сам по себе, только если не будет возбужден. Это тоже особенность организма, а значит, сегодня ему придется терпеть нестерпимую боль, потому что Чанбин, скорее всего одурманенный запахом течной омеги, просто возьмет свое, не обратив внимания на то, что Сынмин не возбужден и не готов к этому. — Бин, прошу тебя, не делай этого. Сынмин умоляет, пока еще может, пока они оба еще могут что-то говорить. — Для тебя так будет лучше, ты же знаешь это, — вдруг тихо говорит Чанбин. Он продолжает вылизывать шею Сынмина и тыкаться в нее носом, но он все еще способен на разговоры. — Конечно не будет! — почти истерично восклицает Сынмин, — я не хочу, чтобы мной пользовались, я не хочу сраную метку. — Тобой в любом случае будут пользоваться, если ты собираешься остаться айдолом. Джуп прогнулся, если ты не заметил. В индустрии все относятся к омегам как к вещам, и в нашей компании теперь тоже будет так. — Только не ты, пожалуйста… — Подумай вот над чем — с тобой все равно это сделают, разница одна — это будет один постоянный партнер, который поставит тебе метку, тем самым оградив от нежелательного внимания, или ты будешь раздвигать ноги под каждым желающим — сегодня подо мной, завтра под менеджером, а потом, может, и сам Джуп желание изъявит. Сынмин мелко дрожит не то от ужаса, не то от отвращения. — Ты сломаешь мне жизнь, поставив чертову метку. Сынмин знает, что Хенджин поставил метку Феликсу в первую же их совместную течку, а Чан спустя время пометил Чонина. Пока держался один Минхо, но Джисон разве что не танцевал над ним, перемежая рык и угрозы с ласками, утробным урчанием и мольбами. Минхо не позволял этого сделать, и Джисон отчего-то не решался сделать это силой, как сделал Чан. Возможно, играло роль то, что Минхо был все-таки старше и он был достаточно силен и агрессивен для омеги, так что пока Джисону не удавалось сделать его своим. Сынмин знал, что у него нет и шанса на сопротивление Чанбину. Он был старше, сильнее физически, и его доминантный запах мог поставить на колени по щелчку. — Я ее тебе спасу. На ближайшие годы ты забудешь о страхе и сможешь жить спокойно. — А что потом? Ты выкинешь меня как ненужную игрушку. Мне еще даже двадцати пяти не будет к тому моменту, а я уже буду испорчен и никому не нужен. — Не неси чушь, — рычит Чанбин, и у Сынмина от этого звука ноги дрожат и разъезжаются в стороны, — я не брошу помеченную мной омегу. И я не планирую бросать тебя. Никогда. Сынмин ни черта ему не верит. Чанбин хороший парень, по-настоящему хороший человек, но ему, как и другим, кружит голову похоть, и инстинкты берут вверх. Он попользуется Сынмином, а потом, протрезвев, поймет, что ему это совершенно не нужно. Не важно, когда это случится, когда у Сынмина закончится течка или через пару лет, Чанбин все равно пожалеет о том, что был жаден и взял эту омегу себе. Но сейчас Чанбин рычит и давит феромонами и у Сынмина не хватает сил, чтобы ответить, он позволяет себя целовать, позволяет жадным рукам оглаживать тело и даже стонет в поцелуй. Ему жарко, тесно в одежде и хочется подчиниться. — Подумай вот о чем, — тихо говорит Чанбин, поворачивая его к себе и заглядывая в глаза, — Феликс вырос в стране, в которой к омегам относятся как к равным в любых сферах, и он точно имеет достоинство и не позволил бы собой пользоваться, но он разрешил Хенджину себя укусить. Как думаешь почему? — Потому что он влюблен в него как чертов подросток, — скулит Сынмин и извивается под Чанбином. Ему нужно ближе, теснее, и чтобы пальцы в волосах потянули крепче. — Но у Феликса достаточно мозгов, чтобы не совершать глупостей, и все-таки он просил об этом Хенджина сам. Почему? — Я не знаю, не знаю! Сынмин скулит и получает наконец жесткие пальцы в волосах и мягкие губы на своих. Он чувствует, как язык Чанбина проникает внутрь, как течет слюна по подбородку, как Чанбин выпускает феромоны, затапливающие сознание Сынмина и оставляющие после себя блаженство и пустоту. В следующий раз, когда Сынмин приходит в себя, он чувствует во рту твердую горячую плоть. Чанбин двигается в нем неспешно и стонет, поглаживая его щеки. Сынмин ощущает, как чужой член упирается в заднюю стенку горла, как растягивается его рот вокруг возбужденной плоти, но поразительно, что он не чувствует боли и ужаса. А потом Чанбин замечает чужой осмысленный взгляд и тянет Сынмина к себе. Чанбин целует его, мягко поглаживая по плечам. Сынмин задыхается, от нехватки воздуха, от жара, от собственных бушующих гормонов. Он знает, что не выберется отсюда, и знает, что Чанбин получит свое. По крайней мере Сынмин не боится его так, как боялся бы любого другого. И Чанбина он может хотя бы попросить. — Бин, я не теку в первый день. Пожалуйста, если можешь, не… Чанбин перебивает его очередным поцелуем, пальцы спускаются вниз и окольцовывают член, и Сынмин тихо стонет от приятных ощущений. — Я не трону тебя, пока ты не потечешь. Но если ты станешь мокрым раньше срока, то ты будешь моим, договорились? Сынмин кивает, потому что уверен, что этого не будет. Он не был девственником до этого момента, и он знает, что альфы, особенно с течными омегами, грубы так, как будто это не живые люди, а куклы. У Сынмина были и нормальные партнеры, но он дважды попадал под альфу в свой период, оба раза уже ближе к концу течки и оба этих раза были ужасны. Сынмин почти ничего не помнил из-за разъедающих мозг подчиняющих феромонов, но его тело всегда после болело и горело огнем, и хотелось содрать кожу от чувства испачканности и отвращения. Он знал, что и сейчас его ждет боль — от проникновения, от укусов, от сжимающих и душащих пальцев. Чанбин снимает одежду и достает из кармана маленький тюбик смазки. На немой вопрос он отвечает: — Только пальцы. Пока ты не потечешь. Он садится посередине кровати и тянет Сынмина на себя, заставляя оседлать и обнять ногами сзади. Сынмин и правда обнимает и на секунду утыкается лицом в чужую шею, Чанбин замирает, а потом утробно урчит, поглаживая его по волосам, поощряя. Его руки нежные, гладят и трогают Сынмина ласково и мягко, и Сынмин почти расслабляется. Он все еще не в себе, и дальше будет только хуже, но сейчас он достаточно отдает себе отчет в своих действиях. Чанбин вновь притягивает его к себе для поцелуя, с нажимом проходится ладонями по плечам и спине, а потом давит на руки смазку, и одной обхватывает член, а второй легко касается промежности. Сынмин теряется в ощущениях, Чанбин растягивает его, но это не больно и даже нельзя сказать, что неприятно. Искусственная смазка холодит и облегчает проникновение, но Чанбин не усердствует, скорее просто играет, доставляя удовольствие и себе, и Сынмину. Он выпускает губы Сынмина из захвата, жмурится и урчит, потираясь об него носом, а потом спускается к плечам и оставляет россыпь легких укусов. Сынмин выгибается, потираясь об него членом, и стонет протяжно и довольно. А потом чувствует, как Чанбин приставляет головку ко входу и… Ничего не происходит, он мажет членом по кольцу мышц, иногда немного надавливая, но больше ничего не делает, и Сынмин ерзает, не понимая, что делать ему, потому что он не хочет боли, но и уходить от щекочущих нервы прикосновений тоже почему-то не хочется. Чанбин валит его на кровать и укладывает на бок. Теперь укусы приходятся на спину и заднюю часть шеи, и Сынмин подставляется под них, тяжело дыша. Он чувствует, как пальцы возвращаются в него, растягивая и оглаживая стеночки внутри. Его затопляет желание, он подается назад, насаживаясь, и одобрительно гудит, когда зубы на спине смыкаются чуть сильнее. Он не чувствует член Чанбина, потому что тот не прижимается к нему всем телом, оставляя пространство между ними, и это вдруг кажется очень обидным и непростительным. Сынмин упирается руками в кровать и с силой подается назад, проезжаясь