Рисовать твои руки, читать твои мысли

Сказать маленькому Олегу, мол, "будет тебе тридцатник — будешь ухаживать за Серым, как за котёнком" — он бы не поверил. Однако теперь это вполне реально. Пришлось уезжать из Германии обратно в Петербург, оставлять больного, истощённого Разумовского с едва знакомым фельдшером, а всё ради сведений о Рубинштейне. Но Волков вернулся. Целый и невредимый, разве что вымотан морально. В холодные сумерки домик на окраине Кёльна встречал тёплым фонарным светом, ужасно громко тикающие часы показывают восемь часов вечера, внутри пахнет чем-то жареным, пол скрипит. Олег осторожно закрывает за собой входную дверь, наспех скидывает ботинки, и даже не сняв верхнюю одежду, залетает в комнату. Сергей, казалось, не меняет своего положения уже неделю. Рыжие пряди запутанных волос растекаются по подушке также, как в тот день, когда Олег уезжал. —Серый, — он садится рядом, аккуратно кладёт руку на худое бедро в немом вопросе: "как ты?" В ответ лишь сонное мычание. После всей этой ужасающей мистики, которую Олег сам не до конца переварил, не мудрено, что главному пострадавшему даже пошевелиться сложно. Последнее время он только спит, часто отказывается от еды, одним словом — овощ. Прохладная ладонь потянулась к рыжей макушке. Сергей наконец среагировал: замешкался, разлепил веки. В комнате темно, тем не менее он всё равно защурился, тяжело выдохнул и потянулся, пока не осознавая, кто с ним рядом. —Я здесь, — Олег коснулся щеки, и тогда взгляд перестал быть замутнённым. Наконец его заметили. Уголки обсохших губ дрогнули в намёке на улыбку, он подался за объятиями. Сильно прижался, вдыхал родной запах, зарывался пальцами в тёмные волосы за загривке. В общем, трогал, как мог, насколько хватало сил, убеждая себя, что больше ждать не придётся, и родное плечо здесь. А Олегу это разбивало сердце. Горечь колотилась под рёбрами из-за тех жутких воспоминаний, что не дают спать по ночам, из-за мелькающего перед глазами дула пистолета, из-за тех оглушительных выстрелов, абсолютно точно задевших больше душу, чем тело. И ведь не отступишь: если бы он не простил его, не подавлял злобу и обиду, если бы в итоге уехал куда-нибудь за лучшей жизнью — не простил бы себе, что кто-то очень важный и близкий умер в одиночестве от собственных рук или оказался пожизненно обречённым на страдания в неволе. —Тебя не обижали? — сипло выдавил Волков, запуская дрожащие руки в медные локоны. Вопрос, видно, услышан не был — Разумовский не двигался, молчал. Пришлось повторить: —Серый, Ветцель не трогал тебя? Сергей отпрянул, спиной врезался в подушку. Взгляд снова перестал что-либо выражать, и тогда Волков потрепал его по плечу. Разумовский понимал чужие реплики через раз — стало ясно ещё до временного отъезда. Когда это пройдёт — неизвестно, и эта неизвестность Олега пугала. Пугала любая мысль, в которой присутствует наречие "никогда". Зато, проведя за думами уйму времени, да так, что голова кипела и мозг с сердцем не могли найти дружный лад, он наконец дал себе установку: "с ним до конца". Сергей наконец помотал головой в отрицательном жесте. Пронесло. —Хочешь есть? Снова немое "нет". —А что хочешь? Голубые глаза забегали по комнате, и вдруг загорелись таким огнём, каким не горели уже давно. —Наконец-то ты приехал. Хочу рисовать. Олегу показалось, что после этих слов его ударило током. Он потупился, задумчиво помычал. —У нас нет ничего. Мне ехать в магазин? —Хочу с тобой. —В смысле, — обеспокоенно сжал бледную ладонь, — со мной? Ты на кухню еле выходишь, а тут как пить дать плохо станет. Что я потом делать буду? —Всё нормально будет, Олег. В чём-то он прав. Нельзя же всё время вот так лежать. Волков ещё чуть помялся, а потом кивнул: —Ладно, одевайся. *** —У меня такие же были дома. — с грустью кинул Серёжа, оглядывая коробку карандашей в магазине. Олег молча забрал их с полки. —Не бери. Дорогие. Вдруг у меня не получится, как тогда. —Всё равно. Волков направился на кассу, пришлось плестись за