Побегушник

Сатору четыре, когда он впервые сбегает. Просто слишком яркая бабочка или птичка летела вдоль одинаковых деревьев с кроной тёмной от старости. Его няня-сиделка увлеклась беседой с кем-то из прислуги и не заметила, как Сатору исчез из-под её бока. Кимоно слишком длинное и плотное, он отставал от яркого пятнышка, которое постоянно терялось и снова появлялось между гремучих деревьев. Ноги не успевали, поэтому он развязал тугой узел, что все время больно упирался в живот. В какой-то момент он вроде нагнал бабочку или птичку, может даже прикоснулся к чему-то столь яркому и не подходящему однотонной картинке семейного дома, но няня его нагнала и стала причитать про грязь на поясе от кимоно, который волочился за ним все это время. Сатору помнит только как его на руках уносят всё дальше от пятнышка, а оно летит выше, освобождаясь от клетки в виде облысевших ветвей.   Сатору девять, когда он сбегает по настоящему. Слишком скучно, нудно и нестерпимо. Его уход даже не заметили, а окно на первом этаже закрыли, когда он уже перелез через забор. Воздух ощущался иным, не густым и напитанным запахами кухни, трав, десятка людей. В нем было что-то прохладное и легкое, что-то недоступное там. В книгах это называется свободой, Сатору называет это возможностью дышать. Он шатается сначала вдоль дороги, затем выходит к городу; шум и яркие цвета нравятся ему меньше чем тишина леса, но намного больше полушепота дома. Разговор о его судьбе, что заводили все чаще, никогда не бывал закончен; вечно этот вкрадчивый тон матери и строгий взгляд отца. То плотное одеяло ответственности, в которое его кутали, наверное, с рождения, впервые не ощущается душным и сдавливающим, его будто стянул прохладных воздух, который просачивается в кофту. Он врезается в ноги какой-то быстро идущей женщине, а затем его снова находят и затягивают в хватку, которую слабо можно назвать объятиями, скорее очередным поясом от кимоно, которые он изрезал из вредности.   Сатору двенадцать, когда на его вылазки стали закрывать глаза. Теперь побегом это назвать сложнее, но чувство гордости от очередного изохищерения в незаметной пропаже продолжает греть по-прежнему. Теперь у него есть любимые места, там тихо или шумно настолько, что не докричаться; яркость красок рябила перед глазами, или скудность пейзажа успокаивала; люди слишком спешили, не замечая его, или их не было в радиусе километра. Теперь поводов для побега больше с каждым днём, теперь мама иногда сама открывала окно на первом этаже, теперь людей в их доме ещё больше. Сатору по-прежнему называют ребёнком и не посвещают его в разговоры, но почему-то он не может свободно гулять по парку как настоящие дети, его по прежнему считают глупым в сравнении с взрослыми, но пресловутое «обязан» звучит чаще, чем положено для двенадцатилетки, он всё также мальчишка, но может убить большинство из стариков смотрящих на него с прищуром. Сверстников он видит редко, и те кажутся какими-то несуразными в сравнении с ним, кто старше наоборот к нему не лезут потому что боятся, а если и решают напасть, то это заканчивается быстрее, чем они допивают кофе. Только дворовая кошка, которая шатается около дома Годжо, иногда ластится к нему. Почему маленькое животное не боится его, а мальчик из дома Зенин ещё как, он знал. Но кошку всё равно называл Смелой.   Сатору четырнадцать, когда он сбегает официально. Собирают чемодан, говорят громкие слова и лживые пожелания. Он видит, как все выдыхают при слове колледж, чувствует, как легкость окутывает его учителей от осознания, что осталось всего полгода, теперь ему иногда улыбаются вполне искренне. Мама впервые за все годы проводит с ним целый день, она не улыбается, но один раз сжимает его руку; отец только смотрит чересчур дотошно и дает напутствие словно заготовленное и отредактированное старикашками, Сатору слушает в пол уха, но последние слова кажутся чем-то новым. «Не потеряй жизнь. Хоть немного проживи её по-настоящему», затем следует получасовая лекция про важность обучения и значимость его личности в мире магов, но ночью Сатору прокручивает в голове слова про жизнь и воспоминания про теплоту руки матери. Это один из немногих моментов, когда он может назвать их родителями. Потом чередом идут встреча за встречей, улыбки, несмешные шутки и чертово кимоно с туго завязанным поясом. А через полгода его отвозят куда-то в глубь Токио. И воздух здесь по-настоящему свеж.   