О Небесной Столице замолвите слово

Это определенно было насмешкой. Но он вознесся. Как это произошло? Что ж, последнее, что Шэнь Цинцю помнил, — как, кажется, уснул. В последние дни сложно было различить дремоту и реальность, покрытую дымкой. Стоило начать с того, что он, слава Богу — Богу?.. — был в приличном виде, за исключением нескольких складок на одежде, потому что все местные бездельники повыпадали, как снег в июле, на площадь, где он застыл неловкой статуей. И да, бездельники. Стоило закончить тем, что небожители здесь, согласно Самолету, существовали ровно для того, чтобы добавить перчинки в гарем самыми великими, самыми прекрасными и самыми искусными цветами и послужить причиной захвата последнего, третьего, мира. Шэнь Цинцю не хотел быть ни первым, ни вторым, спасибо большое. От первого он был избавлен по факту рождения — становления — мужчиной и главным злодеем, а вот под вторую категорию беззастенчиво вписывался. Даже нет, радостно возглавлял ее. Более того, дома, как выяснилось, было куда приятнее. А он это не ценил! Высочайшие перины и одежды из нежнейшего шелка надоели ко второй неделе, а местная кухня до уровня Ло Бинхэ, очевидно, недотягивала. Как будто кто-то мог сравниться с главным героем, ей Богу. Ей Богу. Кхм. Стоило ли отучать себя от подобных выражений? Вероятно, нет. Ему в любом случае было бы слишком лениво. Говоря о лени, Шэнь Цинцю неожиданно — или не совсем? — вознесло как Бога Литературы. И неожиданно — вот теперь уж точно — на них оказалось повешено много, очень много работы. Небожители тоже возились с бумажками, поверьте ему! Вот только, в отличие от Цанцюн (где, несмотря на то что специализировались на бюрократии Аньдин и частично Цюндин, остальные свою ее долю выполняли относительно стабильно), Небеса будто сплошь и рядом состояли из одних только Лю Цингэ (при всей любви к нему), которых интересовали одни битвы. И, может быть, Ци Цинци. Смесь получалась гремучая. Одни провоцировали, другие срывались и крушили направо и налево. А восстанавливал все Дворец Литературы. Что было чертовски странно, если бы кто-то спросил Шэнь Юаня. Это было все равно что программисту поручать починить материнскую плату. Но, вероятно, попросту не существовало Богов Бухгалтерии, чтобы занять этим их. А они бы не помешали, между прочим. И заслуживали того за свое геройство! Серьезно! Шэнь Цинцю вообще бы не отказался от руки помощи Шан Цинхуа. И даже не стал бы ругаться на него за посредственный писательский талант и отвратно заполненные сюжетные дыры. (Ну, разве что только чуть-чуть. Но все-таки горе-писака от своей писанины уже изрядно настрадался, если это то, чем он на своем пике занимался последние лет эдак десять, не меньше.) Итак. К чему это все? Ах да! К концу месяца Шэнь Цинцю вернулся с Небес обратно на землю и, как последний подлец, сделал вид, что просто отлучался, ну, допустим, прогуляться. Не говорить же, что у них отныне есть карманный бог? Он больше не хотел быть связан со всем тем, что творилось на Небесах. Другой мир пусть остается в другом мире. (Ему не привыкать, да?) Нет, Шэнь Цинцю не сбежал, поджав хвост. Он благородно отступил, как достойный Пиковый Лорд и Бог Литературы. К тому же ему же нужно было выполнять свои обязанности на земле? Все ради Мин Фаня, все ради учеников, все ради секты. Какая самоотдача! Честное слово. Правда, продержался его секрет недолго. На первой же миссии — совместно с Лю Цингэ, что стало уже обычаем — Шэнь Цинцю крупно не рассчитал свои силы и блеснул божественной ци. Откуда ему было знать, что он стал такой имбой?! Его никто не предупреждал! Захват Небесной Столицы через призму книжного Ло Бинхэ звучал плевым делом, а все местные жители выглядели с электронных строк пылью под его ногами. Но, разумеется, дело было в том, что это он был великим и могучим, а не остальные — фантиками. К тому же это происходило уже на поздних этапах его развития, после покорения человеческого и демонического миров, так что для главного героя по определению уже не существовало ничего невозможного. Небожители не только занимались бумажками. Небожители были капец какими везучими мудаками! (Если бы не Ло Бинхэ, конечно, но это история на потом.) Шэнь Цинцю даже отчасти понял бесконечную жажду крови и сражений Лю Цингэ и всех ему подобных. Когда в твоих руках такая сила, то выкашивать всяких монстров — одно удовольствие! А для грязи, попадавшей в процессе на одежду, Самолет придумал прекрасные печати и заклинания очистки. (О которых нередко забывал, когда для пафоса главный герой должен был выйти к красавице, облитый кровью. Мгм. Он все твои грехи помнил, Самолет.) Все просто кричало, что Шэнь Цинцю обязан отдаться искушению и зову огромной силы, текущей по его венам. Она и непробиваемого Лю Цингэ, судя по всему, впечатлила — а это был показатель! (Если только тот не воспринимал Шэнь Цинцю ученым-инвалидом, не способным ни на что, до этого… Хм.) Тем не менее все та же ленивая часть его натуры, способствовавшая его возвращению на родной пик, безусловно победила, и, хотя спарринги с Богом Войны — ха! — и вылазки на миссии участились, в остальном его рутина осталась неизменной. Впрочем, даже это, похоже, порадовало учеников, и о том, что он «потерял душу» (что, конечно же, ложь и провокация), стали говорить меньше. Насколько же безвылазно он, не осознавая времени, сидел в своей хижине до этого? Ну, в любом случае не больше того, сколько Шэнь Юань проводил в четырех стенах в прошлой жизни, как хиккан. Не то чтобы это можно было объяснить кому-то, кроме братца Самолета, а у того с ним и так проблем не было. У него у самого были проблемы. И завалы по работе. Буквально завалы, бумажные. Но не об этом. И если Шэнь Цинцю стал чаще вытаскивать собрата-попаданца на «прогулки» — ака «куда ты нас вытащил, бро, мы могли умереть» — и настучал по голове Лю Цингэ, чтобы тот стабильно заполнял отчеты, это никого не касалось. (Между прочим, просто так, к слову, умереть они не могли. Шэнь Цинцю прекрасно помнил, что, по Самолету, небожители по крайней мере условно бессмертны, и даже мимоходом выяснил это, когда его ошпарило кислотой Семихвостого Муральва. Было больно. Но это могло входить в пределы переносимого бессмертным с золотым ядром, кто ж его знает.) (…Шан Цинхуа знает. Но об этом неловком инциденте ему знать было совсем необязательно. Как и о том, что Шэнь Цинцю защитил бы его собой в случае опасности. Не из большой любви, не подумайте. Просто только один из них мог отправиться на очередной круг перерождения раньше времени, так