республика новой йошивары

Печет солнце. Горизонт вдали расплывается из-за жара, оттого кажется, что вместо него — лишь размытое пятно. Поют цикады. Чем сильнее жар, тем быстрее тухнет мясо. До войны он знал это, потому что матушки из публичных домов, из тех, что были ранга не самого высокого, иногда забывали на балконах мясо, и оно начинало вонять; после этого они всегда морщили носы и звали мальчишек с района, чтобы все убрать. Платили за это мало, но этого было достаточно, чтобы прожить один день, не зная забот. С войной все меняется; нет больше никакого мяса, есть только голод и запах смерти, а зимой — мерзлая земля, в которой нельзя вырыть яму. Ближе к концу войны же начинается совершенно другая эпоха — мясо возвращается на балконы, но оно больше не портится, потому что еду экономят. В Новую Йошивару начинают стекаться солдаты, которые тратят много денег, потому что им нужен отдых. Иногда происходят «ситуации», и тут беспризорники с улиц вновь находят себе работу — особенно те, кто владеет чародейством. Никому не жалко детей, у которых нет родителей, они просто живут и побираются, а теперь — наконец начинают приносить пользу. Район начинает обогащаться на чужом горе, меняться. Идет война, а они пируют на костях. Но всем здесь все равно. Каждый пытается выжить. Неважно, солдат или девка по вызову. А потом война кончается. Внезапно. Это случается… пару дней назад. Но тяжело перестроиться с мысли, что еще недавно завтрашний день был чем-то мутным, что наконец-то появляется конкретика — будущее есть, счастливый конец наступает, государство медленно восстает из пепла. Им, беспризорникам, это все видится лишь далекими грезами — они еще слишком юны, чтобы понимать все тонкости политики и появления нового органа у власти, контролирующего чародеев; но они уже недостаточно дети, потому что война приносит с собой запах крови, железа и воспоминания о смерти. Шрамы на пальцах, оставшиеся после попытки раскопать мерзлую землю, не исчезнут никогда. Что-то будет преследовать во снах вечно, вроде далекого гула, слившегося в унисон стона солдата и шлюхи, треска погребальных костров. Война кончается, но ее следы видны тут и там. Например — трупы. Около столицы под конец были самые жестокие сражения, и потому останков тут полно. Бывшие поля, где проходили бойни, славятся несколькими вещами, в основном — поминальными кострами, а еще — падальщиками. И сейчас это — самое прибыльное занятие. И, несмотря на то, что это считается аморальным, таких полно. Он и сам к таким относится. Разумеется. Потому что бабки решают. Когда он подбирает меч в ножнах с еще более-менее целого трупа, у которого даже можно различить лицо, он слышит далекий свист и резко поднимает голову. Там вдали, на кургане, стоит один из чародеев «Камунаби» в чистенькой новенькой форме, а рядом с ним — пара обычных солдат. На мгновение их взгляды пересекаются, и тут-то он и понимает — пора драпать, потому что с падальщиками тут разбираются быстро. Никакого суда, сейчас дела решаются на месте — в основном сапогами по почкам. Натягивая платок на нос сильнее, он тут же срывается с места и бежит прочь, пока ему вслед доносятся крики. Никто не станет его преследовать — у солдат нет времени на то, чтобы разбираться с побирающимися с трупов беспризорниками, у них множество тел, которые надо уничтожить, пока не началась эпидемия. Костры горят днями и ночами, запах жженого мяса разносится по всем районам, и постепенно все к нему привыкают — настолько, что перестают различать. Он тоже привык; в какой-то момент все это приелось, сладковатый запах стал видеться обычным. Потому отправиться в место, где ничем не пахнет (такие бывают) кажется чудным. Чего-то сразу не хватает. Но это приятное чувство — иногда он позволяет себе запрыгнуть на проходящий мимо поезд и отправиться за пару десятков километров прочь от Токио. Иногда в вагонах были солдаты; чаще всего они были рады случайному попутчику и делились едой и байками. Один из них подарил ему танто. Не простой, а сделанный будто из двух фрагментов. Солдат сказал ему тогда, что к его починке приложил руку великий мастер, но танто слишком хрупок для настоящего боя и годится лишь как сувенир. Мастер… Рокухира Кунисигэ. Если можно сказать, что безответная любовь и почитание существует, то он — идолопоклонник великого кузнеца. Если в этом мире и есть воплощение бога войны или ковки, то это Рокухира Кунисигэ. Он в этом уверен; верил и до последних сражений, но когда своими глазами увидел использованный шестой магический меч… Словно внутри что-то перевернулось. Когда он отбегает на достаточное расстояние в ближайший район, больше напоминающий выжженную землю, он останавливается и переводит дух, затем стягивает с носа платок и смотрит на добытый меч. Он стирает кулаком грязь и засохшие остатки крови с ножен, а потом с характерным щелчком достает клинок. Несмотря ни на что, лезвие сверкает под солнцем чистым стальным блеском. Великолепное оружие. Его можно будет задорого продать. Дрожащей рукой он проводит пальцем по лезвию, таким чистым, что в отражении видит собственные глаза, но потом возвращает его обратно в ножны и вешает на пояс, к остальным трем клинкам, которые сумел достать сегодня. Каждый из них в идеальном состоянии. Сейчас такое можно продать и не голодать около недели. Неторопливо он бежит по дороге прочь, огибая выбоины на дороге и разрушенные здания, а путь его лежит обратно домой — в развлекательный квартал, единственный не тронутый разрушительной