задницей по возбужденному члену. Он большой и горячий, и у Сынмина трясутся коленки от одной мысли о нем внутри. Животное внутри него довольно ластится к альфе, а сам Сынмин только выдыхает «Бин» и насаживается на пальцы до упора. Он чувствует себя незаполненным и оттого неполноценным, он боится, что Чанбину не нравится его запах или гнездо, которое он успел свить из подушек и одеял до того, как Чанбин пришел и пригвоздил его к кровати. Чанбин вынимает пальцы и вслед за ними по бедрам течет влага, но Сынмин не обращает на это внимание, он только стонет, когда Чанбин вновь мажет головкой по его входу, но не спешит толкаться внутрь. Сынмин абсолютно не собирается умолять, но он изгибается, призывно вытягивая шею, прогибается в спине, подставляя задницу, и чувствует, как еще более одуряющим и сильным становится собственный запах. Чанбин отползает к стене, садится, опершись на нее спиной, и манит Сынмина за собой. Тот смотрит широко открытыми глазами на обнаженного альфу и ползет следом. Чанбин невысокий, но мощный и сильный, его широкая грудь тяжело вздымается, он смотрит исподлобья властным взглядом, но Сынмин смотрит только на его член. Большой, твердый, увитый венами и подрагивающий. А еще на крепкие бедра, на которые Сынмин, быстро облизнувшись, взбирается. Чанбин стонет, когда Сынмин проезжается задницей по его члену. А Сынмин мурчит и сам ластится, не особо смело, но все-таки выпрашивая поцелуй. — Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Уверен? Сынмин нетерпеливо ерзает, выбивая очередной стон. — Да сделай это уже! Чанбин прижимает его к себе, обхватывает лицо обеими руками и влажно глубоко целует, Сынмин растворяется в ощущениях, а когда чувствует, что его начинает медленно заполнять горячая плоть, только нетерпеливо дергается, насаживаясь сильнее. Он раскачивается на Чанбине, погруженный в поцелуй, стонет и мелко дрожит от прошивающих тело искр удовольствия и только спустя несколько минут понимает. Он отрывается от Чанбина и испуганно таращится на него. — Я обещал, что сделаю это, только если ты потечешь. Ты еще как течешь, чаги-я. Сынмин несмело заводит трясущуюся руку назад. Он оглаживает место, где их тела плотно соединяются, легко играет с яичками Чанбина, вызывая несвойственный альфе скулеж, и гладит бедра. Все мокрое и скользкое, и это явно и даже близко не из того малюсенького тюбика натекло. Сынмин помнит, что Чанбин выдавил из него лишь каплю смазки, когда первый раз прикоснулся к нему пальцами и откинул его в сторону. И это поражает, но на самом деле не так сильно, как другое обстоятельство. — Тебе больно? — участливо спрашивает Чанбин. Он мог бы и не спрашивать, и не заставлять Сынмина отвечать. Сынмин качает головой и сам начинает двигаться на чужом члене. Он впервые познает это ощущение — растянутости, заполненности и возбуждения, которое не окрашено ни каплей боли или дискомфорта. Член Чанбина влажно входит в его дырку и с громким хлюпом выходит полностью, и все, что Сынмин чувствует, — это удовольствие и желание насадиться сильнее. Чанбин ждет еще несколько минут, пока Сынмин не наиграется и не устанет, а потом прижимает его к себе, впивается властным поцелуем и быстро, мелкими точками двигается внутри. Сынмин почти кричит в поцелуй от одуряющих ощущений — его член зажат между их телами, Чанбин почти не выходит из него, потираясь о простату безостановочно, и этого всего так много, что Сынмин кончает, сжимаясь и впиваясь ногтями Чанбину в спину. В голове нет ни одной мысли. Сынмин жадно вылизывает соленую от пота шею, посасывает запаховую железу, заставляя Чанбина громко стонать. Его член все еще внутри, все еще твердый и жаждущий, а Сынмину все еще нужно больше. Возбуждение накатывает на него волнообразно, и он стонет, мечется и не знает куда себя деть, все еще насаженный на член альфы. Сынмин больно кусает Чанбина, не в железу, но рядом, словно предупреждая. — Бин, пожалуйста… — Я переверну тебя на живот, согласен? Сынмин на все согласен. Он недовольно тихо рычит, когда Чанбин выходит из него, чтобы уложить на кровать и перевернуть на живот. Тяжелое тело наваливается сверху, но вместо ощущения пойманности и загнанности Сынмин чувствует себя защищенным, спрятанным от всего мира, а еще — желанным от того, как чужие руки, проводят по талии, как чужой член трется об его ягодицы и Чанбин тяжело дышит и тихо нашептывает ему комплименты. Когда Чанбин ложится сверху, мягко входя внутрь, Сынмин выгибается, приподнимая таз, позволяя входить в себя глубже, трахать себя сильнее. И Чанбин делает это, его темп быстрый, на грани грубости, но он обнимает Сынмина, оставляет укусы на его спине и плечах, а потом влажно зализывает их языком. Сынмин почти не чувствует его запаха, только то, что осталось на языке, когда он благодарно вылизывал шею Чанбина после собственного оргазма. Сынмин не совсем понимает, почему феромоны на него больше не давят, но ему некогда спрашивать — внутри скручивается удовольствие, и Сынмин вдруг понимает, что хочет большего. Намного большего. — Бин, я хочу узел. Повяжи меня. — Что? Чанбин рычит и вбивается в него с жадностью и страстью, но от сказанных слов замедляется. — Повяжи меня. Чанбин заставляет его подняться и встать на колени, Сынмину приходится опираться на руки, чтобы не упасть головой вниз, но конечности его не держат, а Чанбин трахает его с таким остервенением, что Сынмину кажется, что у него сустав на руке выгнется в другую сторону, как у Чана. Мысль о другом альфе вызывает отвращение, и Сынмин начинает ныть и скулить. — Я хочу твой узел, и почему я не слышу твой запах? Я не так хорош? Со мной что-то не так? Сынмин прогибается сильнее и выпускает феромоны. В этой комнате и так дышать нечем, но омега внутри Сынмина хочет быть уверена, что Чанбин знает, с кем он, что ему хорошо с ним. — Черт, Сынмин-а, ты меня задушишь. Они валятся на кровать, Чанбин вновь оказывается полностью лежащим на Сынмине, а тот царапает его бедро и чувствуя, как пульсирует член внутри, умоляет: — Узел, мне нужен твой узел. А когда чувствует, что член внутри начинает расширятся и заполнять внутренности спермой, добивает Чанбина: — Узел и метку. Сынмин кричит от удовольствия, от того, как узел давит на стеночки, как его заполняют спермой, заставляя живот раздуваться, как чужой член давит на простату, почти до боли, и это так чертовски хорошо, что Сынмина трясет и выгибает от очередного оргазма. Но он не перестает шептать как в бреду. — Поставь мне метку. Укуси меня. Слышишь, Бин? Метку! — Ты же не хотел. Чужой сорванный голос почти неузнаваем, но Сынмин продолжает метаться, выпячивая задницу, принимая в себя член с раздутым узлом еще глубже, выбивая из них обоих новые стоны. — Поставь мне метку. Сынмин ругается, просит, елозит и дергается, пока не чувствует обжигающую боль на стыке шеи и плеча. Эту боль ни с чем не перепутать, потому что ощутить ее в полной мере можно лишь раз в жизни. Альфа кусает омегу и оставляет свою метку навсегда. Она никогда не заживет и никогда не исчезнет. Этот же альфа или какой другой может поставить метку поверх первой, но это будет не то, не такое наслаждение, если это тот же альфа, и жуткая боль, если другой. Сынмина скручивает от удовольствия, тело сводит судорогами, и он кончает снова и снова, и пока Чанбин сжимает на нем зубы, и пока зализывает рану. У него трясутся и ноги, и руки, искры удовольствия и спазмы прошивают все тело, а само тело горит огнем, и он двигается, ритмично сжимает внутри себя Чанбина, пока не чувствует новую порцию спермы внутри и не слышит недовольно ворчание. — Сынмин-а, угомонись пожалуйста, хоть на минуту. Его затопляют чужие властные феромоны, и Сынмин впервые радостно вдыхает их полной грудью, оглушительно урчит и проваливается в сон.