что тут и выбора не стояло. Да и без собрата-попаданца было бы немного тоскливо, правда. Совсем чуть-чуть.) Вообще, в отсутствие всемогущего интернета Шэнь Цинцю много чем пытался себя занять. В конце концов, он перечитал все книги Цинцзина, включая нудные трактаты, которые откладывал до последнего (пока не стал всеядным в силу информационного голода). А после, доказав, что достаточно силен, чтобы путешествовать в одиночку, и вовсе перестал появляться на пике, оставив его на попечительство Мин Фаня и других старших учеников. Тяга к туризму у него имелась и в прошлой жизни, и он попросту не мог отказать себе в удовольствии взглянуть на живописные места из книги. За три года Шэнь Цинцю несколько раз возвращался повидаться с Самолетом, Лю Цингэ, Чжанмэнь-шисюном или учениками, но не более. Ему, кстати, больше не требовался постоянный досмотр и очистка меридианов. Ура! Наконец-то! Аллилуйя! Он снова был здоровым и свободным человеком! (…Или небожителем. Не суть важно.) Он собирался воспользоваться этим на всю катушку и спустить всю ци так, чтобы еще с месяц восстанавливаться на духовно богатых курортах. Об изменениях в состоянии здоровья долгое время было известно лишь Лю Цингэ, казалось, настолько же обиженному отказом в помощи и растерянному (конечно, как ему теперь отплачивать долг жизни? И плевать, что Шэнь Цинцю много раз говорил, что никакого долга между ними нет и никогда не было), насколько обрадованному. После него узнал Му Цинфан, осмотров у которого Шэнь Цинцю героически избегал, как мог, на протяжении чуть ли полугода — а от него, естественно, несмотря на все аккуратные просьбы и намеки не говорить, дошло и до Юэ Цинъюаня. Это вызвало в нем необъяснимый прилив трепета и совершенно незаслуженного благоговения. Чжанмэнь-шисюн явно что-то хотел сказать, спросить, у него прямо-таки блестели глаза, а в итоге он только торжественно поздравил и пообещал возвести храмы, как полагается (как будто это не было неприятным уколом остальным Пиковым Лордам). Шэнь Цинцю, справедливо отнекиваясь, поспешил из его компании некультурно свинтить под предлогом культурных учительских обязательств и с тех пор старался встречаться с ним все меньше, абсолютно точно не вздрагивая от ощущения его влажного щенячьего взгляда на себе. Чжанмэнь-шисюн был странным, уж извините. Не в Шэнь Цинцю тут было дело! Ко всему прочему тосковал он по школе не слишком, занятый помощью деревенькам по мелочам, обыкновенно не стоившим внимания бессмертного мастера. А в связи с тем, что они не стоили внимания бессмертного мастера и Цанцюну о таком пустяке знать не следовало, везде он представлялся странствующим заклинателем Несравненным (не зваться же было Огурцом, право слово, хотя он чуть ли не ляпнул к «Цзюэши» «Хуангуа» однажды; этот позор он заберет с собой в могилу). Со всем флером, который приобрел его образ загадочного защитника слабых и обделенных, и, судя по всему, рассказами нескольких случайных свидетелей его неосторожного использования божественных сил — неудивительно, что его посчитали небожителем. Ему строили храмы и искренне молились — и, между прочим, молитвы оказались весьма действенным способом сообщения о проблемах! Они поступали моментально, независимо от местонахождения Шэнь Цинцю, а еще каждая зажженная в его честь палочка благовоний разливалась чуть ли не физическим теплом по телу. Это было прикольно и приятно. В общем и целом, небожителем было быть классно. Да, вероятно, он подзабросил свои бухгалтерские обязанности — но в Столице таких, как он, только куда более ответственных, был целый дворец! К тому же Шэнь Цинцю стабильно отписывался о своем местонахождении и выполненных миссиях, чтобы не сердить коллег по цеху. В любом случае, если бы он был нужен, его бы вызвали, верно? Однако это был мир Самолета — естественно, его никто не вызывал никуда, и он мог бездельничать! Кхм. В конце концов, его вызвали. Только не на божественный трибунал, разумеется, а обратно в Цанцюн. Закончились его славные беззаботные деньки! Что ж, все же он был Лордом Второго Пика, и, вероятно, эти его «беззаботные деньки» ему спускали с рук только благодаря нездоровому фаворитизму Юэ Цинъюаня и из жалости к учителю, потерявшему любимого ученика. Пора было и поработать немного до официального вознесения поколения «цин». (Интересно было бы посмотреть на их лица, когда он встретит их там на уже готовеньком… Если, конечно, слухи не просочатся по секте раньше. Что тоже, к сожалению, вполне возможно. Какое, однако, счастье, что Шэнь Цинцю сбежал прежде, чем встретился с прошлым поколением Цанцюн! Он не знал бы, куда девать глаза, если бы ему пришлось выпить чашечку чая с учителем оригинала или кем-либо еще, знавшим его.) В его отсутствие Цинцзин успел преобразиться. Не до неузнаваемости, разумеется (каким бы он был тогда шицзунем?), но тоже заметно. Мысленно костеря Чжанмэнь-шисюна, Шэнь Цинцю подметил на своем уютном пике вторженца — небольшой павильончик очевидно религиозного предназначения, еще пахнущий свежей краской. (Ну, пахнувший бы, если бы они были в современном мире и краска была бы из сплошной химии, а не святой органикой.) Об этой акции он, к сожалению, догадывался. Уж слишком частыми были прошения с Цанцюна — хотя, кажется, больше нечаянные. Просить у него что-то взаправду никто не просил. Бог с ним, решил самозабвенно Шэнь Цинцю и отложил этот вопрос как травмирующее событие в самые закрома памяти, чтобы когда-нибудь к нему вернуться. Обязательно. Но позже. Дети все вытянулись и возмужали. Нин Инъин и Мин Фань расцвели особенно. В девочке уже почти не осталось детской пухлости щек, уступивших место красоте первой жены главного героя. А в старшем ученике сгладились подростковые углы, и лицо типичного пушечного мяса уже нельзя было назвать таковым. Впрочем, они липли к нему, совсем как дети, причем даже не дети Цинцзина, а не меньше чем родные. И если бы не лукавые улыбки и поглядывания в сторону храма, Шэнь Цинцю бы прямо там же поклялся, что скучал и больше не будет так надолго пропадать. Но удержался. Недостойно это было бессмертного мастера все-таки. Что до собрания, дело обстояло мутное. Город — торговый! — самоизолировался, единственный сбежавший оттуда купец-оружейник пал замертво, рассказав лишь о том, что в Цзиньлане свирепствует чума, а посланные Чжаохуа мастера не вернулись. На миссию вызвался Лю Цингэ, участие Му Цинфана не подлежало сомнению, а Шэнь Цинцю, недолго думая, присоединился. Они не обладали сюжетной броней главного героя и вполне могли пострадать, а вот