войной. Хотя, может все дело в том, что он далеко от края города. По пути он замечает едущий мимо грузовик, цепляется за него и проезжает несколько километров, потом спрыгивает и бежит по уже не таким пустым улицам вперед. Ближе к центру начинается активная жизнь: здесь чем-то торгуют, спорят, стоит галдеж. По улицам то и дело ходят солдаты в униформе, счастливые, что сумеют увидеть завтрашний день. Никто не обращает на беспризорника внимания, все слишком заняты собственным счастьем. Они счастливы — а он думает о том, как заработать. Затем он подходит к полукруглым воротам родной Новой Йошивары, кивает охраннику, и тот кричит ему вслед: — Опять побирался? Когда-нибудь тебя поймают и надерут тебе жопу! — Пошел нахер! — огрызается он и юркает в темный переулок. С ними, сиротами, кто живет тут, договор простой — им позволено входить через главные ворота, но не позволено гулять по главным улицам, чтобы не распугивать богатых клиентов. Потому бочком он пробирается в самый дальний угол Новой Йошивары, где начинаются уже не столь известные улочки. Разумеется, знающие люди в курсе о существовании этого места, но китча тут поменьше — и потому им позволено ходить наравне с остальными людьми. Выбравшись из переулка, он проверяет катаны на поясе — все на месте — и бредет вперед. Останавливается лишь в тот момент, когда проходит мимо харимисэ, и одна из девочек подзывает его к себе: — Гэн-тян! Гэн-тян, подойди сюда! Он резко замирает на месте, словно кролик. Потом неодобрительно смотрит в сторону девушек, которые просовывают руки через решетку и подзывают его к себе. — Иди сюда! — Что, ведьмы, хотите у меня карманы обчистить? — Было бы что у тебя воровать, — фыркает одна из старших сестриц. Когда он все же подходит ближе, она просовывает руку через решетку (она у нее только одна, но, как говорят, настоящее оружие старшей сестрицей — ее язык) и начинает трепать его по волосам, к чему присоединяются остальные девушки. Они имеют некоторую слабость к сироткам, потому что многие были такими же. — Ой, опять весь чумазый! Вновь трупы обворовывал? — Ага! — Найди себе занятие получше, — воркует одна, стирая пальцем с его лица пятно. — Такой хороший мальчик, а такой дурью занимается! — Да, тебе надо присоединиться к нам! У нас тут пара юношей работает, и… — Ой, не, он же страшный, как сама смерть! — Ты что там сказала?! — огрызается Гэнити, и девушки хором смеются. — Ну ладно, может, не как смерть. Но все равно недостаточно смазливый. — Нет ничего, чего бы не исправила косметика! — Приходи к нам днем, — шепчет одна из девушек и прикрывает лицо рукавом, хихикая. — Делать все равно нечего, заодно и посмотрим, насколько подлецу все к лицу. — Да ну вас!.. Чего я ожидал от ведьм?! Дуры! Гэнити отшатывается от решетки прочь, и девушки снова смеются, но самая старшая вновь стучит рукой по решетке и бросает ему вслед: — Все равно приходи! Слышишь, Гэн-тян! — Я подумаю! Когда его зовут к себе, это значит, что можно будет наконец-то отдохнуть по-человечески. У них определенно точно есть какой-то пунктик на всех мальчишек его возраста, что тут обитают; может потому, что во время войны они воровали еду со складов и приносили сюда, ведь зимой тут было особенно тяжко. Жгли порой даже красивые и дорогие кимоно, лишь бы хоть как-то согреться. Ужасное время. Так сложно поверить, что оно наконец-то закончилось… На мгновение Гэнити замирает, смотря вдаль, в сторону главной улицы. Вчера гремели фейерверки. Даже раздавали бесплатные сладости. Сегодня же жизнь вновь вернулась в старое русло, словно ничего не изменилось. Нет времени отвлекаться, думает он. Оружие продает один делец, который живет на самом краю района — кажется, он бывший кузнец, делает оружие для охранников Новой Йошивары, но, разумеется, он покупает у них, падальщиков, все, что они найдут — у военных клинков заточка лучше и крепче. Мужик живет далековато от центра жизни, ближе к районам, куда сплавляют больных и умирающих. Гэнити не любит это место. Там всегда неприятно пахнет, а еще веет смертью. Несмотря на то, что этот запах ему теперь хорошо знаком, атмосфера там не очень. Найти нужный домик легко — это небольшое строение с колодцем во дворе, самое цивильное на этой улице. Несколько раз Гэнити стучит кулаком о дверь, а когда нет ответа, то просто нагло проходит внутрь и стягивает по пути сандалии. В комнате гремит телевизор; уже который день по нему передают новости. Гэнити это не интересно — вместо этого он идет к рабочей комнате, отделенной от спальной небольшой шторкой. Сначала он осторожно заглядывает внутрь — вдруг оружейник спит — но потом слышит какую-то возню из-за занавеса. Значит, там заныкался, уродец. — Я знаю, что ты не дрыхнешь, старый хер! — громко оглашает Гэнити, направляясь туда. — А ну покажись! У меня дело есть! Эй! Шум прекращается. Гэнити уже тянет руку, чтобы распахнуть ее… Однако вместо хозяина дома шторку отодвигает одна из размалеванных девиц из борделя недалеко (они по-особому рисуют брови, он запоминает это, потому что одна предлагает нарисовать их ему, мол, херня у него, а не брови (в итоге они орут друг на друга)), она недовольно окидывает Гэнити взглядом с ног до головы, поджимая ярко накрашенные губки. Судя по тому, как она двигается (ее видно лишь наполовину), а еще по отсутствию ответа, кажется… — Он занят, — критично замечает девица и закусывает губу, когда оружейник добирается языком до какого-то особенного места. — Чего тебе, крысеныш? — А не пойти ли тебе