***

Когда Сынмин проснулся, на часах было 4.30, он чувствовал жар и сухость во рту. Чанбин спал рядом, и это немного успокоило. Сынмин заворочался, пытаясь найти удобную позу. Он не знал, стоит ли ему будить Чанбина сейчас или подождать до утра. Но Чанбин от его метаний проснулся сам, уставился на Сынмина одним глазом и хрипло прошептал: — Принести воды? Сынмин только кивнул. Чанбин поднялся, чтобы дойти до письменного стола, на котором он оставил салфетки, полотенца, бутылочки с водой и снеки. Сынмин почувствовал себя неуютно один в своем гнезде и облегченно выдохнул, когда Чанбин вернулся назад. Прохладная вода принесла облегчение. Сынмин вылил ее немного себе на голову и помотал ею, фыркая. — Ну точно, как щенок, — усмехнулся Чанбин, укладываясь на кровать и блаженно закрывая глаза. Сынмин тем временем наконец притронулся к зудящей и отдающей болью шее. Метка. Сынмин не знал, как это комментировать и стоит ли вообще это обсуждать, особенно сейчас, когда с фактическим наступлением нового дня у Сынмина началась новая проблема. — Бин… — Сынмин тихо позвал его, не зная, как попросить. — М? Чанбин открыл глаза и уставился на него вопросительно. Ну конечно же. Сынмин выпустил так много феромонов, выпрашивая узел и метку, что сейчас Чанбин среди удушающего запаха, царящего в комнате, наверняка не мог ничего нового учуять. — Я… — Сынмин запнулся и сглотнул. Он никогда о таком не просил, потому что обычно на него накидывались без всяких вопросов. А сейчас Чанбин покорно ждал и явно хотел услышать внятный ответ. — Моя течка, — наконец выдавил Сынмин, надеясь, что этого будет достаточно. К его облегчению Чанбин откинул одеяло Сынмина, прижал его обнаженное тело к себе, позволяя опутать себя ногами, и потянулся вниз. Анус Сынмина пульсировал, ритмично выталкивая из себя вязкие сгустки смазки. — Ты этого хочешь? Какой идиотский вопрос. — У меня течка. — Я знаю, но ты этого хочешь? На Сынмине его метка, и он течет так, что скоро вся постель станет мокрой, а Чанбин находит в себе силы спросить? — Ты не хочешь? Сынмин почувствовал, как задрожало его тело, как скрутило болью низ живота. Альфа отвергает омегу, и такое конечно же бывает, но это знание никак не облегчит предстоящие несколько дней убивающей тупой боли, которая будет выворачивать Сынмину внутренности и сводить с ума. — Что? Нет, я имел в виду, что, может, ты предпочел бы… Сынмин пискнул от нового спазма, попытался отползти и сжаться в комочек. Чанбин видимо понял, что Сынмин не может адекватно оценивать происходящее из-за бушующих в его организме гормонов, и просто властно потянул омегу обратно, проходясь зубами по свежей метке. А потом он потерся о нее носом, пачкаясь в запахе омеги, а после — прижал Сынмина к своей шее, помечая его своим запахом. Сынмина затопила волна облегчения. Всю боль как рукой сняло, поэтому он благодарно заурчал и потерся носом о шею Чанбина, спускаясь вниз и оставляя мелкие быстрые поцелуи. — Я хочу чувствовать твой запах, мне нужны твои феромоны, — зашептал Сынмин, облизывая и кусая сосок на упругой груди. — Хочешь все забыть? — Что? — Сынмин оторвался от своего занятия и уставился непонимающе. — Когда я выпустил феромоны, ты стал послушным и взял мой член в рот, а потом, когда они немного рассеялись — пришел в себя и был удивлен и испуган. Ты, видимо, немного теряешь сознание от моих доминантных феромонов. — Но я же помню все, что было потом, — удивленно проговорил Сынмин, равняясь с Чанбином и смотря ему прямо в глаза. — Да, потому что я больше не выпускал феромоны и старался контролировать запах. Сынмин застыл, раскрыв рот. — Подожди, ты хочешь сказать, что все, что мы делали, что я делал, это все было не под воздействием твоей доминантной натуры? Чанбин покачал головой. Сынмин моргал так долго, что заболели глаза. А потом сдался. Внизу все зудело, горело огнем и требовало альфу. — Я не хочу забывать, но мне и правда нужно тебя чувствовать, чтобы знать, что ты тоже этого хочешь. Даже если это не так. Омега внутри меня хочет чувствовать своего альфу. — Я хочу тебя, — тихо сказал Чанбин, перетаскивая Сынмина на себя и позволяя тому распластаться сверху. Сынмин почувствовал, как он подхватил его под коленями и притянул к себе, заставляя принять более раскрытую позу, а потом приставил член ко входу, дразня и играя, и, дождавшись нетерпеливого стона, толкнулся внутрь. Его запах затопил комнату, и Сынмин потерялся в ощущениях. Он и правда будто проваливался в ощущение блаженства, не всегда осознавая, что творится с его телом в этот момент, но теперь он не особо от этого переживал. Теперь он точно знал, что, даже если останется вовсе без сознания, Чанбин все равно будет с ним аккуратен и нежен. Мысль об этом заставляла в моменты просветления пытаться поцеловать Чанбина или, в зависимости от позы, хотя бы укусить, помечая собой. Он слышал влажные протяжные стоны Чанбина, чувствовал его руки по всему телу, сладко вздрагивал от новых укусов и бесконечно стонал от непрекращающихся толчков. Его течка длилась в целом четыре дня, и все это время Сынмин был сплошной точкой удовольствия, обвивающейся вокруг Чанбина. А потом все закончилось.