он, помимо обширных знаний по демонологии, пользу которых в данном случае нельзя было отрицать, радостно стал небожителем и его болячки мирские касались не слишком. Не должны были. Да под напором божественной ци даже Неисцелимый отступил! Всякая волшебная порнопыльца с чумой — или что там буйствовало в Цзиньлане — ему и в подметки не годились. (И летать на мече он больше не боялся. Ни в коем случае.) Они добрались до места за полдня и, по выданной Чжанмэнь-шисюном инструкции, добрались до скрытого пещерного входа. Им пришлось пробираться по нему, согнувшись в три погибели, и Шэнь Цинцю мысленно поблагодарил Самолета за то, что у небожителей поясница физически не умела болеть. (Очевидно, зачем это было нужно.) Еще половину пути они проплыли на лодке, наблюдая впечатляющие виды проплывавших мимо трупов — скелетов, завернутых в черную ткань — пока не уткнулись в стену и мальчишеский голос, еще не утративший звонкости, не донесся до них: — Кто вы такие? Почему пытаетесь проникнуть в город? Шэнь Цинцю замер. Этот голос он помнил. Он взывал к нему, моля о благополучном пути для отца. Того самого оружейника, погибшего, чтобы донести весть о чуме Чжаохуа. Тогда Шэнь Цинцю посчитал это невинной просьбой и не придал значения, а сейчас почувствовал, как тяжелый вес неоправданных ожиданий опустился на его плечи. Конечно, он не мог помочь всем, но встречаться с последствиями своего бездействия вот так… — Цзюэши-гунцзы?! — воскликнул мальчик, прерывая его мысли, и его просиявшее лицо показалось из теней. Казалось, все его возражения вмиг были забыты. Шэнь Цинцю скрыл румянец за веером, когда Му Цинфан с Лю Цингэ одновременно покосились на него. — Юный друг прав, — кашлянув, согласился он, — эти мастера пришли помочь городу. — Я с вами! — тут же вызвался мальчонка, вздернув нос, но его выдавали ярко сияющие глаза, полные надежды, и Шэнь Цинцю уже заранее знал, что не сможет ему ни в чем отказать. — Я знаю город как свои пять пальцев — вмиг отведу к старшему монаху! Мальчика звали Ян Исюанем, и он и правда ловко провел их по пустынным улицам и закоулкам к мастеру Учэню и чуть ли не вибрировал от возбуждения, поглядывая то и дело на Шэнь Цинцю. Тот чувствовал себя не в своей тарелке, но не мог ничего сказать ему и только похлопал ласково по голове и отпустил с миром, постаравшись ничего не пообещать, даже если шальная мысль забрать его к себе на Цинцзин пробралась в его голову, как очень подлый партизан. Переговорив с мастером Учэнем, они смогли выяснить, что представляет собой та самая чума, и даже лицезреть ее воочию (хотя Шэнь Цинцю предпочел бы обойтись без этого, но это было важно для миссии, и вообще он был слишком взрослым и серьезным небожителем, чтобы воротить от правды нос и терять сознание, как кисейная барышня). После этого их пути разделились: Му Цинфан осмотривал трупы, чтобы подтвердить свой диагноз, Лю Цингэ отправился на поиски подопытных для его исследований, а Шэнь Цинцю, заверив всех, что ему опасность заболеть всякой хворью не грозит (чему, очевидно, они не поверили бы, не убедившись на примере Неисцелимого, будучи двумя непосредственно вовлеченными в этот деликатный вопрос), ушел на разведку в город, представлявший собой весьма безрадостное зрелище: все двери и ставни были крепко заперты, и бездомные, заполучив всю улицу в распоряжение, как ни в чем не бывало развели костерок и в наверняка краденом котелке варили краденых кур. На пристальный взгляд Шэнь Цинцю они ответили таким же, явно предрекая ему скорую смерть, как и всем предшественникам. Но не на того напали! Из созерцательного состояния его вырвала старушка, врезавшаяся в него, стоявшего на пути. Шэнь Цинцю обеспокоенно поддержал ее под руку. — Все в порядке? — Простите… Простите… Видимо, мои старые глаза меня подвели… — пробормотала она, закрываясь тканью, и поспешила прочь. Шэнь Цинцю сделал пару шагов, затем вновь застыл. Что-то здесь было явно не так. Не могла чахлая старушка врезаться в него с такой силой! Шэнь Цинцю дернулся следом и едва уловил ее силуэт в конце улицы. Черт, да эта карга носилась, словно заправский спринтер! Вот тебе и бабуся! Он было ускорился, когда почувствовал чье-то неслабенькое такое присутствие совсем рядом и оглянулся: на крыше одной из ивовых беседок пригнулся юноша в незабываемых золотых одеждах Хуаньхуа. — Гунъи Сяо?! — потрясенно позвал Шэнь Цинцю. — Шэнь-цяньбэй?! — так же потрясенно откликнулся тот и, пару раз поморгав совой для верности, спустился на землю. Впрочем, долго расшаркиваться они не стали и, переглянувшись, уже вместе погнались за старушкой. Толку в этом было мало — преследовать одного человека вдвоем, бок о бок, — тем более что Шэнь Цинцю сильно вырывался вперед. И все же не разделяться же было? Старушка только-только шмыгнула в бордель, чтобы укрыться в его многочисленных покоях, как он поймал ее за руку и, недолго думая, скрутил носом в землю. Его впечатляюще скоро для своих лет догнал Гунъи Сяо. — Цяньбэй, осторожно!.. — но его предостережения не имели большого смысла, поскольку Шэнь Цинцю уже облапал эту старушку, как мог, а когда развернул ее одежды и понял, кто это, то было уже поздно. — …Сеятель. Что ж, будь он обычным заклинателем, с его стороны было крайне безрассудно и непредусмотрительно так нападать на подозрительную дамочку, не зная ее козырей в рукаве. С другой стороны, будь он обычным заклинателем, то уже заразился бы, когда та в него врезалась. Но вместо этого он покачал головой и сказал, как мудрый (и совсем не безрассудный) глава Цинцзина: — Этот мастер был достаточно осмотрителен, чтобы не касаться ее напрямую, — Гунъи Сяо облегченно выдохнул. Старушка возмущенно зарычала, взбрыкнулась, но тщетно. На звуки их копошения раздались звуки еще большего копошения, и вскоре со второго этажа вывалилась целая толпа юношей и девушек в задорно-желтой форме Хуаньхуа, возглавляемая юношей в черном. Он сильно вырос и изменился, но это не помешало Шэнь Цинцю узнать его в долю секунды и побледнеть. В тот же момент до боли знакомый механический голос разразился целой серией сообщений: [Приветствуем вас! Система успешно активирована!] [Пароль активации: Ло Бинхэ] [Результаты тестирования: источник энергии найден. Статус в норме.] [Система вышла из спящего режима и функционирует в рабочем режиме.] [Обновления загружены. Установка завершена.] [Благодарим вас за использование Системы!] — Шицзунь, — выдохнул Ло Бинхэ одновременно с ней и улыбнулся самой фальшиво-доброжелательной улыбкой, какая могла быть у главного героя, и в горле у Шэнь Цинцю