нахрен? — Заставь меня, — девица сжимает кулак, но ненадолго, чтобы не сломать накрашенные ноготочки. Она откидывает голову назад, и ее растрепавшаяся прическа окончательно разваливается, позволяя длинным черным волосам упасть на тонкие плечи. В исступлении она закидывает голову назад и явно едва сдерживает стон, чтобы не доставить нечаянному свидетелю удовольствия от просмотра бесплатной порнушки. — Бля! Дерьмо. Нет, реально, Гэн-тян. Чего тебе? — Да я этого болвана ищу, но, вижу, он слегка занят. Гэнити с вежливым любопытством пытается заглянуть за шторку, но пятерня с острыми коготочками впивается ему в лицо и отодвигает прочь, не позволяя увидеть нечто большее, чем обнаженная женская грудь. Девица хмыкает. — Прямо так срочно? — Да пипец просто. — Лучше бы ты у сестриц еду клянчил, а не мешал нам, — потом она вздыхает и садится прямо, судя по всему, смотря уже на оружейника. — Ладно, милый, нормально потрахаться нам не дают. Поскорей уже закончи с крысенком и вернись ко мне, ладно? А ты не пялься на мои сиськи! Это вообще-то не бесплатно. Гэнити выразительно на нее глядит, демонстрируя, где он видел ее грудь. Ему подобные развлечения надоели еще в первый год жизни в Новой Йошиваре. Он отходит в сторону и садится на стульчик, дожидаясь, пока оружейник за шторкой натянет на себя штаны. Судя по звукам, они с проституткой смачно целуются, и та ложится на постели, закуривая дешевую сигарету, лукаво наблюдая за тем, как ее возлюбленный выходит на белый свет. У оружейника крайне простая внешность — высокий детина с осветленными длинными волосами, которые уже давно заросли, отчего видно черные корни, средней комплекции. Кроме этого ничего примечательного. Может, потому что у него нет таланта к чародейству. Свой Гэнити раскрыл легко. Оружейник осматривает его критично, потом видит четыре меча на поясе. — А-а-а, новая добыча? Не могло подождать? — Да ты со своей бабой можешь часами трахаться, — это не преувеличение, Гэнити пару раз ждал, пока он закончит со своими утехами. Потому он знаком с этой девушкой. — Чем быстрее мы закончим, тем быстрее я отсюда свалю. И все будут счастливы. Сечешь? — Че, умный самый? — мужчина фыркает и садится за стол. Потом обращается к своей любимой. — Погоди немного, сладкая, я с ним быстро закончу. Проститутка же лишь улыбается в ответ черными зубами и затягивается сигареткой. Последний найденный меч Гэнити оставляет напоследок, чувствуя, что он особенно сильно понравится оружейнику, и, значит, поднимет ему настроение — что приведет к хорошей плате. Он отдает первые три клинка на осмотр: каждый оружейник критично осматривает, смотрит на целостность ножен, на состояние лезвий, на то, не сломана ли цуба. Иногда бывали дни, когда находились лишь неполноценные клинки, за них давали не очень много, но сегодняшний улов особенно хорош. Гэнити думает о том, стоит ли вернуться на поле еще раз… Но там слишком много солдатни, и не факт, что после его визита они не начнут патрулировать территорию лучше. Первые три меча оружейнику нравятся. Он отсчитывает из запертого ящика стола сумму купюр (Гэнити мог бы своровать деньги ночью; но тогда ему придется искать новое место для жизни, а это проблематично, нужно уважать правила) и всовывает ему. Потом смотрит на последний четвертый меч с легким недоумением. — А этот не продаешь? — Оставил на сладкое. По-моему, он охренный! Когда оружейник берет в руки меч, он проводит пальцем по ножнам и присвистывает. Затем достает его из ножен. Поначалу глаза его сверкают именно так, как Гэнити себе и представляет, но потом все свечение внезапно уходит, и он опускает лезвие вниз, стуча ногтем по клинку. — Не-а. Не пойдет. Не приму такое. Гэнити странно на него смотрит. Потом на меч. Чистое лезвие… — Че не так-то?! — Трещина. Присмотрись. Приглядевшись, он разочарованно вздыхает — и правда, на клинке видно совсем крохотную трещинку у самого края, отчего один кусочек острия грозит скоро отвалиться. Да, это не совсем фатальный дефект, но это снижает стоимость клинка до такой жалкой суммы, что проще выкинуть его. Оружейник работает с подпольными дельцами, потому такие мечи ему не подходят. Теоретически Гэнити может поискать других продавцов оружия, которые купят такой меч за бесценок, но он потратит больше сил, чем в итоге получит денег. — Да еще днем все было в порядке! — он стонет и хватает себя за волосы. — Бля! — Не, шкет, я такое дерьмо не куплю, — качая головой, оружейник возвращает нож в ножны и сует ему в руки. — Оружие отличное, но такое снижает его стоимость. Никто у меня его не купит. — Да ладно, а эти говноеды на охране тут? Они же любят клинки! — Пацан, у всех есть стандарты. Даже у говноедов в охране, — оружейник смеется. — Все же они работают со мной. Ну все, забирай деньги и не мешай мне уже. Серьезно, вали. И вот так Гэнити оказывается на улице без стол желанной суммы на неделю в кармане. Да, ему хватит на пару дней, но потом опять возвращаться к работе… А он так хотел наконец отдохнуть! Чертыхнувшись, он хватает сломанный меч и почти швыряет его на землю, но потом застывает и все же вешает его на пояс. Ну ладно. Не надо, так не надо. Сам с ним походит. Тем более есть что-то в этом мече чарующее, какая-то особая магия, которую Гэнити не в силах понять. Разочарованный, он понуро плетется обратно в район, куда его зазывала старшая сестрица; за несколько прыжков запрыгивает на крыши и гуляет по ним, смотря на яркую жизнь Новой Йошивары (насколько яркую, настолько же и фальшивую). Он наблюдает