ним. Разумовский с досадой посмотрел на Олега, когда на кассе заново озвучили цену. —Ты, наверное, не прочь вернуться. Тут всё о Питере напоминает, даже карандаши эти... — он стал поправлять шарф на исхудавшей бледной шее, натягивая его чуть ли не на скулы Разумовского, который прижимал к груди новые материалы для рисования. В лицо дунул неприятный ветер. —Не знаю. Мой дом — ты, а не Питер. Волков потупил взгляд, а потом покачал головой. Не то, чтобы он хотел заводить разговор в такой окраске, но несмотря на знойную погоду, вечно добавляющую соли на изрезанную душу, ему стало чуть теплее. Может, шрамы перестанут зудеть уже совсем скоро. —Садись в машину. *** На кухне тускло мерцает лампочка, чуть освещая огненные серёжины волосы. Он бережно оглаживает новую коробку с цветными карандашами, довольно поглядывает на Олега. Тот любуется им открыто: как, оказывается, просто обрадовать творческого человека. —Спасибо, Волч. —Рисуй давай, ты хотел. Волков придвинул листы на другой край стола. Тонкие холодные пальцы умело чиркали что-то разными цветами, а густые брови то и дело хмурились в попытке сосредоточиться. Олег отошёл к окну. Прохладный ветер уносил с собой табачный дым, в котором так просто забыться. *** —Интересный выбор иллюстрации... — парировал Олег, рассматривая только что подаренную валентинку. Странно: у всех, вроде, сердечки, сложенные вдвое, а у него якорь. Нет, нет, его очень впечатлило, но непонятка только в изображённом предмете. —А ты не знаешь? — хлопая глазками спросил Серёжа, будто это какая-то очевидная информация. — Якорь символизирует не только мореплавание. Любовь — тоже. Я, например, "бросил якорь" по поводу тебя. Ну, так говорят. —Ты вчера снегом мне в лицо бросил. Разумовский прыснул. —Это значит, что я определился в поисках, Волч. Олег снова глянул на открытку, волнительно выдыхая холодный пар себе в шарф. После объяснения эти разноцветные штрихи напитались небывалой нежностью... *** —Повернись, пожалуйста, как было... — в реальность возвращает тихий голос Сергея. Волков дрогнул, но просьбу выполнил. Уже догадывается, что происходит и пытается подобрать нужную реакцию. Кажется, его рисовали ещё в студенчестве, и тогда его действительно поражал талант Разумовского. А сейчас в нём столько неприятной желчи и бури таких разных чувств, что подобные мелочи становятся бременем. Не потому, что некрасиво, а потому, что Олег не может это принять. Однако он правда попробует. Прямо сейчас. Прошло ещё пару минут. Волков покорно не менял позы, только пару раз стряхнул пепел с сигареты. —Готово. — наконец выпалил Серёжа, позволяя своей натуре вновь вернуться за стол. Белый лист теперь не пустовал. Олег начиркан с не присущим ему внешним очарованием, по крайней мере, ему самому так показалось, когда он взял рисунок в руки. Шершавой рукой он огладил лист, расплываясь в тёплом и болезненно-родном чувстве поджал густые брови. —Тебе нравится? — с надеждой спросил Разумовский, и тогда Олег поднял голову. А ещё бы не нравилось! Сергей наконец с трезвым разумом, наконец занимается тем, что у него всегда получалось в совершенстве, наконец напоминает того несносного и воодушевлённого рыжика, которого Олег знал в молодости, до службы. Сейчас бы только расцеловать его в благодарность, как раньше, без душевных угрызений: "а здраво ли это по отношению к самому себе?" —Нравится...Очень. — ласково отвечает Волков, глядя на робкую улыбку Серёжи. Вопреки любым моралям подвигает табуретку ближе, тянется и коротко целует в горячий лоб. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что с этим парнем он снова ведётся на свои самые сильные эмоции — нежность. И следом думает, что наверное хорошо, что её в ней намного больше, чем злобы. —Я знал, что ты так сделаешь. — Серёжа отвечает на поцелуй лёгким касанием своих уст к чужой щетине. Теперь Олег чётко понимает, что за эти подрагивающие от удовольствия губы купит хоть тонну таких карандашей. Даже если со временем они будут воткнуты ему в вены.