пересохло. Разве он не должен был явиться спустя пять лет?! Шэнь Цинцю охватило необоримое желание развернуться и сигануть вон из Цзиньланя, а желательно и вовсе из мира цзянху. Но, постойте-ка, вообще-то он был самым настоящим небожителем! Не пристало ему сбегать, сверкая пятками. Тем более у него имелась очень удобная возможность в крайнем случае сбежать к себе в Поднебесную, чтобы придумать что-нибудь получше, пока Ло Бинхэ будет накапливать силу, чтобы пробраться туда за ним. В конце концов, покинув Бесконечную Бездну раньше времени, его ученик не должен был успеть развить свои таланты до достигнутых оригиналом высот. — Это и правда шицзунь, — от голоса Ло Бинхэ, как ни в чем не бывало зовущего его учителем, по спине Шэнь Цинцю пробежали мурашки. Не делало ситуацию лучше и то, что он согнулся над сеятелем на земле, а ученик возвышался над ним во всей красе. Шэнь Цинцю напомнил себе о том, что у него всегда есть по крайней мере один путь отступления, согрелся этой мыслью и, игнорируя окруживших его злобных адептов Хуаньхуа, препарировавших его взглядом, поприветствовал его кивком: — Ло Бинхэ, — тот ответил тем, что улыбнулся еще фальшиво-доброжелательнее. Жуть какая. — Этот мастер заберет сеятеля, чтобы Му-шиди на него взглянул. В принципе, на правах того, кто выловил этого самого сеятеля, закопошившегося тревожно в его хватке, Шэнь Цинцю мог и не спрашивать. Однако это было бы невежливо. Он ограничился тем, что еще более невежливо прижал демона к холодной земле, заставив глотать пыль. Ло Бинхэ со всей грациозно-величавой снисходительностью кивнул и предложил помощь, Шэнь Цинцю грациозно-величаво отказался, сам стукнул сеятеля по голове, связал несопротивлявшегося веревками для верности и замотал плотнее в одежды. Гунъи Сяо вызвался сопроводить его, но он отказался и в хмуром одиночестве потащил тушку к лавке, где оставил Му Цинфана. В ходе импровизированного совещания целитель многообещающе обнадежил, что с сеятелями уже работал и со всем разберется. Демона обкололи снотворным и оставили на милость Му Цинфана (хотя то, каким тот мог быть порой безжалостным, Шэнь Цинцю знал не понаслышке, так что тут уж действительно следовало уповать на милость — и желательно Господа; о, сколько у него ужасающих приспособлений, игл и баночек с ядами на любой вкус имелось в одних только рукавах, страшно подумать!), а Лю Цингэ и Шэнь Цинцю отправились вылавливать тех, кто еще учинял беспорядки на свободе. (Новость о возвращении Ло Бинхэ почти не вызвала реакции, и это немного успокоило Шэнь Цинцю. Может быть, проблема и правда была не такой большой, как он себе представлял, ловко подсказал ему мозг, успокаивая сладостными речами. Может быть, им удастся просто поговорить и решить все силой дружбы? Пожалуйста?) В безрадостных размышлениях и выслеживании сеятелей по всему городу Шэнь Цинцю провел ночь. К часу чоу он разобрался с третьим и остановился, вытирая несуществующий пот со лба и поправляя растрепавшееся ханьфу. Вдруг он почувствовал чей-то зловещий взгляд у себя на затылке. — Шицзунь, — из-за спины раздался голос, который он узнал бы из тысячи, и Шэнь Цинцю резко обернулся, — здравствуйте. Ло Бинхэ стоял неподалеку, гораздо ближе, чем он ожидал, разглядывая его чуть прищуренными бездонными глазами, и в лунном свете он выглядел ужасно зловеще. Твою ж! Черт! (Буквально, ха-ха.) Шэнь Цинцю посчитал до десяти и обратно и прокрутил в голове мысль, что он в любом случае сможет сбежать на Небеса, как мантру, на которой держалось все его благоразумие. Внешне же он оставался непоколебимым бессмертным мастером. — Здравствуй, Ло Бинхэ. [Главному герою начислено 50 баллов крутости.] Шэнь Цинцю сбился с тревожно-торжественного настроя, вмиг выныривая из ощущения нахождения посреди сцены типичного триллера про маньяков, орудующих в темных подворотнях. Это еще за что? Что за странное обновление на нее снизошло? Или ее окончательно поломало за время гибернации? Это было совсем невовремя. Ему нужно было сосредоточиться на главном герое и постараться сделать все правильно, а не отвлекаться на Систему! — Этот ученик не ожидал, что встретится с шицзунем этой ночью, — очевидно, их свела судьба, да. И он точно не следил за своим бедным учителем, поджидая момента. Шэнь Цинцю кивнул и, чтобы не стоять истуканом и не выдавать волнения, поднял сеятеля на руки. — Шицзуню стоит быть аккуратнее, если он не хочет заразиться. — С этим мастером все будет в порядке, — Шэнь Цинцю покачал головой, чувствуя себя ужасно неловко и неприятно, пытаясь имитировать ту легкость разговора, что когда-то была между ним и его учеником, и проваливаясь одной ногой в бесконечные подтексты. — Позвольте этому ученику помочь, — предложил Ло Бинхэ тоном, не терпящим возражений, семеня следом, почти как белый лотос когда-то, и все же Шэнь Цинцю возразил: — Не стоит. Это было его ошибкой. Что-то неуловимо изменилось в воздухе, и, казалось, был задет тот рычаг, что превращал Ло Бинхэ из почтительного ученика в коварного демона. — Я настолько гнусен, что вы не желаете и помощи принять из моих рук? — спросил он так несчастно, что ему можно было поверить, если бы его глаза не прожигали в Шэнь Цинцю дыру. Он выдохнул сквозь плотно сжатые губы, повторяя мантру и напоминая себе, что он не должен выходить из положения наставника. Хоть кто-то из них двоих не должен был подливать масла в огонь, и если Ло Бинхэ «заботливо» стелил под него соломку, то он не собирался ее поджигать. — Этот учитель имеет право беспокоиться о благополучии ученика, — заявил он, не сбавляя шагу. — Шицзунь никогда не беспокоился о себе, — заметил Ло Бинхэ, видно, намекая на то, как он подставился под шипы, отправленные Неисцелимым. Шэнь Цинцю мысленно поздравил себя, что ему удалось вывести разговор со скользкой дорожки. Пока главный герой помнит о доброте, оказанной ему, может быть, он сможет смилостивиться по отношению к этому старику! — Видно, годы в разлуке совсем не изменили его. Шэнь Цинцю напрягся. О нет. Он рано начал радоваться. Неужели его ученик так хотел знать, что его злобный учитель страдал, избавившись от него?! (Между прочим, он страдал, но если Ло Бинхэ нужно было это признание, то он мог бы обратиться к тем сплетникам, что утверждали, будто Шэнь Цинцю «потерял душу от горя». Он сам был слишком тонкокожим, чтобы оправдываться.) Шэнь Цинцю не знал, что на это ответить, и просто продолжил свой путь к главной площади, где в одном из зданий организовали клетку для выловленных сеятелей, стараясь не уходить слишком вперед, чтобы не