за богачами, что заработали на войне; за солдатами, что только что вернулись с фронта. Их проще всего отличить — их лица всегда озаряют улыбки. За девушками всех мастей. В таких районах продают фальшивое сиюминутное счастье. Здесь легко забыться, что за пределами Новой Йошивары стоит разруха. Некоторое время он просто сидит и смотрит на толпу, выискивая богачей, которых можно потом обворовать. Потом, когда район закрывается с наступлением глубокой ночи, он спрыгивает с крыши и неспешно бредет в сторону нужного ему домика, стуча ножнами по земле. Даже не барабанит в дверь, когда проходит внутрь. Хозяйка его хорошо знает; иногда посылает по мелким поручениям. Он поднимается на второй этаж и рывком открывает дверь в комнату старшей сестрицы — та сидит перед зеркалом и смывает макияж, и, даже не поворачиваясь в его сторону, ворчит: — Хоть бы постучался, а вдруг я нагая? — Че я там у тебя не видел? — Гэнити фыркает и подходит к ней, садясь рядом. — Нахрена ты вообще красишься? Без косметики тебе лучше. — Тогда клиентов не будет. Недостатки не любят. Старшая сестрица разворачивается к нему. Он знает, что одного глаза у нее нет — вместе с рукой их забрала война, и сейчас в пустой глазнице протез. Ее вечно называют «подмигивающей», якобы она всегда глядит лишь одним глазком на клиента, но Гэнити знает правду. Однако, он все еще считает, что без всего дерьмового макияжа ей намного лучше. Когда его лицо вытирают влажной салфеткой, он морщится; потом старшая сестрица стучит пальцем по пластырю у него на носу. — Опять дрался? — Не, это солдаты побили. Я пытался жрачку спиздить. — Тебе надо прекратить воровать. Попроси матушку нанять тебя на работу. Читать и писать ты умеешь, потом, может, дальше пойдешь. Все лучше, чем воровать, — сестрица аккуратно стирает всю грязь с его лица, потом обхватывает лицо ладонью и вертит из стороны в сторону, критично осматривая. — Ладно, я пошутила. — Про нормальную работу? Я и не собирался. — Нет, дурак. Про то, что ты страшный, как смерть. Есть в тебе… что-то такое. Притягательное. Гэнити не скрывает, что закатывает глаза, за что тут же получает смачный шлепок по шее. — Вот не строил бы рожи, был бы еще милее, — она разворачивает его к зеркалу. — Посмотри. На что тут смотреть? Гэнити знает, как он выглядит. Как все беспризорники: побитый, весь в ссадинах и травмах. Приходится стричь волосы коротко, чтобы не схватили в драке. Под глазами все те же черные пятна… Он косится на старшую сестрицу, а та вновь вздыхает. — Жаль, что умным ты бываешь только когда захочешь. — Эй, я всегда крайне умен. — Гэн-тян. Тебе пятнадцать. Война закончилась. Подумай наконец о будущем, не живи ею, а? — Ты как-то много от меня ждешь. Прошло… Сколько? Пару дней всего. Он вздыхает, и сестрица замечает его дурное настроение. — Что-то случилось? — Да так. Херня всякая. — Ты можешь мне рассказать, — она вдруг задумывается. — Но для начала… я хочу отмыть тебя от всей этой грязи. От тебя опять несет трупами! Раздевайся! И, не дожидаясь возражений, стягивает с него майку. Низкоранговые публичные домики обычно не имеют своих купален и пользуются общественными, но хозяйка тут выстраивает свою — она заботится о своих девочках, потому что те приносят ей прибыль, а чем больше денег — тем лучше для всех. Обычно тут моются лишь женщины, но ему тоже позволено сюда входить, хотя Гэнити предпочитает вместе с другими парнями ходить в одну баню, где от сирот не требуют платы. Но иногда случается, что он моется и тут; сейчас, например, со старшей сестрицей. Никаким интимом тут и не пахнет, она старше его лет на десять, и, хотя они оба голые, он вообще не испытывает влечения, хотя другие пацаны убили бы за то, чтобы оказаться на его месте. Когда на голову ему выливают ведро воды, он фыркает. Старшая сестрица начинает намывать ему волосы. — Любовь к воде — невероятно важная вещь, — читает нотацию она, и Гэнити хочет закатить глаза, но сейчас это опасно, ведь его могут утопить. — Тебе стоит привить ее себе и почаще ходить нежиться в воде. Это не только помогает содержать тело в чистоте, но и дух. — Дух? Не в наше время. — Не говори, будто ты какой-то старик. У тебя еще вся жизнь впереди. — Ну это если меня не зарежут в подворотне. — Сделай так, чтобы не зарезали, — холодно проговаривает сестрица, а потом кладет руку ему на плечо, заглядывает в глаза. Взгляд у нее серьезный. — Я не шучу. Сейчас столько возможностей откроется. Ты же чародей. Можно пойти в «Камунаби», используешь свои способности на благо. Гэнити мгновенно скалится, будто дикая собака. — Ноги моей не будет у мусоров! — Болван, — сестрица закатывает глаза и возвращается к намыванию его волос. — Ну ладно, делись, что тебя так терзает. Ты так напряжен, — ее рука разминает ему плечо. — От этого будут мышцы болеть. — Да это все из-за меча!.. Кратенько он описывает ей всю ситуацию с клинком. Так обидно! В последнее время он начал приносить оружейнику лишь по-настоящему хорошее оружие, в отличие от остальных ребят, и тот говорил, мол, вот у тебя, Гэн-тян, настоящий талант, и он уже начал думать проситься в ученики к нему, мол, умеет же оценивать оружие… Может, так и до Рокухиры Кунисигэ можно будет добраться! Пожать ему руку!.. Но все это далекие мечты. Гэнити мечтательно закусывает губу, но потом разочарованно выдыхает. Сестрица же начинает намывать ему спину. — Проебался, и так обидно… Ты знаешь, что я сам могу себе спинку потереть? Мне, типа, пятнадцать. — Я знаю. Ей просто нравится за кем-то