***

Сынмин входил в нормальное русло. Напоминал себе, что он давно уже не мальчик и что очередная течка, проведенная с альфой, не должна его пошатнуть. Особенно с учетом того, что впервые после такого он чувствовал не пронзающую боль, а приятную ломоту во всем теле, сытость и удовлетворенность. Его внутренняя омега урчала и довольно жмурилась от восторга. Он получил узел и метку. Точнее метку и бессчетное количество узлов, потому что сомневающийся первые пару раз Чанбин в последующем оставшиеся несколько дней только так в него и кончал, каждый раз связывая их. Сынмин не то чтобы был на седьмом небе от счастья, но и не то чтобы жалел. Чанбин был прав, когда сказал, что нежелательное внимание прекратится. Теперь он был словно пустым местом для всех попадающихся под руку альф — и привычных из стаффа, и новых, с которыми он встречался по работе. Заинтересованные взгляды отсекало сразу, как только альфы видели метку, а первую неделю еще и от того, что чувствовали запах Чанбина на нем. Теперь никто не стремился ущипнуть его или затолкать в угол, чтобы потискать или прошептать на ухо, какой он красивый. Никаких записочек с предложением встретиться, никаких влажных взглядов, никаких прикосновений. Ничего. Мечта, а не жизнь. Когда дедушка отправлял его в эту компанию, чтобы сделать профессиональным певцом и айдолом, он говорил, что Сынмин должен сам всего добиться, в том числе и нормального отношения со стороны альф. Его дедушка, конечно, был разочарован, а от того и немного жесток с ним. В этой индустрии к омегам относились как к вещам и просто пользовали их на каждом шагу. Спасибо деду, что выбрал Джупа, который славился своей защитой омег и комфортной средой для них. «Раньше славился» — поправляет себя Сынмин. Он одновременно понимал деда и не понимал. Сынмин был из очень обеспеченной семьи, и его дед был довольно известен и влиятелен в Корее. У него было двое внуков — мальчик-омега и девочка-бета, и это все было не тем, о чем он мечтал. Никаких сильных подающих надежды альф. И из них двоих дед решил поставить ставку на сестру Сынмина, которая хоть и не была альфой, но по крайней мере в силу своей природы не была подвержена воздействию гормонов, феромонов и прочей ерунды, спокойно могла заниматься важным ответственным делом и развивать карьеру в сфере проектирования тяжелых конструкций. А Сынмина с его течками и ангельским голосом ждал шоу-бизнес и раздвинутые под кем-то ноги, и дед не спешил его отсюда спасать. И Сынмин не то чтобы был обижен, в конце концов, он должен был научиться спасать себя сам, и, похоже, он криво и косо, но сделал это. Теперь доступ к нему был закрыт для всех на ближайшие несколько лет, пока не закончится контракт и Чанбин будет рядом. О том, что с самим Чанбином отношения стали тонкими и ломкими, Сынмин предпочитал не думать.

***

Джисон в сто десятый раз махал записями в сидящего на диване Сынмина, что-то говорил и яростно Сынмина этим раздражал. Его голос был просто отвратительным, а запах заставлял морщиться и воротить нос. И главное, что это явно был не гон, как минимум потому, что у Джисона он был месяц назад и так часто его не накрывало. Джисон в очередной раз что-то рявкнул, взмахнул бумагами и схватил Сынмина за руку. Сынмин глухо зарычал и оскалился, повергнув Джисона в шок. В таком положении их застал Минхо. — Эй, что с ним? — Отойди от меня, — продолжая рычать, Сынмин поднялся и попятился от него. — Он неадекватный! Морщится, злится, а теперь еще и зарычал! Алло, я альфа, Мин-и, на меня нельзя рычать! Минхо принюхался, а потом фыркнул. — Сидите оба тут, отвернитесь в разные стороны и не говорите. Я сейчас вернусь. Вернулся он через пять минут с Чанбином и дежурной медсестрой. А потом спустя несколько проверок, кабинетов врачей и пар круглых глаз всех окружающих, Сынмин узнал, что он беременный. Три недели. Ровно столько, сколько прошло с его течки. Естественно, ведь они не пользовались презервативами, а Сынмин, до конца не верящий, что Чанбин и правда его трахнет, не пил противозачаточных до, и не подумал о них после. Было странно. Потому что он даже не смог в полной мере осознать свое положение, а его закрутили происходящие дальше события. Он не был первым омегой, который забеременел от коллеги по группе, и даже не первым омегой, которому позволили беременному участвовать в жизни группы. Ему перекроили график, все активные мероприятия и съемки клипов перенесли на пораньше, пока у него еще не будет заметен животик. При этом компания посчитала, что беременность не помешает ему петь, участвовать в концертах и на записях шоу. Прошло пару месяцев, а он все еще активно танцевал, благо он редко оказывался в центре в их хореографии, летал с группой по их расписанию и даже вполне себе снимался в их развлекательных шоу, играл в футбол или резвился в бассейне. Для него почти ничего не поменялось. Кроме того, что его дедушка, видимо почуявший запах потенциального маленького альфы, часто ездил в компанию в первое время и о чем-то там договаривался, да и с Сынмином стал помягче. Сестра всегда смеялась, когда звонила ему и говорила, что она очень благодарна, ведь теперь дед на какое-то время отцепился от нее в попытках срочно выдать замуж.