подставить спину. Тишина становилась невыносимой. — Этот мастер… — заговорил он, как во всех порядочных драмах, сделав это одновременно с Ло Бинхэ: — Шицзунь… Шэнь Цинцю кашлянул, отведя взгляд: — Говори. — …Этот ученик хотел спросить, — о, боги, пожалуйста, Шэнь Цинцю знал этот тон! Если уж решил спрашивать, то спрашивай без прелюдий, не мучай нервы этого старика! — Шицзунь правда ненавидит демонический род? Ах, неужели нельзя было спросить об этом хоть как-нибудь помягче! Куда делось твое красноречие и великие медовые уста, соблазняющие самых недостижимых прелестниц мира, главный герой? Говорить давалось нелегко, но Шэнь Цинцю заставил себя шевелить языком, понимая, что молчание в равной степени, что неосторожное слово, сделает лишь хуже: — Этот мастер по-прежнему считает, что нет того, кого бы мир сносил, если бы тот того не заслуживал, — дипломатично выразился он, стараясь затупить палку о двух концах, и мысленно вознес глаза к небу, прося его коллег дать ему чуточку терпения, чтобы пробраться через эти заросли если уж не без царапин, то как минимум живым. И вообще пробраться. С одной стороны, признай Шэнь Цинцю прямо, что демоны ничуть не хуже людей, ко всему прочему с обезвреженным им же сеятелем на руках, это будет выглядеть странно и лицемерно. Он заклинатель, чья основная работа — их истреблять, да и не абы какой заклинатель, а Пиковый Лорд одной из Четырех Великих Школ собственной персоной! С другой стороны, кто, как не Шэнь Цинцю, высокопарно заявлял, что «нет того, кого не приняли бы ни земля, ни небо», и да будет тот глупцом, кто в лицо протагонисту-демону скажет, что ненавидит демонов. (Шэнь Цинцю сказал однажды. Он был глупцом. Он не повторит своей ошибки.) — Да, пожалуй, шицзунь совсем не изменился, будто ничего не случилось, — конечно же, Ло Бинхэ просто обязан был вывернуть это так. Его глаза недобро сверкали алым. — Отчего тогда он говорил все те вещи в нашу последнюю встречу? Вот они и подобрались к животрепещущей теме! Недолго его песня пелась. (Вообще-то последняя их встреча была буквально вчера, в борделе, но Шэнь Цинцю не стал ставить ему это в укор. Они оба понимали, о чем он, и не было смысла раздражать Ло Бинхэ излишней мелочностью любителя срачей в сети.) Шэнь Цинцю молчал, подбирая слова и прямо-таки чувствуя, как тикают его часики в гробовой тишине холодных улиц Цзиньланя. Наконец они добрались до клеток. Он еще раз проверил состояние веревок на сеятеле, хотя глубоко сомневался, что тот смог бы и без них выбраться сквозь прутья из духовной стали, и бросил его в клетку, после чего отошел на порядочное расстояние. Откладывать было некуда. — Сознание этого мастера помутилось, — уклончиво начал он и вмиг сам себя возненавидел за наглую ложь. — Катастрофа того Собрания Союза Бессмертных, раскрывшаяся Бездна и появление священного демона оставили его в глубоком смятении. Я не был способен мыслить ясно перед лицом опасности, и это лежит грехом на душе этого мастера. «Я разволновался и не подумал», переводя на человеческий язык. Ло Бинхэ явно ожидал не такого признания и уставился на него нечитаемым взглядом. Под ним Шэнь Цинцю почувствовал себя очень некомфортно, но стойко продолжил, привычный держать образ недосягаемого благородного: — Остальные должны были скоро поспеть к нам, и в произошедшем несомненно обвинили бы Небесного Демона, затаившегося в секте. Лю-шиди не стал бы разбираться, кто прав, кто виноват, и просто покончил бы со всем самым простым известным ему методом, а в Бездне был шанс выжить, — горько-сладкая ложь естественно соскальзывала с языка, будто он репетировал это перед зеркалом тысячу раз, и Шэнь Цинцю сам ужасался тому, что говорил. Наконец, скрипнув зубами, он встал на колени и, склонив голову, не вынося смотреть Ло Бинхэ в глаза, выдал единственную правду во всем этом: — У меня не было выбора. Этот мастер думал, что у него не было выбора. Я должен был объясниться, а не бросаться обвинениями, и я не знаю, что на меня нашло тогда. Мне очень жаль. Этот мастер понимает, насколько виноват, и не смеет надеяться на прощение, но хотел бы дать тебе знать, что, если бы время повернулось вспять, он не повторил бы своей ошибки. Шэнь Цинцю ожидал, что темперамент его ученика после возвращения из Бесконечной Бездны порядком переменится. Он читал об этом миллионы слов, в конце концов! Но Ло Бинхэ вел себя на протяжении разговора подозрительно спокойно, держа себя в руках едва ли не лучше учителя, и сейчас застыл в неясном молчании. Шэнь Цинцю снес бы, начни тот кричать на него, обвиняя во лжи, ведь это было бы справедливо. Но тот не стал, и понять, что происходило в его голове, не представлялось никакой возможности. (Шэнь Цинцю просто молился — кхм — чтобы их не прервал притащивший очередного сеятеля Лю Цингэ. Это было больше, чем он смог бы снести, не сгорев от стыда, и испортило бы кропотливо выстроенный момент.) Система сообщила в очередной раз о получении главным героем баллов крутости, и Шэнь Цинцю, которому было совершенно не до этого, взбрыкнул на нее и приказал «перейти в беззвучный режим» — тот у нее, как оказалось, имелся в буквальном смысле. Какая приятная неожиданность! Где же этот режим все это время прятался? — Шицзунь сожалеет? — нарушая тишину, переспросил, будто не услышав, Ло Бинхэ, и Шэнь Цинцю почудилась в его тоне надежда. Но это не могло быть правдой. Вероятно, он не верил. Или, может быть, хотел, чтобы Шэнь Цинцю унизился еще — хотя куда больше, когда он уже стоял на коленях? — Не проходило и дня, когда этот мастер не сожалел о содеянном, — слова опустились тяжелым весом на его плечи и будто заполнили весь густой воздух. Да, он ведь и правда сожалел, с удивлением осознал Шэнь Цинцю. Не признавал с отчаянным упорством утопающего, но все равно вновь и вновь возвращался в мыслях к злополучному Собранию, думая о сотне способов, как он мог справиться лучше. — Шицзуню стоит подняться, пока его не увидели в таком виде, — наконец вынес вердикт Ло Бинхэ, и это совсем не звучало похоже на прощение. Впрочем, можно ли было простить человека, заставившего тебя пройти через настоящий ад на земле? — Это не имеет значения, — Шэнь Цинцю покачал головой. — Встаньте, шицзунь, — повторил Ло Бинхэ странным голосом. Шэнь Цинцю резко вздернул голову и убедился в безумной догадке: по лицу его ученика текли хорошо знакомые ему слезы. Казалось, он и не осознавал, что плачет, немигающим взглядом смотря на учителя. В эту секунду он, как никогда, походил на прошлого себя, невинную овечку и нежного белого лотоса, ходящего