ухаживать. — А ты что хочешь делать в будущем? — Матушка сказала, что я стану новой хозяйкой. Она учит меня всей грамоте. — Пойдешь в важные шишки? — Гэнити фыркает, и сестрица смывает с него все мыло. В этот раз она не злится на шутку. — Да. Пора бы остепениться. — Тебе всего двадцать пять… — Да. Но никто не выкупит меня отсюда. И никто не захочет брать в жены однорукую и одноглазую проститутку из дешевого публичного дома, — голос сестрицы ровен, без единой эмоции, но в каждом слове можно выловить тоску и отчаяние, ведь война забрала у нее красоту, ту, что помогала ей торговать лицом на главных улицах Йошивары, а теперь загнала в тень. — Потому мне надо начинать думать о том, как я закончу. Все равно я хорошо знаю весь этот бизнес. Они немного молчат. В тишине слышно, как с кранов капает вода. На мгновение Гэнити смотрит на потрескавшуюся фреску на стене, на которой изображено цветущее абрикосовое дерево. Умэ — не только абрикос, но и название опасной болезни, которой страшатся в этом районе. Он поднимает глаза на сестрицу. Та гладит его по плечу. — Хочешь, я тебя выкуплю? — На какие деньги? — фыркает она, и Гэнити пожимает плечами. — Заработаю. Убью какого-нибудь толстосума. — Не надо, Гэн-тян. Не пачкай руки кровью. — Ну тогда просто заработаю кучу бабок… как-нибудь. На своем таланте оценивать оружие! А? Как тебе? Но в ответ он не слышит ничего, ни шутки, ни возражений, ни насмешки. Сестрица просто смотрит на него таинственным неясным взглядом, потом наклоняется и обнимает его одной рукой за плечи. Вода продолжает капать из крана, а они сидят посреди пустой купальни, пока сестрица наконец не шепчет ему на ухо тихое «спасибо». В ее комнате она выдает ему один из своих спальных льняных халатов — конечно, Гэнити возмущается, мол, будет он еще женское тряпье носить, но по этому халату ничего и не скажешь, да и все равно его одежда застирана, потому что от нее смердит смертью с поля боя. Он наблюдает за тем, как феном сестрица высушивает волосы, подпирает голову рукой. Летом он чаще всего спал на улицах; там было проще, было тепло — это зимой он любил приходить сюда, уламывать сестрицу впустить его, а потом спал с ней под одним одеялом. Сейчас идет последняя неделя сентября, еще довольно жарко. Потому трупы гниют быстро. Он откидывается на постель. Слышит недовольный голос: — Не намочи подушку мокрыми волосами. — Сейчас жарко. Самое то. — У меня от влаги вьются волосы. Гэнити не успевает ничего возразить на это, потому что в дверь слышится тихий стук, а потом внутрь заглядывают несколько знакомых лиц — всех девчонок из местного чайного домика он уже хорошо знает и без макияжа. Они смотрят на сестрицу, что выключает фен, потом — на Гэнити, что раскинулся на постели, тут же залетают внутрь и окружают их. Он начинает что-то подозревать, но не успевает вырваться — девушки мгновенно смотрят на старшую сестрицу жалостливым взглядом. — Ой, ты его отмыла? — А ну пошли прочь! — пытается брыкнуться он, но сестрица фыркает. — Забирайте на растерзание. — Что?! Нет! Ведьма! Я убью тебя! — Да ладно, чего ты сопротивляешься! — смеются они. — Мы просто хотим наконец поэкспериментировать! Они все еще питают слабую надежду затащить его к себе, если не охранником, то, так сказать, «коллегой» — тем более что с женщиной он еще не возлег, а некоторым нравятся молодые мальчики без опыта, хотя возрастом он еще маловат, но три года тренировок все окупят. Самого Гэнити это ничуть не интересует, потому он предпочитает избегать таких разговоров, но, как это обычно и бывает, попой попадается. Почему-то они уверены, что если отмыть его, то из него выйдет что-то стоящее, хотя он уверен на все сто — ничего подобного. Его берут за подбородок. В руках у девушек — кисти. — Дай нам над тобой поработать! Не вырваться!.. Это развлечение не длится долго, потому что в какой-то момент матушка, владелица дома, слышит шум наверху и приходит узнать, что именно тут случилось. Она резко открывает дверь — она всегда так делает, думая, что кто-то из живущих тут девушек привел с собой любовника — но вместо ожидаемой сцены соития видит то, как на нее мгновенно смотрят девицы, окружившие его, с подведенными глазами и губами. Несколько секунд висит молчание, пока матушка не сводит сурово брови на переносице. — Зачем краску переводите на какого-то бродяжку? Девочки замирают. Гэнити вздыхает. — Вот и я того же мнения. — Тебя вообще не спрашивали! А ну пошел отсюда! Когда матушка замахивается метлой, Гэнити резво уклоняется в сторону, а потом, как он обычно бегал от полицейских, выпрыгивает в окно — и только его и видели. Но он все равно возвращается обратно спустя часа сидения на крыше, где его точно никто не найдет; к тому времени все в доме уже засыпают, и он думает, что старшая сестрица тоже. Когда он осторожно проникает в ее комнату, однако, он слышит тихий недовольный голос (вместе с этим в него летит тряпка): — Вытри ноги… Опять все грязные. Гэнити только фыркает, послушно стирая грязь с пяток. Потом подбирается ближе, и старшая сестрица раскрывает одеяло, позволяя ему юркнуть под него и устроиться рядом с ней. Это вновь одно из тех событий, за которые его бы придушили остальные пацаны от зависти, но самому ему все равно. Он кладет голову на подушку, чувствуя, как по-хозяйски рука сестрицы ложится ему на плечо, а потом закрывает глаза, проваливаясь в бездну черного сна. Он всегда засыпает быстро, но спит чутко. Выработанный навык во время войны. Не только солдаты выживали. Но во