Дни и ночи в Лотосовом тереме

Открыв глаза, Ли Ляньхуа оказывается в темноте, но это не та непроницаемая тьма, что окружала его мгновения назад, напоминая не то грозовое небо, не то бушующее море. Эта темнота — теплая, мягкая. Ее чуть рассеивает красноватый отсвет от углей в жаровне и тепло, исходящее от спящего рядом человека. Фан Добин спит спокойно, его дыхание еле слышно. Ли Ляньхуа приходит в себя окончательно и вспоминает, что вечером раскашлялся, и встревоженный Фан Добин принялся поить его вином с травами и укутывать во все имеющиеся одеяла, а потом лег рядом, чтобы проследить за его состоянием, и незаметно уснул. Как и сам Ли Ляньхуа, пригревшийся и переставший сотрясаться всем телом от кашля. Фан Добин порой слишком суетлив, но делает все правильно. Хорошее обучение или последствия детства, где было в избытке лекарств и лекарей? Ли Ляньхуа слабо улыбается. Поразительно — ребенок, которому он когда-то случайно сказал пару слов, теперь оказался самым преданным его последователем. А еще умным, добрым, бесстрашным, сильным. Воистину сокровище. Неудивительно, что сердце Ли Ляньхуа, как осенний цветок, затерявшийся в листве, раскрыло лепестки. Ни блеска, ни аромата, ни надежд — но Ли Ляньхуа приятно это позднее цветение. Он снова закрывает глаза, собираясь уснуть, но на границе между сном и явью желания вырываются из клетки, в которой обычно заперты, и рисуют смутные, нежные, жаркие картины. Глаза Фан Добина открыты, и он смотрит на Ли Ляньхуа пристально и настойчиво, и в его взгляде та звездная темнота, которую не увидишь днем. Днем Фан Добин бывает заботливым и возмущенным, обиженным и рассерженным, любопытствующим и протестующим — но вот такие откровенно жаждущие взгляды Ли Ляньхуа ловит редко и случайно, и каждый раз уверяет себя, что ошибся, и все же они греют сердце. Ди Фэйшен со свойственной ему прямотой говорит, что Ли Ляньхуа не замечает очевидного; но Ли Ляньхуа полагает, что он неправ — это уважение, восхищение, детское преклонение перед кумиром, привязанность к единственному другу, как называет его Фан Добин, но никак не то, на что намекает глава Ди. И все же сейчас воображение рисует ему именно такой, темный, жаждущий взгляд, ласкающий каждую черту его лица. Затем путь взгляда повторяют пальцы Фан Добина, легко касающиеся брови, носа, скулы, подбородка и губ и незаметно соскальзывающие на шею. Фан Добин опирается на правый локоть, придвигается ближе, склоняется над ним. Пальцы отодвигают ворот ханьфу, гладят уже не только шею, но и плечо, ключицу, грудь. Фан Добин наклоняется еще ниже, и его губы накрывают Ли Ляньхуа. Поцелуй неглубокий, но жадный, горячий, бесконечно долгий. Фан Добин сжимает плечо, и под его напором Ли Ляньхуа чувствует себя не умирающим безвестным лекарем, а сокровищем, которое Фан Сяобао отыскал для себя… Он забывается настолько, что стонет. Негромко и коротко, но достаточно для того, чтобы Фан Добин открыл обеспокоенные глаза. — Тебе плохо? Холодно? Горло болит? — Все хорошо, — качает головой Ли Ляньхуа. У него болит только сердце — и вовсе не так, как он наплел Фан Добину. Ли Ляньхуа отучился от жалости к себе — но сейчас ему так жаль, что видения останутся видениями, что даже если бы Фан Добин в самом деле питал к нему такие чувства, Ли Ляньхуа все равно не смог бы ни принять их, ни ответить на них. Он отпустил Цяо Ваньмянь — и уж тем более должен отпустить Фан Сяобао, такого юного, такого наивного… Юный Фан Сяобао сомнений в себе не испытывает и излишними раздумьями не страдает. Да и слепо верить избранному наставнику уже перестал. Поэтому он трогает лоб Ли Ляньхуа, повыше натягивает одеяло ему на плечи, а потом просовывает руку под шею, а другой обнимает за спину, подтягивает к себе. — Вот, так точно не замерзнешь, — говорит он. — Спи. Это надо прекратить, знает Ли Ляньхуа. Фан Добин переходит границы, заходит все дальше, оказывается слишком близко во всех смыслах. Это надо прекратить прямо сейчас, и так, чтобы Фан Добин ясно ощутил прочность и непреодолимость стены, стоящей между ними. Ли Ляньхуа может это сделать, может подобрать нужные слова. Фан Добин обидится, но разве это не лучший выход? Только в кольце его рук так тепло, что Ли Ляньхуа охватывает почти незнакомое чувство защищенности. Может быть, он испытывал его в детстве, под взглядом наставника; а может, не испытывал никогда, потому что не чувствовал необходимости. И вот сейчас оказывается, что это приятно, даже если оно всего лишь иллюзия. Фан Добин не излечит его от яда, не защитит от мести императора. Но он обязательно попытается это сделать. Ли Ляньхуа не знает, чем заслужил такое отношение, но понимает, что теперь у него не получится уйти налегке. Горе Фан Добина — тот груз, от которого уже невозможно отвернуться… Он так глубоко задумался, что вздрагивает, когда Фан Добин снова бормочет «спи» — и касается легким поцелуем его щеки так естественно, словно они женаты десяток лет. И добавляет: — Я тебя все равно никуда не отпущу. И это означает новые проблемы и новые сложности, но Ли Ляньхуа почему-то успокаивается и действительно засыпает, оставив на губах легкую улыбку.