хвостиком за своим шицзунем, и Шэнь Цинцю не смог найти и капли страха перед ним таким, когда поднялся с колен и сделал шаг навстречу. Он медленно протянул руку, давая все возможности оттолкнуть, и коснулся его щеки, аккуратно вытирая слезы. — Полно, этот мастер не стоит слез Бинхэ, право слово, — Шэнь Цинцю невольно улыбнулся, как раньше, и Ло Бинхэ не выдержал и бросился ему в объятия. — Шицзунь! — завыл он куда-то в плечо между всхлипами и откровенными рыданиями. Шэнь Цинцю неуверенно и осторожно, будто боясь сломать то хрупкое что-то, зарождавшееся между ними, положил руку на его голову и погладил по волосам. Он поцеловал макушку и уткнулся в нее носом, шепча извинения и держа в своей надежной хватке Ло Бинхэ, его милого ученика, перетерпевшего слишком много, и совсем не жестокого оригинального Императора Трех Миров. …Разумеется, в таком состоянии о вылавливании сеятелей и речи не шло. Лю Цингэ справился с этой задачей самостоятельно на отлично, гордо презентовав пойманных им демонов, вздернутых за шкирку, и сказал, что, вероятно, больше не найдется, но он посмотрит. Глава Пика Сотни Битв так очевидно чувствовал себя в своей среде и выглядел таким удовлетворенным, в противовес их парочке, что Шэнь Цинцю и не подумал ему возразить. Ло Бинхэ довел его до оружейной лавки и замялся, не желая отпускать, будто Шэнь Цинцю мог раствориться с наступлением утра, как сон. (Признаться честно, он и сам чувствовал себя не лучше. О таком легком воссоединении он и не мечтал, не считая себя его заслуживающим, и ему все казалось, что он откроет глаза в своей постели; ему было тепло и уютно, как под пуховым одеялом, несмотря на ночную прохладу.) Ло Бинхэ смотрел в пустоту с таким выражением, которое неизменно означало, что он очень хотел, но не решался что-то спросить — какую-нибудь очевидную глупость или похвалу за хорошо выполненную миссию. Шэнь Цинцю знал его маленького как облупленного, и, похоже, Ло Бинхэ пусть изменился, но не так сильно, как он боялся. (От мысли о том, что именно он стал причиной этих изменений в принципе, ему поплохело.) — Шицзунь, — наконец решился Ло Бинхэ. — Этот… этот все еще может зваться вашим учеником? — Этот мастер никогда не отказывался от тебя, — Шэнь Цинцю улыбнулся за веером и покачал головой, будто вопрос его рассмешил своей абсурдностью. — Полагаю, раз ты зовешь меня учителем, то кто ты, если не мой ученик? Там, где юный Ло Бинхэ густо зарумянился бы до кончиков ушей, сейчас он лишь облегченно рассмеялся. Он повзрослел, заметил с гордостью Шэнь Цинцю, осматривая его раздавшиеся вширь плечи, ровную осанку и уверенный взгляд. — Полагаю, это так, — Ло Бинхэ широко улыбнулся и очаровал бы целую толпу поклонниц, но здесь был, к сожалению, только этот старик, чье сердце, между прочим, стоило пожалеть! — Тогда, стало быть… этот сможет вернуться на Цинцзин? — Разве Бинхэ не дал обетов ученичества Лао Гунчжу? — удивился Шэнь Цинцю. Не то чтобы он разбирался сильно в политике, но даже он мог понять, что это будет демонстрацией вопиющего неуважения! — Можно ли его так оставлять? — Этот ученик не давал обетов, — возразил Ло Бинхэ, к пущему удивлению Шэнь Цинцю, — и с этим сможет разобраться. Учителю нет нужды волноваться. — В таком случае не вижу причин отказывать своему ученику, — благодушно позволил он, и Ло Бинхэ просиял. Однако сиял недолго, вскоре вспыхнув уже не золотым светом, а красной краской, и затеребил рукав, совсем как белый лотос. Шэнь Цинцю, признаться честно, скучал по этому выражению и едва сдержался, чтобы не пожмакать его за щечки. Но он был учителем, недосягаемым бессмертным мастером и небожителем, ему не полагалось опускаться до такого, ага, да. — Почему бы Бинхэ не составить компанию этому мастеру? — раскусил его Шэнь Цинцю и жестом пригласил внутрь. — Выпьем чаю? В конце концов он же не был какой-нибудь незамужней распустившейся в цвете девой, чтобы смущаться пускать под свою крышу под покровом ночи юношу. Почему бы и нет? Поможет приятным и ненавязчивым образом закрепить достигнутое перемирие. (Он не хотел засыпать, чтобы проснуться в одиночестве. Он не хотел узнавать, что ничего этого не было, что ничего не вышло — или что за время их расставания Ло Бинхэ передумал и не станет спускать все со счетов так просто.) Стоило им зайти внутрь, как до них стали долетать громкая ругань и болезненные стоны пациентов Му Цинфана, и Шэнь Цинцю поспешил подняться к себе и опустить полог тишины. Перспектива слушать стенания всю ночь и портить первую полноценную встречу с учеником со времен Бездны его отнюдь не радовала. Ло Бинхэ его мнение разделял. Шэнь Цинцю покопался в своих цянькунях в поисках чайного сервиза, молясь, что забыл его где-то там, как и многие вещи: порядком на рабочем месте он отличался только благодаря стараниям учеников, сохранявших ему честь благородного Главы Цинцзина. Ло Бинхэ на такую дезорганизацию, к счастью, ничего не прокомментировал — но его насмешливый взгляд был вполне говорящим. Шэнь Цинцю мысленно порадовался, что насмешка эта была незлобной, и передернул плечами. Сервиз наконец отыскался, как и чай с, разумеется, пафосным названием вроде «Богини лилий». Он расставил посуду на чабани, воду из фляжки подогрел в чайничке с помощью ци и закрепил температуру печатью стазиса. И все-таки какой удобный мир, а! — Позвольте мне? — аккуратно спросил Ло Бинхэ, и кто был Шэнь Цинцю такой, чтобы отказываться от чайной церемонии, проведенной самим главным героем и его любимым учеником? Ло Бинхэ сполоснул фарфор кипятком, заварил чай, слил первую промывку и разлил наконец его по чашкам. Шэнь Цинцю сделал первый глоток и едва ли не застонал от удовольствия. Чай давался Ло Бинхэ так же хорошо, как и готовка. Неудивительно, что Шэнь Цинцю вознесся на Небеса — это все дело рук протагониста! Странно, что не сделал этого раньше. Впрочем, в этот раз он предпочел удержаться на земле и даже вполне сохранить лицо, коротко похвалив в качестве одобрения. Ло Бинхэ этого хватило, чтобы просиять, как ясное солнышко, взошедшее посреди ночи. Для главного героя не было ничего невозможного, да. Они провели в медитативном молчании еще некоторое время, наслаждаясь спокойной, мирной тишиной, которой, вероятно, давно не выдавалось у них обоих. — Теперь я могу сделать куда лучше, — заявил вдруг Ло Бинхэ, скосив глаза на фигурку на чабани. Шэнь Цинцю запоздало вспомнил, что ее и правда когда-то сделал своими руками его ученик и подарил ему. Это была милая фарфоровая лягушка, сидевшая на подставке-кувшинке, — крайне аккуратная и тщательная