сне… Поле травы по пояс. Алая от крови земля. Цветущие трупы. Солдат, пытающийся вырвать растущий у него из глаза цветок. Рука, крепко сжимающая лезвие с цубой в виде насекомого. Огромная бабочка будто нарисованная чернилами. — Гэн-тян!.. Гэн-тян! Проснись! Когда он рывком садится в постели, то видит, что настольная лампа зажжена; рядом с ним сидит старшая сестрица и трясет за плечо. Когда они смотрят друг на друга, он чувствует, как по виску катится пот; не успевает его даже стереть, потому что старшая сестрица тянет его к себе и сжимает в объятиях, и в этот раз ему совершенно не хочется вырваться и сбежать. — Опять этот кошмар? — … да. «Истинный Удар»… Настоящее оружие смерти. Шедевр Рокухиры Кунисигэ. Этой ночью отчего-то ему больше не спится; он просто лежит рядом с сестрицей, смотря в потолок, слушая звуки ночного города, а на уме у него лишь зрелище, отпечатавшееся у него на сетчатке навсегда, в котором обнажается самый страшный меч, когда-либо созданный настоящим богом войны. С утра он уходит бродить по улицам, вешая себе на пояс бесполезный и ничего не стоящий клинок. Город постепенно оживает: в центре это особенно заметно. Медленно строятся вновь дома, люди становятся чуть приветливей и добрее. Он покупает себе у одной старушки приготовленные ею данго и забирается на крышу, откуда наблюдает за живой улицей, где вновь зарождается жизнь. Он уже и забыл о том, как все было до войны. Это было так близко и так далеко одновременно. Он срывает один из шариков данго зубами, гадая, что делать дальше. Даже у сестрицы были планы на будущее. Неужели ему реально пойти в ученики оружейнику? То есть, это не самая плохая идея… Но он не чувствует, что действительно этого хочет, хотя работать с оружием ему нравится. Этот дурацкий парадокс вынуждает его громко застонать и опустить голову вниз, но душевные терзания длятся не очень долго — вскоре он слышит позади шорох, а когда оборачивается, то видит две знакомые одинаковые рожи. Он честно пытался их запомнить, но каждый раз не мог понять, кто из них кто, потому что эти два увальня — близнецы. Иногда он просто называет их Правиком и Левиком, но чаще всего «эй, ты» и «да не ты, а другой». Близнецы забираются на крышу, одаряя его широкой ухмылкой, и Гэнити хмуро смотрит на них двоих: в отличие от него, одеты они намного лучше. Все потому, что как он помнит, они внуки одного из влиятельных стариков в рядах местной группировки якудза. Они младше его на пару лет, но хитрожопые просто жесть. Сразу видно, чьи дети. У них деловые отношения; в основном они развлекают друг друга, находят приключений на задницу, а потом старый дед отчитывает всех троих. Когда близнецы окружают его и садятся по обе стороны, Гэнити вздыхает и срывает с палочки два оставшихся данго, отдавая каждому из них. Те принимают подношение с благодарным кивком. — Че роже такая смурная?! — Все ж хорошо! — смеется второй близнец, и Гэнити качает головой. — Горюю о своем бизнесе. Где я теперь буду брать мечи? — Реально?.. — Да я угораю. Меня оружейник поимел, — он срывает с пояса катану и демонстрирует ее близнецам, и те завороженно смотрят на красивые резные ножны. — Сказал, что эта херня нисколько не стоит, типа трещина на лезвии. Так обидно! Если бы я знал, что это говно, я бы подольше по полю побегал, поискал бы еще оружия. Ну ладно, это моя трагедия, а вы что тут забыли, спиногрызы? Близнецы лукаво переглядываются. — У дедули сегодня собрание. — Ебать важная птица. — Ага, с главами синдикатов. Они хотят помочь отстроить город, чтобы потом правительство меньше до них докапывалось. Ладно, может, это имеет куда больше смысла, чем Гэнити думает. Втроем они вновь смотрят на улицу внизу. Мимо проезжает автомобиль, за рулем которого сидит чародей «Камунаби», на заднем сидении — еще несколько. Сестрица предлагает присоединиться к ним… Да ни за что! Чтобы он, да со свиньями работал?! Но сейчас туда берут всех подряд, у кого есть хоть какой-то талант к чародейству. Для него, сироты без образования, это самый простой способ получить не только работу, но и крышу над головой — работникам выдавались служебные квартиры. Но все же… Даже у сестрицы есть планы на будущее. А он привык думать, что и завтра будет война. Сложно взять и перестроиться. Он вновь смотрит на меч у себя в руках. Достает его из ножен. Сталь сверкает под солнцем. Близнецы завороженно охают. — Красивая заточка! Где достал? — Стащил с трупа. — И это оружейник не принял? — второй близнец разочарованно фыркает. — Вот дурак. — На лезвии трещина… Вот и не принял, — несколько раз Гэнити машет мечом в воздухе, потом убирает обратно в ножны. Ладно еще просто сидящие на крыше подростки, но если у одного из них меч, то сюда могут вызвать полицию, а он и так слишком хорошо знает в лицо всех местных жандармов. — Таким сражаться нельзя. А жаль. Очень хороший меч. — Попробуй продать его деду. Когда один из близнецов громко зевает, Гэнити странно на него смотрит. — Он меня нахер пошлет. — Дед обожает красивое оружие, но не чтобы с ним сражаться, а чтобы им любоваться, — недовольно добавляет второй близнец, подпирая голову рукой. В пальцах он вертит фрагмент черепицы. — Может, ему и с трещиной подойдет. Почему не попробовать? Ты вечером занят? — Да нет… Думал вернуться обратно в Йошивару. — В пизду девок, идем с нами! Покажешь деду свою находку! В пылу страсти один из близнецов с силой швыряет кусочек черепицы вниз, и оттуда доносится звон, а потом — вскрик. Все трое мгновенно вскакивают на