***

В их общаге был один Минхо, и Сынмин радостно повалился к нему на диван и заурчал. — Ты всегда так рад меня видеть, — хмыкнул Минхо. — Большая омега заставляет чувствовать меня в безопасности. — Да, но этим заниматься должен не я, а большой альфа. — Ну хватит тебе. Ты же знаешь, что это ничего не значит. Ты ведь тоже проводишь течки с Джисоном, но не разрешаешь о себе заботиться. Почему это я должен? Тем более, что для этого у меня есть большой дедушка. Уж не знаю, что и кому он там сказал, но заметь, мне ни разу никто не предложил, чтобы я подумал об аборте. И это когда мы на пике популярности! Минхо долго на него смотрел, а потом вздохнул. — Я тебя удивлю, но полагаю, что дело не в твоем дедушке, а скорее в Чанбине. Мы с Джисоном случайно подслушали, как он орал в кабинете Джупа, что если хоть кто-нибудь подойдет к тебе с предложением аборта, то он перегрызет ему глотку. В прямом смысле. Сказал, что защитит своего ребенка любым способом, даже таким варварским, и никто ему за это ничего не сделает. Сынмин ошарашенно моргнул. — Но он даже не поговорил со мной об этом. Не спрашивал, хочу ли я. — Зато сделал так, чтобы никто на тебя не давил и ты сам мог решить, хочешь ли ты. А ты, видимо, хочешь, потому что сразу втянулся в обсуждение, как составить свое расписание так, чтобы оно и беременность друг другу не мешались. — Я, честно говоря, думал, что ему все равно. — Сынмин-и, проснись, мы о Чанбине говорим. Конечно, ему не все равно, но он чувствует вину за то, что наградил тебя ребенком в первую же совместную течку. Вот и не лезет к тебе, чтобы ты сам мог решить, какой будет твоя жизнь дальше — с ребенком или без. Сынмин замолчал, вспоминая. Чанбин был тихим рядом с ним, почти ничего не говорил, но послушно отвечал, если Сынмин к нему сам обращался. Чанбин замолкал, если громко говорил с кем-то или смеялся, когда Сынмин входил в то же помещение, а еще всегда притуплял свой запах рядом с Сынмином. Он думал, что это попытки откреститься от Сынмина, создать дистанцию, но теперь, после слов Минхо, это выглядело так, будто бы Чанбин хотел дать Сынмину пространство. — Я его не ненавижу, — вдруг сказал Сынмин, — за то, что он сделал. И даже не виню. В самом начале я не хотел, но потом… Я сам его просил. Обо всем. И о метке тоже, так что я знаю, что это не только его вина. А ты злишься на Джисона? — Нет. Он влюблен, а я… Уже был на твоем месте и уже избавился от одного ребенка. Не хочу, чтобы и Джисон пережил то же самое. Сынмин посмотрел на Минхо шокировано, будто впервые его увидел. Минхо тоже был беременным от кого-то. Немыслимо. Хотя даже сейчас Сынмин чувствовал в словах Минхо заботу о Джисоне. — Но, если ты не хочешь избавляться от его потенциального ребенка, может, это говорит о том, что он для тебя важен? — мягко спросил Сынмин. — Конечно, он для меня важен. И предыдущий альфа был важен. Но он был звездой, имел миллионы поклонников, и его влюбленность не помешала ему смотреть на меня со страхом, когда он понял, насколько все серьезно. — Поэтому ты ушел? Перестал быть танцором у сам знаешь кого? — Да. А потом вляпался в группу, которая тоже стала мега популярной, и в компанию, которая разрешила альфам трахать своих омег налево и направо. Мне нравится Джисон, но я не согласен принадлежать ему до конца жизни. Если он хочет быть со мной — пусть доказывает это каждый день, а не оставляет один укус и успокаивается. Сынмин фыркнул и улыбнулся. — Ты такой дерзкий, Минхо. Как тебя угораздило родиться омегой? — Вот так вот. А ты тоже лапочкой не прикидывайся. И будь помягче с Бином. Он не звезда известной группы и даже не Хан Джисон. Он, если метку поставил, то не отлипнет от тебя до конца своих дней, будет тенью ходить и томно вздыхать.