работа. — Брось, она очень милая, — подхватил не слишком формальный тон Шэнь Цинцю и погладил фигурку лягушки по спинке. — Уверен, ты старался. — Я сделаю вам лучше, — уперся Ло Бинхэ, чуть ли не ревнуя к себе прошлому. Но это была глупая мысль. Он просто хотел немного покрасоваться, и Шэнь Цинцю его понимал, так что не стал противиться. — Если того желает Бинхэ. Этот мастер будет благодарен любому подарку. Они передвинулись на постель, поскольку сидеть на коленях было не очень удобно, и принялись обсуждать красивое абсолютное ничего, как два мастера вести светские беседы. Вскоре Ло Бинхэ стал заметно клевать носом и говорить все меньше. С одной стороны, это было странно для культиватора его уровня: одна бессонная ночь не должна была вывести его из строя. С другой, Шэнь Цинцю не удивился бы, засыпай главный герой плохо (во имя драмы Самолет на главу забывал, что тот мастер снов), пока под боком не спит хорошенькая сестричка — а покорять он должен был их начать только сейчас. При внимательном осмотре он с легкостью разглядел следы усталости на лице Ло Бинхэ, только подчеркнутые его расслабленным выражением и полутьмой. Сердце его наполнилось жалостью. Из-за него этот белый лотос был вынужден ужасно страдать, сносить эти страдания с гордо поднятой головой и за них так беспечно простить своего учителя. У его Бинхэ воистину было огромное сердце. Ло Бинхэ окончательно сдался под напором сна и съехал ему на плечо. Шэнь Цинцю устроил его поудобнее, накрыл пледом, а сам подтянул к себе цянькунь с книгами, чтобы скоротать время. (И все-таки удивительно, как так вышло — на нем беззаботно сопел сам главный герой, не беспокоясь ни о чем в мире и выглядя абсолютно удовлетворенным. А Шэнь Цинцю был не лучше и с легкой руки ему это позволил, не задумавшись на секунду. Впору было счесть его поддавшейся чарам сестричкой, не будь он старым учителем.) От чтения его отвлекли звуки с улицы. Кое-как поднявшись, он осторожно, чтобы не разбудить, уложил Ло Бинхэ на постель, и вышел — и чуть не врезался, к своему удивлению, в Ян Исюаня. — Городские ворота открылись! — воскликнул тот. — Монстров изловили — Цзиньлань спасен! При мысли о цене, которую заплатил за это его отец, на глаза Ян Исюаня навернулись слезы. Шэнь Цинцю никогда не был хорош в утешении детских рыданий и мог только ласково погладить его по голове. — Поздравляю, а-Сюань, теперь все будет хорошо, — сказал он, и мальчик разревелся лишь сильнее. Шэнь Цинцю дал ему воды и, когда тот подуспокоился, оставил мальчика с мастером Учэнем. Сам он поднялся к себе, чтобы разбудить Ло Бинхэ, но тот, как выяснилось, уже не спал. — Доброе утро, шицзунь, — поздоровался он, вскакивая с кровати. Ло Бинхэ выглядел куда живее и полным сил, но его волосы и одежда все еще были растрепаны после сна, и Шэнь Цинцю усадил его обратно. — Доброе, Бинхэ. Постой, позволь этому мастеру помочь с прической, — тот покрылся румянцем, но сопротивляться не стал. Шэнь Цинцю нашел гребень и прядь за прядью распутал его волосы, прежде чем собрать и заколоть гуанью. Работы было немного: главный герой оставался неотразимым и почти идеальным даже спросонья. Наверняка и дыханием утренним не обладал, но Шэнь Цинцю не проверял. Привычная забота об ученике возвращала его к далеким хорошим временам — вполне возможно, их ждали новые теперь, когда все, кажется, разрешилось. Напоследок Шэнь Цинцю одернул воротник ханьфу Ло Бинхэ и расправил складки на плече. К тому времени, как они прибыли на площадь, на ней уже собралось прилично народу. Те, кто ждал за стенами, когда ворота откроют, хлынули бурным потоком в город, и безжизненных улиц вчерашнего дня не осталось и в помине. Восемь захваченных живьем сеятелей томились в клетке под барьером, установленным монахами Чжаохуа. Му Цинфан раздавал пилюли противоядия заразившимся, а Лю Цингэ удерживал толпу, что грозила на них навалиться. Шэнь Цинцю нашел их глазами и пробрался через столпотворение. Едва они обменялись приветствиями, шумная толпа адептов притихла и расступилась, и вперед выступили главы школ. Юэ Цинъюань вышагивал бок о бок с Лао Гунчжу, и настоятели храма Чжаохуа и пагоды Тяньи следовали за ними. Следом засеменил и градоначальник в сопровождении группы людей в траурных одеждах — все еще черных, но уже не тех безвкусных тряпках, которыми укрывались от солнца и ветра. Они безошибочно нашли квартет «героев дня» и встали перед ними на коленях, отбивая благодарные поклоны и обещая золотые горы (в пределах возможного и разумного, конечно же). Ло Бинхэ взял на себя роль преувеличенно скромно отнекиваться, был поддержан Му Цинфаном и парой слов Шэнь Цинцю, в то время как Лю Цингэ, похоже, не до конца понимал, как справляться с подобными социальными ситуациями, и молчаливо позволял всем остальным сделать все за него. Сеятелей Шэнь Цинцю предложил «обработать» огнем и был встречен согласно-несогласными воплями взволновавшейся толпы — к счастью, ее успокоить взялся сам градоначальник. В общем-то, больше это его и не касалось: работа культиваторов на том заканчивалась. С проблемами Цзиньланя с этого момента разбираться было Цзиньланю. Что странно, ключевого момента сюжета, которого с замиранием сердца все ждал в глубине души Шэнь Цинцю, так и не наступило. Великой расправы над главным злодеем, прогремевшей на весь свет, не случилось. У всех нашлись дела поважнее. Когда Ло Бинхэ отошел переговорить по душам с Лао Гунчжу где-то в более приватной обстановке (в ближайшем переулке), то Шэнь Цинцю показалось, что в толпе он увидел лицо, несомненно принадлежавшее красавице, которой суждено было попасть в гарем. Тем не менее Ло Бинхэ, похоже, знаком с ней не был, а она свое внимание сосредоточила не на нем, а на Шэнь Цинцю. Но она не стала бросаться обвинениями или нападать и молчаливо скрылась, бросив ему злобный взгляд напоследок, так что вскоре он закономерно забыл об этом: разве мало у оригинала было недоброжелателей? Быть может, она попросту была из тех, кого оскорбила легкая расправа над сеятелями, убившими ее близких. — Шэнь-цяньбэй! — раздался чей-то радостный голос, и Шэнь Цинцю повернулся к источнику звука. К нему подошел Гунъи Сяо, улыбаясь немного неловко, но искренне. И все-таки он был хорошим малым. — Гунъи Сяо, здравствуй, — он был действительно рад его видеть: их знакомство выдалось исключительно благостным, несмотря на то, что отношения Цанцюна и Хуаньхуа таковыми назвать было нельзя. Но все могло перемениться, когда Гунъи Сяо займет пост Главы Дворца, принадлежащий ему по праву, поскольку Ло Бинхэ собирался окончательно оборвать с ними связь. Скорее всего, в ближайшее время Хуаньхуа немного потрясет. На счастье, Гунъи Сяо по-прежнему уважали и считали авторитетом, даже если он не являлся пока главным учеником, и более подходящей кандидатуры было не сыскать — пройти все должно не так болезненно. — Этот хотел поблагодарить Шэнь-цяньбэя за помощь городу, — он почтительно поклонился. — Доброта цяньбэя не знает границ. — Ах, не стоит, не стоит. Ты помог в этом деле не меньше, — смущенно отмахнулся Шэнь Цинцю (хотя дворец Хуаньхуа и правда принес пользы немного, посылая отряды смертников, но Гунъи Сяо, как порядочный ученик, действительно старался в меру своих возможностей и заслуживал поощрения), когда кое-что вспомнил. — Вероятно, сейчас не лучшее время, но, когда волнения улягутся, Гунъи Сяо может посетить пик Цинцзин. Предложение все еще в силе, и этот мастер будет рад принять такого благородного юношу у себя в гостях. Гунъи Сяо горячо поблагодарил его, и в это время как раз подошел Ло Бинхэ. Обменявшись с ним приветствиями, он откланялся и вернулся к Хуаньхуа. Все уже собирались потихоньку отбывать, оставив нескольких представителей на пир благодарности, устроенный градоначальником. Слава богам, — ну, то есть, вы поняли — Шэнь Цинцю был не в их числе: от Цанцюна выбрали Чжанмэнь-шисюна и Ци-шимэй, чувствовавшую себя на всяких социально-политических мероприятиях как рыба в воде. Найдя в толпе Шан Цинхуа, Шэнь Цинцю коротко толкнул его своей ци и, когда тот обернулся, едва заметно кивнул в сторону Ло Бинхэ и показал большой палец. План с растительным телом отменялся. Тот удивленно поглазел на них поочередно, выразительно поднял брови, но новости, очевидно, обрадовался. А кто не обрадуется, когда его освобождают от работы? На том и порешили. Последним делом Шэнь Цинцю нашел Ян Исюаня, следившего за толпой в отдалении, стоя в печальном одиночестве у стены. Теперь, когда все закончилось, он оставался на волю судьбы-злодейки, лишившей его семьи, и с этим нужно было что-то сделать. Заметив Шэнь Цинцю, мальчонка ободрился и подбежал навстречу. — Гунцзы! Спасибо, спасибо вам! — он щедро раскланялся так, что, должно быть, у него закружилась голова. Его самого это волновало мало. — А-Сюань, — тепло поприветствовал его Шэнь Цинцю и остановил поклоны, положив руку на плечо. Ребенок воззрился на него ясными глазами, блестящими от подступивших слез. — А-Сюань, этот мастер думал взять тебя к себе, что думаешь ты? …Слезы все же пролились. И вновь Шэнь Цинцю неловко утешал его, а тот безустанно благодарил, не держа обиды, что он не смог спасти его отца. Отправились на Цанцюн они уже вместе, и Ло Бинхэ то и дело посматривал на мальчика, летевшего на Сюя с Шэнь Цинцю. Того тронула его забота о без пяти минут сяошиди, но, чтобы никого не смущать, говорить он ничего не стал, только улыбнувшись шире. В конце концов, все сложилось как нельзя лучше.

Примечания

Фан-и-не-очень-факты: 1. Я не люблю лимиты на примечания.:( 2. «Не проходило и дня, когда этот мастер не сожалел о содеянном» — жирный намек на фразу, которая использовалась в вариантах ответов Системы в арке Водной тюрьмы: «Я сожалею. Учитель глубоко сожалеет об этом с того самого дня. За истекшие года не было ни единого мгновения, когда бы я не сокрушался об этом.». Оттенок пафосности сохранен. Шэнь Цинцю тогда выбрал молчание. 3. Ради пары строк о чайной церемонии, которые, возможно, вы даже не заметили, я застрял на ютубе минут на сорок. Зато я знаю, что это, как и зачем — полезно на будущее. 4. Ло Бинхэ после того инцидента с пролитым на голову чаем тренировался в том, чтобы проводить чайные церемонии идеально. К слову, в дуньхуа на этом моменте Шэнь Цзю с очень грозным видом держит в руках гайвань — чашку с крышечкой, которая используется для заварки чая, прежде чем отлить его без чаинок в гундаобэй — чашу справедливости, на деле скорее чайник — после чего уже распределить по чашкам. Подавать чай в гайвани ни в коем случае нельзя: это грубое нарушение порядка церемонии, чьей целью стоит в первую очередь выражение своего отношения к человеку, с которым ты ее проводишь. Издержки китайского менталитета. Вывод: Ло Бинхэ — лошарик. 5. «Богиня лилий» — легкий цветочный связанный чай с ярко-выраженным ароматом лилий и луговых цветов с фруктовыми нотками. Шэнь Юань в душе — кошмарный сладкоежка и не терпит насыщенные пуэры: он так и не познал их высокую культуру. Другое название «Богини лилий» — «Шары Дракона». Дракон издревле считается символом любви и верности. Ло Бинхэ прекрасно понял намек, которого не было. 6. Касательно «фигурки на чабани». Этот элемент чайного сервиза необязателен, но придает эстетичности и атмосферы, а также чем больше всякой всячины на подставке, тем состоятельнее человек. Кипятком и первой промывкой обливают не только посуду из весьма практических соображений, но и фигурку. Кувшинка — олицетворение бесконечной божественной мудрости для многих народов и религий. Лягушка же символизирует бессмертие, богатство и долголетие — за все хорошее, против всего плохого. Но, помимо этого, она также тесно связана с крайне известным мифом о Чанъэ — трагичной историей о любви. Согласно одной из версий, выпив предназначавшийся ее мужу Хоу И эликсир бессмертия, чтобы уберечь его от ворвавшихся в дом грабителей, она вознеслась на луну и превратилась в трехлапую лягушку. Ло Бинхэ — все еще мастер намеков, Шэнь Цинцю все еще их не видит в упор. Ох уж этот символизм. 7. Система до сих пор в «беззвучном режиме», лол, про нее все забыли. 8. На протяжении фанфика Шэнь Цинцю использует фразы, содержащие в себе «божественные» понятия («боги», «ей Богу», «слава богам» и т.д.), и шутит на тему под разным соусом более десяти раз. Нет, эта работа не создавалась изначально ради религиозных каламбуров, так получилось само собой. Шэнь Юань живет своей жизнью главного интернетного тролля, натягивая вместо Мосян «Систему» на жанр комедии, как сову на глобус, и помогать ему не надо. 9. Несколько дней назад в примечаниях последнего своего фанфика я сказал, что ухожу отдыхать по причине болезни. Я соврал. И вообще, оно само. 10. Вы большие молодцы, если дочитали до этого момента, и я благодарю вас от всей души — и на том прощаюсь. Благодарности в мою сторону же принимаются в виде комментариев, даже самых коротких, наград, монеток виртуальных фикбуковских и реальных на сбер (2202206330429940). Если очень хочется, у меня в профиле есть еще немножко работ по фандому, но это если очень хочется. Что же, хорошего дня, читатель!