ноги, понимая, что нужно драпать как можно быстрее, пока сюда полезли не только полицейские, но и тот несчастный, кому на голову прилетел такой подарочек. Под вечер вновь начинают петь цикады. Дом, где живут близнецы вместе с дедом, находится в отдалении на небольшом пригорке — подниматься туда нужно по узкой лестнице посреди крохотной чащи, чудом сохранившейся во время войны и расширения города. Гэнити знает, что дед — единственный живой родственник, оставшийся у близнецов, потому что их отец погиб на войне. А еще он знает, что он слеп, и при этом он все равно все прекрасно видит. Их семья — все чародеи поголовно, это коснулось и близнецов, и все способны призывать демонические маски… которые что-то там делают, о чем он без понятия, потому что ни разу не переходил никому из этой семьи дорогу. Но одно он знает точно — сколько бы раз он пытался втихую пробраться в этот дом, каждый раз старик его находил. Может, он не в демона обращается, а видит, хоть и слеп?.. Следуя за близнецами, он выходит к домику. На веранде, свесив ноги вниз, сидит сам старик, напоминающий старого аиста. На глазах у него круглые черные очки, а сам он будто бы сам с собой играет в какую-то игру, будто бы го. Все это Гэнити не интересно; он просто фыркает, когда старик поднимает на него взгляд и хриплым голосом произносит: — Я сразу понял, что это ты. Твои шаги легко разобрать. Зачем пришел? Кормить не буду. — Дед, не гунди! — фыркает один из близнецов и забирается внутрь дома. Второй выразительно глядит на Гэнити, а затем скрывается за братом. Повисает молчание. Пока она длится — пока поют цикады, пока солнце на закате едва слышно гудит, пока вдали слышатся звуки города — он молча подходит к веранде и садится напротив старика, смотря на выложенную перед ним комбинацию из мелких черно-белых камушков. Затем он берет один и передвигает, и старик перед ним фыркает, будто по-настоящему видя. Порой Гэнити хочет узнать, как он может видеть все, и вместе с этим — ничего, но он решает, что не все ответы стоят, чтобы их услышали. Иногда проще довериться собственному чутью и не лезть слишком далеко. — Неплохо. Затем молчит немного. — Ты не просто так сюда пришел. — У меня есть кое-что для тебя. Твои спиногрызы сказали, что ты любишь хорошее оружие. Он стаскивает катану в ножнах с пояса и протягивает старику, и тот осторожно берет меч в руки тонкими костлявыми пальцами. Гэнити словно волк наблюдает за тем, как тот водит по ножнам, как повторяет рисунок на них, будто и правда может сейчас видеть, но в то же время ему открыты глаза старика из-под очков — белесые, слепые. Затем он срывает ножны и поднимает клинок лезвием вверх, осматривая со всех сторон, ведя пальцем по волнообразному узору на клинке. Лишь около трещины останавливается и цокает языком. — Этот клинок сломан. Нестрашно, но это уменьшает его невероятную ценность. — Ага, я в курсе. За сколько купишь? — Ты точно хочешь от него избавиться? — старик кладет меч на столик с шашками го, будто бы забывая про то, что раскладываю какую-то партию. Он глядит — слепо, но все же глядит — ему прямо в глаза, а потом стучит ногтем по великолепному мечу. — Несмотря на дефект, это все еще очень хороший меч. — Да че я с ним сделаю тебе? В жопу засуну? Его никто покупать не захочет! — начинает злиться Гэнити, и старик разочарованно цокает языком, после чего рявкает: — Болван! — затем уже спокойнее: — Я узнаю этот стиль ковки. Это один из тысячи мечей, что выковал Рокухира Кунисигэ. Стоит этому имени оказаться произнесенным, мир вокруг словно останавливается. Словно ветер прекращается. Словно цикады затихают. Словно гул города исчезает. Гэнити во все глаза смотрит сначала на старика, а потом — на меч у него в руках, и, когда ему возвращают оружие обратно, он дрожащими руками берет его, чувствуя уже совершенно другую эмоцию при взгляде на этот клинок — не просто хорошее оружие, но великолепное. Один из тысячи пусть и обычных, но созданных оружий великолепным мастером!.. У него дрожат руки от одной только мысли, что легендарный кузнец держал этот клинок в руках. Плевать на трещину!.. Плевать на все!.. Это — бесценный клинок! Пока он рассматривает оружие у себя в руках едва ли не со слезами на глазах, старик фыркает и тянется рукой к чарочке с алкоголем. Он осушает ее за одно мгновение и смотрит в сторону заката. Может, никакой он не слепой? Нет, в самом деле… Хотя, может, он просто очень сильный чародей. С трудом Гэнити отвлекается от оружия, которое теперь никому не отдаст, пытается рассмотреть что-то вдали, в том же самом закате, но не видит ничего, кроме огненного ослепляющего диска. Он поворачивается к старику, когда тот неожиданно спрашивает: — Ты чувствовал, что это хороший меч, да? — Ага. Только оружейник из Йошивары сказал, что такое дерьмо не купит. Ну… теперь я его точно продавать не стану! — Гэнити забирает ножны и возвращает клинок в них, затем прижимает ценную находку близко к сердцу. — А что? Я на поле боя пока не сунусь. Там полно солдатни, они мне жопу на глаза натянут, если я опять попытаюсь что-то свистнуть. — У тебя наметан глаз. Гэнити не сдерживается и закатывает глаза; в следующее мгновение он получает по шее и слышит тихий смех изнутри дома. Значит, за ним наблюдают. Мелкие ублюдки, в следующий раз, когда они пойдут купаться на речку, он им устроит! Он хочет погрозить им, но не успевает, потому что вдруг задумывается. Он смотрит на старика, пристально. Тот же будто ждет вопроса. — Наметан, говоришь? — Да. Не каждый