Сатору пятнадцать, когда он не хочет сбегать. Вернее, он по прежнему иногда вылетает из окна на манер пробки из шампанского, но теперь это скорее дело привычки, нежели искренняя нужда. Здесь интересно; учителя хоть и строгие, но не смотрят на него как на тяжелую ношу, скорее как на занозу в мизинце, Яга вроде так и сказал. Ещё здесь нормальные ровесники, вроде называют его придурком, но сами не лучше, да и в авантюры его встревают вполне охотно. А ещё Сугуру. Весь такой серьёзный и спокойный, но сам по ночам подначивает Йори собраться в одной комнате и сыграть в Ханафуду. Ещё он вроде как равный Годжо и почему-то эта мысль не режет ножом, а приятно согревает где-то в районе живота. Сатору тут не боятся и не восхваляют тихим шёпотом, ругают иногда за чрезмерную дурость, но Сатору иначе не может, впервые воздуха настолько много, что он способен творить всё что вздумается. Даже забираться с Сугуру в какие-то дебри и схватить его за руку. Гето не обращает внимания, а у Сатору спирает дыхание от этого контакта. Но пока никто не замечает и считает его просто тактильным; всё вполне себе хорошо. А ещё форма очень удобная, ничего не давит и не вжимается в тело.  — Куда ты постоянно уходишь? — Сугуру спрашивает невзначай, а Сатору замирает у окна.  — К деревьям, а то здесь поболтать особо не с кем, а там хоть листва шелестит.   Сугуру улыбается, хотя вряд ли его рассмешила эта идиотская отмазка, он подходит ближе и первым перелезает через оконную раму.  — А с тобой можно?   Сатору не успевает обдумать просьбу, как уже кивает.   Сатору шестнадцать и теперь он сбегает не один. И да простит его Смелая, но Сугуру преуспел в лице его компаньона намного лучше неё. Когда надо молчит, слушает, когда Сатору говорит о серьёзных вещах прикрывшись шутками, сжимает его плечо, когда нужна поддержка и разрешает творить с собой что угодно. Теперь Сатору знает, что дыхание может спирать, потому что тебе ответили неловкой взаимностью; оказывается, недостаток воздуха может возникнуть от поцелуев. Больше нет желания избавиться от давящих стен, теперь есть повод задержаться в них как можно дольше. Теперь чужой улыбки достаточно, чтобы получить гипероксию. Сатору показывает свою любимую глушь, и Сугуру обнимает его до скрежета ребер, а потом шепчет благодарность в висок. Сатору распахивает душу и оказывается это не страшно, если там поселяется кто-то с любовью охраняя её. Когда они сидят на поляне вереска, Сатору понимает, что счастлив, не одномоментно, а по-настоящему, что на утро это чувство не растворится в сумасшествии следующего дня. Руки, обхватывающие его поперек талии, вовсе не давяще, а скорее оберегающие.   Сатору семнадцать и теперь он впервые понимает, каково это, когда сбегают от тебя. И теперь воздуха мало всегда; сначала он списывает на стресс, на удар под дых, пускай и метафоричный. Но проходит неделя за месяцем и всё также. В горах отрицательное давление из-за чего дышать тяжело, теперь для Сатору даже низина кажется подобна Эвересту. И он остерегается, что в какой-то момент его проклятая техника не справится с этим кислородным голоданием. В детстве лёгкие работали от любого места, где нет тяжелых взглядов, подростком он любил леса, а сейчас он любит человека. И оказывается, именно человек способен вновь завязать узел поперек груди; разобрать материал веревки сложно, но Сатору склоняется к стальному канату. Наверное, морской узел с каждым словом Сугуру обрастал петлями и перетягивался с очередной паузой. Но у Сатору есть преимущество, он исчезал десятки раз, он знает как и где надо искать.  — Я думал, что теперь мы вместе сбегаем, не зря же я тебе показал как скрываться, — Сатору стоит на ступенях в какой-то домишко, Сугуру замирает у двери.  — Я сбежал не от тебя, — Гето не оборачивается, а Сатору замечает как туго перевязано его Годжо-кеса и название этого одеяния кажется до боли ироничным. — Но ставить тебя перед выбором — верх эгоизма.   Сатору поднимается по ступеням и с каждым шагом чувствует, как лёгкие, наконец, расправляются.  — Благородно, но свой я сделал уже давно.   Гето ничего не говорит, а только открывает дверь, приглашая.   Сатору двадцать и теперь он сбегает в место, где его всегда ждут.