***

Сынмин думает об этом примерно месяц. А потом оказывается в общаге Чана, перед закрытой дверью в комнату Чанбина. Он на четвертом месяце беременности, его животик уже довольно кругленький, хоть все еще абсолютно не заметен под его обычной мешковатой одеждой. И он стоит на пороге комнаты отца этого ребенка и не может войти. Что ему сказать? Как объяснить желание потепления в их отношениях? Как себя вести? Сынмин мнется еще минут пять, и сдавшись, отходит в гостиную и садится на диван. Он не знает, что ему сказать. Попросить прощения или заставить Чанбина извиниться? Или как ни в чем не бывало сказать — а помнишь мы четыре месяца назад дораму начали смотреть, так вот, давай досмотрим? Сынмин вздыхает. А потом слышит, как скрипит дверь в комнату Джисона, и тот собственной персоной появляется в гостиной. — Чего такой кислый? — добродушно спрашивает он. — Я пришел к Бину, но я не знаю, что мне… — Сынмин откидывается назад, поджимая губы. — Эй, послушай, если бы беременный Минхо после четырех месяцев молчания пришел бы ко мне и забрался под бок, я бы просто описался бы от счастья. И никакие слова мне бы не были нужны. А уж Чанбину так тем более. Джисон гладит его по руке, ободряюще улыбается и уходит. А Сынмин берет волю в кулак, встает, идет к заветной двери, легко стучит и входит внутрь. Чанбин лежит на кровати и молча пялится в стену. — Я… Сынмин выдыхает и следует совету Джисона. Просто подходит к кровати и забирается на нее, подлезая к Чанбину. Тот обнимает его, прижимает к себе и жадно вдыхает запах, щекоча шею. Чанбин, осознанно или нет, выпускает феромоны, и Сынмин чувствует, как их запахи сплетаются и клубятся в закрытой комнате, и кажется, неплохо гармонируют. Ему и правда не хватало запаха Чанбина, запаха его альфы. То, что Чанбин теперь — его альфа, мало укладывалось в голове, но сейчас эта мысль кажется успокаивающей. Сынмин поворачивает голову, тоже утыкается Чанбину в запаховую железу и несмело проводит по ней языком. Он уже почти успел забыть каково это — пахнуть Чанбином, чувствовать на себе его защиту, даже когда его нет рядом. Сынмину очень хочется вспомнить. — Ты ведь хочешь его, да? — тихо спрашивает Чанбин, поощрительно поглаживая его плечи, пока сам Сынмин, обнаглев, продолжает уже чуть ли не урча тыкаться носом в его шею и слегка покусывать. — Уже поздно спрашивать. — Да, но я думал, раз ты не сделал аборт раньше, то значит, действительно хочешь? Сынмин наконец отрывается от него и заглядывает в глаза. — Минхо сказал, что слышал, какой ты скандал закатил в кабинете Джупа. И я немного удивлен, но все-таки благодарен. У меня даже мысли не было избавится от ребенка, и, наверное, это логично, ведь на мне твоя метка. Омеги в таких ситуациях редко делают аборт, особенно если знают, что у их альфы еще не появился кто-то новый. Чанбин кривится от последней фразы. — Да, но, если бы метки не было? Не знаю, может быть, я просто хотел услышать, что ты хочешь этого ребенка. — Для меня все произошло слишком быстро и внезапно, а потом деятельность группы закрутила, да и до сих пор крутит так, что у меня возможно просто не было времени осознать? Я не знаю. Это только сейчас становится заметно. Чанбин уверенным движением лезет Сынмину под кофту, а потом застывает и смотрит почти испуганно. — Все в порядке, это же твой ребенок. И уже ничто не изменит то, что он у нас будет. Чанбин сначала проводит теплой ладонью по округлившемуся животу, а потом задирает кофту почти до самой груди, рассматривая. — Я хочу его, — твердо говорит Чанбин, — не просто хочу ребенка, а хочу этого ребенка. От тебя. Я не знал, когда настанет подходящее время сказать тебе, может быть, сейчас оно самое. Сынмин дышит через раз. Возможно, беременность размягчает ему мозг, а может быть, дело в чем-то другом, но он смотрит на Чанбина неотрывно и придвигается ближе. Слишком близко. Запредельно. — Ты спрашивал, почему, по моему мнению, Феликс разрешил Хенджину себя укусить. Почему? — Потому что Хенджин однолюб, он тысячу раз говорил об этом, и он любит Феликса. И Феликс знает об этом. — И как это связано со мной? — Я думал, что ты знаешь, что я… Сынмин не дает ему договорить, впивается поцелуем в губы, путается в ногах Чанбина и тянет руки к его ширинке. — Стой, стой! Ты уверен? — Чанбин прилагает усилия, чтобы Сынмина от себя оторвать. — Проверь сам, — Сынмин почти рычит, набрасываясь снова. А потом чувствует руки Чанбина у себя под резинкой штанов, ощущает, как пальцы ползут к промежности и нащупывают влагу. Сынмин еще никогда не был так уверен, что хочет своего партнера. — Врач тебе не запрещал? — все еще пытается быть разумным Чанбин. — Врач не знает, что я четыре месяца не чувствовал своего альфу, — жалуется Сынмин. Это на самом деле и его вина тоже, их обоих. Но Сынмину сейчас все равно, он не собирается выяснять отношения и искать виноватых. Все, что могло произойти, уже произошло, и он слишком тепло относился к Чанбину раньше, и слишком погряз в нем сейчас, чтобы что-то там обсуждать. — Ты хочешь об этом поговорить? — Бин! Сынмин не выдерживает, отстраняется и использует эту паузу, чтобы снять с себя всю одежду. — О чем поговорить? О том, что ты теперь мой альфа? Я на это согласен. О том, что я забеременел от тебя? На это, как видишь, я тоже согласен. О том, что я сожалею, что не нашел возможности поговорить с тобой раньше? Да, это так. О том, что я хочу тебя по своей воле, не вынужденно, и боюсь отказа, потому что ты имеешь право отказать? Судя по всему, Сынмин за тридцать секунд перечислил все темы для разговоров и ответил на все вопросы Чанбина, потому что его запах меняется, а выражение лица смягчается. — Но ты меня боялся. — Не тебя. Боли, которую приносят за собой альфы, и своей беззащитности перед ней. — А сейчас? — Единственная боль, которую ты мне причинил, — Сынмин гладит свою метку, заставляя зрачки Чанбина расшириться и следить за ним не моргая, — была чертовски сладкой. — Я хочу тебя, — рычит Чанбин и валит его на кровать, подминая под себя, — только тебя одного. Я и влюблен в тебя, кажется, со второй недели нашего знакомства. Мне не нужен никто другой, и эта метка — это не клеймо обманутого омеги, нет. Для меня метка, которую я тебе поставил, — это связь между нами, связь, которая делает нас парой на всю жизнь. Навсегда. Сынмин стонет, когда Чанбин растягивает его, растворяется в ощущениях, когда чувствует себя заполненным Чанбином, хрипит от его ярких сильных толчков и распадается на части, когда узел Чанбина раздувается в нем, а сам Чанбин терзает его горло. Метку нельзя поставить дважды, но Чанбин кусает в то же место, и Сынмин кричит и извивается от удовольствия. Оргазм прошивает его тело, выкручивает нервные окончания, и он изливается Чанбину в кулак, а потом урчит, слизывая собственное семя с чужих пальцев, пока Чанбин все еще раскачивается в нем. Сынмин чувствует себя целым и не знает, что является этому причиной — метка, феромоны Чанбина или собственные разгорающиеся чувства. Он шепчет Чанбину тихие мягкие слова о благодарности и привязанности, и тот до хруста сжимает его в своих объятиях, жадно кусая за загривок. Они валяются в постели, а потом идут в душ и вместе выходят в гостиную. Ужинают вместе с Джисоном и вернувшимися из студии Чаном и Хенджином. А потом Сынмин остается в их общаге. Просто чтобы… поспать вместе? Сынмин растекается в объятиях Чанбина, когда тот выпускает свои феромоны, и те мягко обволакивают Сынмина, забивая ноздри. С ним было все в порядке все эти месяцы, но сейчас он по-настоящему чувствует себя правильно. В безопасности и комфорте. И все-таки. — Почему ты не сказал раньше? — Ты не проявлял ко мне интереса. — Но ты ко мне тоже, — Сынмин не понимает. — Отец всегда учил меня, что омега должна проявить свою благосклонность, прежде чем альфа может на нее накинуться. Как видишь, ученик из меня хреновый. Я не видел от тебя явных знаков заинтересованности, поэтому не смел лезть, но когда Джуп разрешил нам взять вас… Я слышал, что о тебе говорили. Сальные отвратительные намеки, жадные взгляды. Пока в компании за этим строго следили, я не обращал внимания, поскольку знал, что ни один альфа, какой бы высокий статус у него ни был, насильно к тебе не полезет, но после заявления Джупа я решил, что лучше я покажу всем, что ты мой, и никто больше не посмеет тебя тронуть, чем проявлю джентельменские наклонности и позволю брать тебя всем кому не лень. Эгоистично, но я правда думал, что так будет лучше. А потом ты сначала сопротивлялся, и я правда уже решил, что просто проведу с тобой течку, утоплю тебя в своем запахе, но не трону, как ты начал поддаваться мне. Я подавил собственный запах, но ты все равно продолжал быть… Как будто заинтересованным. Я не пытаюсь оправдаться, но тогда мне показалось, что ты и правда меня захотел, ты был возбужден и отзывался на мои ласки. — Я был абсолютно уверен, что это из-за твоих доминантных феромонов. И был удивлен, когда понял, что дело было только во мне, а не в тебе. — Я помню, что ты сказал мне сегодня, и все-таки, ты жалеешь? Сынмин на секунду задумался, а потом вздохнул. — Хотел бы я, чтобы все было по-другому? Хотел бы я знать, что тобой движет не только похоть и инстинкты альфы? Да, хотел бы. Хотел бы я получать от тебя знаки внимания и ухаживания, а потом, смущаясь, самостоятельно попросить тебя выбрать меня среди остальных и провести со мной течку? Да, я хотел бы этого. Согласись, так было бы лучше и так было бы правильно, но так уже не будет. Но то, что есть сейчас, не так уж и плохо, да? Я имею в виду, с этим можно работать, и мы могли бы… попробовать? — Конечно, могли бы, — Чанбин криво улыбнулся, проводя пальцами по свежему укусу, — ведь ты теперь мой. Я хочу казаться перед тобой хорошим, но ты не представляешь, как я рад, что ни одна сила в мире, теперь этого не изменит. Сынмин хмыкнул, позволяя ласкать себя. — И ты, черт возьми, беременный от меня! — вдруг воскликнул Чанбин, — я до сих пор не могу этого в полной мере осознать. Просто представь, в тебе мой ребенок, и ты его выносишь и родишь, и он будет настоящим. — Ага, так работает секс и вязка, если ты не знал, большой глупый альфа, — ехидно ответил Сынмин. — Но я не знал, что ты не пьешь противозачаточные! Не в смысле, что я жалею о случившемся, просто я правда не подумал о таком последствии. — Презервативы, умник. — Они у меня были с собой, но я подумал, что тебе это не понравится. Ты и так был взвинчен, и, если бы увидел презервативы — я побоялся, что ты решишь, что мне не нравится быть с тобой и я просто пользуюсь твоим положением. Я не хотел этого. Сынмин задумался. Он не был против презервативов, точнее был обеими руками за, но в обычном состоянии. Мозг же течного омеги — это та еще загадка, так что Чанбин прав, в тот момент один блеск этого квадратика мог довести Сынмина до истерики. — Но ты точно не жалеешь? — аккуратно спросил Сынмин. — Нет. Да и мои родители просто в восторге, если честно. Сестра звонит мне через день и говорит, чтобы я взял яйца в кулак, купил огромный букет и шел вымаливать у тебя прощение и возможность видеться с ребенком в будущем. У меня нет ни одной причины жалеть. Человек, которого я очень долго любил, носит моего ребенка и, кажется, отвечает мне взаимностью. О чем еще можно мечтать? — Не знаю, может быть о том, чтобы гормоны не сожрали мне мозг и я не превратился в злобную гневную фурию? Чанбин захихикал, прижимая его к себе покрепче. — Думаю, я справлюсь. Готов сносить любые твои капризы, только бы иметь право тебя вот так обнимать. — Ты имеешь на это право, — тихо прошептал Сынмин, — тебе могло показаться, но я на самом деле никогда тебя его не лишал.