увидел бы в этом клинке нечто ценное. Как твой уважаемый оружейник. Интуиция и умение увидеть работу настоящего мастера — вот, что отличает настоящего специалиста от того, кто учит лишь теорию. Это приятные лестные слова, и невольно Гэнити изгибает губы в насмешливой ухмылке. Старшая сестрица всегда говорила ему, что его улыбки скорее пугают. Это было на руку, когда они с пацанами выбивали дерьмо из должников, кто тратил слишком много денег в Йошиваре и пытался сбежать без оплаты. Так они его и прозвали — Волчонком. Правда, не только они, но… Он сжимает ножны крепче, потом смотрит на них. Воображает себе, что видит свое отражение, как вчера в зеркале. — Дед. — Что тебе, крысеныш? — А на этом можно заработать? — старик начинает смеяться, и Гэнити возмущенно поджимает губы. — Я серьезно! Прекрати ржать! Старый пень! Ненавижу! — Гэн-тян. Тяжелый вздох. — С чего такие вопросы? — Все вокруг думают о будущем. А я понятия не имею, чем хочу заниматься, — Гэнити разочарованно фыркает и подпирает голову рукой, смотря вслед заходящему за горизонт солнцу. То слепит, но он закрывает глаза рукой лишь в тот момент, когда начинает видеть сеточку капилляров, но все равно смотрит на то, как лучи будто бы просвечивают через кожу. — Я все детство провел тут, воруя и участвуя в драках. Старшая сестрица предлагает пойти работать к ней. Но это чушь. В смысле, кто захочет работать охранником в Йошиваре? Но я только две вещи хорошо делаю: дерусь и разбираюсь в оружии. — Я слышал про твои драки. — А кто не слышал? — он разводит руки в стороны. — Фигня одна… — И про твою любовь к мечам. — Это тебе два мелких дебила рассказали? — Мы не дебилы! Из дома доносится возня; кажется, близнецы вступают в драку. Старик неодобрительно смотрит в ту сторону, затем тянется за пачкой сигарет. Когда он закуривает, Гэнити требовательно тянет руку, прося тоже, и тот насмешливо хохочет: — Вот наглый щенок, а? Но они оба закуривают, и продолжают смотреть на горизонт. Солнце уже начинает скрываться за домами. Скоро, когда Токио отстроят, оно будет прятаться намного раньше. Старшая сестрица всегда говорит, что нужно уметь ловить мгновения до того, как они станут лишь размытыми воспоминаниями. Как когда-нибудь станет война. Как когда-нибудь станет «Истинный Удар». Пепел падает на колени, но он даже не обращает на это внимания. — Почему ты любишь оружие? Алая капля срывается с лезвия вниз. Распускается цветок. Мертвое поле, усеянное цветущими бутонами. Гэнити опускает руку вниз, и солнце слепит ему глаза, но ему кажется, что он видит все еще тот самый момент. — Я видел шестой клинок Рокухиры Кунисигэ воочию. — Ясно. Самое страшное признание. Старик выдыхает в воздух дым, а затем продолжает раскладывать шашечки го на доске, возвращая те, что съехали со своих позиций. Сейчас он выглядит почти безмятежно, так и не скажешь, что этот старик был одним из убийц подполья, о которых ходили страшные слухи на протяжении пятидесяти лет. Он расправлялся с людьми еще в те времена, когда чародейство было секретом. Убивал лишь клинком, а не магией. — Мне довелось увидеть твои навыки… — Ничерта ты не видел, ты слепой! Хватит! Задолбал! Тупой дед! Старик хихикает, но его возмущения игнорирует, продолжая: — … и я считаю, что из тебя может выйти что-то дельное, — затягивается. — У тебя есть родители? Семья? Гэнити просто качает головой, и старик будто бы видит. — Тогда работай на меня. — Че?.. — Хотя это даже работой не назовешь. Я хочу, чтобы ты принял чашу сакадзуки. На секунду взгляд Гэнити теряет осмысленность. Он косится в сторону дома. Оттуда на него — близнецы. Один вертит головой, второй кивает, и тут же они начинают драться вновь. — Чаша сакадзуки? Типа ты имеешь в виду… — Да. Именно это я и имею в виду. То есть теперь вместо работы охранником Новой Йошивары ему предлагали вступить в якудза?! Сначала Гэнити хочет возразить. Возмутиться! С какой стати этот старик вздумал, что он захочет вступать в какую-то группировку?! Когда он вновь вскакивает на ноги, готовясь заорать, он… вновь смотрит в сторону заката, огненного колеса посреди розового неба, почти даже красного. Раньше это был цвет крови. Теперь же… Нет. Для него он навсегда останется таким. Цветом того самого цветочного поля. Рокухира Кунисигэ — гений!.. Как же он хочет прикоснуться к той истине, которую тот узрел, когда создал шестой магический клинок! Чтобы превзойти его, самого ками войны! — У тебя есть чуйка в отличие от вашего оружейника. Что-то из тебя точно выйдет, хоть ты тот еще крысеныш. Гэнити опускает на старика взгляд. Он продолжает сжимает в руках драгоценный клинок. Затем достает его из ножен. В закатном свете сталь сверкает новыми цветами. Ослепляющим белым. Алым. Последняя вспышка жизни и кровь. Оружие… создано лишь для того, чтобы убивать. Чем больше жизней оно забрало — тем оно ценнее. Потому магические клинки Рокухиры Кунисигэ столь невероятны. И он знает эту цену. То, что он нашел сегодня этот меч… Наверное, это судьба. И если он выбрал этот путь — нужно идти им до конца. Не отворачиваясь от меча, он роняет: — А узор татуировки можно себе самому выбрать? Старик смеется громче. — А ты хочешь особенный? Да, думает Гэнити про себя. Я хочу запечатлеть тот рисунок из памяти, чтобы никогда его не забыть. Чтобы скрыть старые шрамы. Чтобы тот ужас навсегда остался со мной, как напоминание о том, за чем я иду. С щелчком он возвращает катану обратно в ножны, и в это мгновение солнца на горизонте окончательно прячется за домами.