***

Сынмин крутился перед зеркалом и раздраженно вздыхал. Он приехал в дом родителей Чанбина, чтобы передать им на время ребенка. Теперь он мотался между своими родителями и родителями Чанбина, скидывая маленького альфу то на одних, то на других. У него самого было плотное расписание, и он должен был вернуть себе форму как можно быстрее, поэтому времени и возможности заниматься ребенком у него не было. По крайней мере, он знал, что так будет, и был морально к этому готов. А вот к тому, что придется буквально выдирать сына то из лап собственного дедушки и родителей, то из рук четы Со, Сынмин явно готов не был. Забавно, что их с Чанбином семьи были очень богатыми и влиятельными и теперь соперничали за маленького наследника всеми доступными средствами. Сынмин еще раз вздохнул и пошел вниз в гостиную, где их с Чанбином сестры уже устраивали перепалку и дергали ребенка каждая на себя. Сынмин не лез. Его маленький сын каждый раз очень удивлялся, когда видел тетушек-бет, потому что еще не мог понять, почему они никак не пахнут, и ему тяжело было их различать. Но он всегда им радовался, так что Сынмин просто не вмешивался. Его дед что-то громко доказывал отцу Чанбина. Наверное то, что ребенку следует носить фамилию Ким. Что ж, в этом доме такое заявление вызывало лютое негодование, но в целом Сынмин мог понять деда. Он все еще отец-одиночка, так что его сын и правда носил его фамилию. В гостиную зашел раздраженный Чанбин. Он одуряюще злобно пах и был одет в треники, растянутую майку и кепку козырьком назад. — Почему у тебя такой вид? — недовольно протянула его сестра. — Тебя забыл спросить, нуна. И отпусти моего сына, ты его сейчас задушишь. — Но он приехал к нам в гости! Почему сестра Мин-и вмешивается, я же… — Ой, тихо! Что за вопрос такой срочный, что вы меня из студии вырвали? Неужели нельзя как-то самим разобраться? — Это наш внук! — И мой вообще-то тоже! — Он будет расти в этом доме! — Да с чего бы? — Наш сын — альфа, и это он должен решать такие вопросы. — Ваш сын только и сделал, что спустил в моего внука, а выносил и дал жизнь этому крохе Сынмин, так что хватит нести чушь, он будет расти с нами. Вопли и споры разгорались и достигали невиданного масштаба. Сынмин устало поморщился. Чанбин подошел к нему, ласково погладил по голове и опустил на журнальный столик рядом с ним маленькую коробочку. Сынмин удивленно нахмурился: — Это что? — Это тебе. Ну хватит, пап! Почему вы себя так ведете, будто бы наследство делите. Разве не прекрасно, что у ребенка столько родственников и все готовы уделять ему внимание и дарить любовь? Почему вы грызетесь, я не пойму? Сынмин выпал из реальности и только пялился на черный бархат и округлую форму коробочки. Он подергал альфу за руку. — Со Чанбин, что это такое? — Сынмин не узнал собственный голос. Клубящееся в его запахе беспокойство, видимо, наконец стало заметно присутствующим здесь альфам, и они все резво повернулись к нему. — Что такое, Сынмин-а? — сразу же подскочил к нему отец Чанбина, — тебе плохо? Жарко? Тошнит? Вызвать врача? — Ой, вот не надо строить из себя заинтересованность, ты минутой ранее готов был у него ребенка отнять! — рявкнул дедушка. — Мин-и, что с тобой? Сынмин таращился на коробочку, а потом с трудом поднял взгляд на Чанбина. — Это кольцо, — Чанбин развел руками, как будто это было что-то само собой разумеющееся. — Джуп срать хотел на то, что у нас общий ребенок, вступать в брак членам группы до конца контракта нельзя, но я делаю тебе предложение сейчас. Ну, то есть скорее даю торжественное обещание, что сделаю предложение, как только группа прекратит деятельность. — Ты серьезно? Сынмин не мог поверить своим ушам. Ну то есть он помнил и про признание в любви, и про то, что они были довольно близки последние месяцы — трахались день и ночь везде, где только можно, пока живот Сынмина не начал мешать им в этом. Но после родов, каждый из них занимался своими делами, Чанбин так вообще из студии не вылезал, так что Сынмин не думал, что он сделает что-то подобное. Просто они не обсуждали это. Метка-то уже стояла, так что официальное оформление бумаг не было обязательным. По крайней мере, оно не было обязательным для Чанбина. Метки было достаточно для признания ребенка его сыном, потому что помеченные омеги практически не могли забеременеть от другого. Короче, Сынмин в глубине души все еще полагал, что Чанбин свалит в закат, когда он ему наскучит, и никакие сопливые признания его не остановят. А теперь это. — В каком это смысле? Ты же знаешь, что я люблю тебя, почему смотришь как на призрака? Или ты не хочешь? На секундочку, ты мой омега, так что я нацеплю на тебя чертово кольцо, хочешь ты того или нет. Чанбин последнюю фразу рыкнул, заставив остальных альф отступить, а Сынмина поежиться. В комнате повисла тишина. Их сестры и мать Чанбина не улавливали запахов остальных присутствующих и не понимали, почему все напряглись. — Почему ты молчишь? У тебя кто-то есть? — низко прорычал Чанбин. У Сынмина по щелчку будто мозги на место встали. Это же всего лишь на всего Чанбин. Влюбленный идиот, который облизывал Сынмину пальчики на ногах и дрочил, когда Сынмин был на последнем месяце беременности и уже с трудом мог дышать, не то что трахаться. — Ты дурак? Моему и твоему, между прочим, сыну шесть месяцев. Я родил ребенка от тебя! Кто у меня может быть? — Шесть месяцев большой срок, ты мог… — Да завали, Бин! Если бы ты почаще вылазил из своей студии и приходил ко мне, знал бы, что единственный, кто у меня есть — это зеленый силиконовый хер, с которым я коротаю вечера, хотя мог бы делать это со своим альфой. — А почему зеленый? — опешил Чанбин. — Потому что не твоего ума, блять, дело, вот почему! На колени живо и давай сюда кольцо. В абсолютно гробовой тишине Чанбин гулко упал на колени, быстро схватил коробочку, открыл ее и протянул Сынмину. Отец Чанбина деликатно кашлянул. — Бин, на одно колено, — простонал Сынмин, а потом, решив, что в целом ему плевать, просто выхватил кольцо из коробки и нацепил на палец. В середине поблескивал яркий, синий явно дорогущий камень, но он не грел душу Сынмина так, как появившееся чувство принадлежности. — Так ты выйдешь за меня? Ну, потом? — Конечно, блять, выйду, святые щеночки! Вставай давай, пойдем, надо поговорить наедине, — и Сынмин потащил Чанбина наверх, на ходу бросая, — надеюсь, наши родственники не порвут нашего сына на тысячу мелких альфят, пока нас не будет. Сынмин затолкнул Чанбина в выделенную специально для него гостевую комнату и пригвоздил к стене неделикатным властным поцелуем. — Сынмин-а, ты чего творишь? Мои родители внизу и твой дедушка… подожди… Сынмин ни черта не слушал и молча стягивал спортивки Чанбина. — Я бы не вел себя так, если бы ты уделял мне внимание. Шесть месяцев, Бин! Я думал, что ты передумал. — Ты же только родил, приходил в себя! И наши родные будто взбесились, я не хотел доставлять тебе хлопот и просто решил на какое-то время оставить в покое. Ну и Джуп тоже как с цепи сорвался, нас работой завалило, мы там не разгибаемся! — Не моя проблема. Сынмин провел по чужому члену верх-вниз, вызывая у Чанбина податливый стон, потом шустро стащил с себя шмотки и развернулся к альфе спиной. Сынмин соблазнительно выгнулся, завел руку назад, и проник в себя пальцами. В нос Чанбину ударил одуряющий запах естественной смазки. Сынмин был возбужден, легко входил в себя несколькими пальцами, мелодично стонал и растягивал себя. А потом спиной и задницей привалился к Чанбину, придавливая его собой к стене, нашел рукой чужое возбуждение и направил в себя. — Что мне можно? — тихо с присвистом выдохнул Чанбин. — Да, блять, все! Считай празднуем нашу помолвку.

***

Пятеро взрослых мужчин и женщин и один маленький ребенок молча сидели в гостиной и слушали громкие мелодичные стоны. — Их голоса красиво сочетаются, — протянула сестра Чанбина. — Мой брат поставил твоего на колени, — хихикнула сестра Сынмина. — И хочу отметить, что Чанбин был явно не прочь в коленях у Сынмина поползать. Все-таки выдающегося внука я воспитал! Так помыкать альфой — это еще уметь надо. Видела, милая? Учись, чтобы своим будущим мужем также вертела! Дедушка Сынмина был в прекрасном расположении духа, поэтому на немой вопрос отца Чанбина благодушно продолжил. — Что ж, если они поженятся, то я не буду возражать, если их первенец будет носить вашу фамилию, но следующий маленький альфа будет точно Ким! И пусть составят брачный контракт. Если ваш сын хоть один взгляд в сторону другого омеги бросит — я хочу, чтобы Сынмин оставил его с голым задом, а вы не увидели своих внуков больше никогда! — Но… — Не надо но! На Сынмине его метка, пусть возьмет ответственность и ведет себя достойно. А вам я советовал бы с сыном поговорить и рассказать, что любящие альфы разрешают своим омегам метить себя тоже. Так нам всем будет спокойнее и за будущую семью переживать меньше будем. Сверху раздался громкий, полный боли вскрик Чанбина и тихий рык Сынмина. — О! — сестра Чанбина подняла палец вверх, — кажется, пап, с разговорами ты опоздал. А Мин-и молодец, взял быка за рога. Ну то есть альфу за член. Ой! Извините, я хотела сказать… Сестра Сынмина расхохоталась. — Говорила же, мой братишка отдоминирует Чанбин-и. Горжусь им. Да и Бином тоже горжусь — такого прекрасного альфу пойди найди. Мечта, а не будущий муж.

***