давай играть в эмпатию

Мелкий дождь оставляет на асфальте темные шрамики и заходится пылью в свете пролетающих мимо фар. Вдоль залитого ночными красками шоссе стёртые кеды пинают угловатые камни, а путанные мысли гуляют по канату и то и дело норовят сорваться вниз. Как ни странно, Минхо почти не винит мать в том, что на часах полвторого ночи, а вернуться домой возможности больше нет. В жизни ведь всегда так — приходится выбирать: каша или сэндвич на завтрак, белые или синие занавески в спальню, сын или новоиспеченный парень, который по какой-то причине тебе оказывается важнее. Да и может, она вовсе не виновата, что не любит мучное, холодные оттенки и собственного ребенка? Завешивать зеркала, ненавидя свое отражение. Избегать взгляда сына, который до тошного похож на тебя. Люди терпеть не могут смотреть на то, что кричит об их неправильностях. А потому Минхо мать почти не винит. — Проваливай отсюда, сволочь! — гремит над ухом незнакомый мужчина, вышвыривая Ли за порог родной квартиры. — Месяцами шлялся хер знает где, а тут объявился, глянь-ка, мозгов хватило. Иллюзия участия. Он думает, что знает о жизни все. А Минхо прикладывает усилия, чтобы остаться на ногах и не доставить мудрецу своим падением хоть каплю удовольствия — тяжело дышит, смотрит исподлобья, куда-то сквозь. Там, за широкими мужскими плечами коридор умирает тускло горящей лампочкой, и темнота доедает обглоданные стены, пряча кого-то далёкого и трусливо-притихшего. Мама. Мам, ты там? Во внутренностях дома что-то ёрзает, копошится и вдруг замирает, почувствовав, что его заметили. На бедном свету Минхо различает края халата, мягкого и теплого... Был ли он когда-то таким? Это не важно. Мама здесь. Она вышла к нему. А «мягко» и «тепло» — всего лишь тени присутствия. Губы дрожат, сдерживая непозволительную улыбку. Минхо ждёт того, что она скажет. Как подойдёт ближе, положит руку на плечо сожителя и попросит дать немного времени с сыном. Выслушает ряд несовершенных оправданий, сделав вид, что поверила в каждое, обнимет и простит за то, что так внезапно исчез. Потому что знает, Минхо никогда по-настоящему не хотел быть ее проблемой — оно всегда получалось как-то само собой. Но жизнь не фантазия. И мама молчит. Пока незнакомец, взяв тон всевидящего бога, покрывается плесенью ругательств, она стоит, оперевшись о дверной косяк комнаты: плечи устало опущены, руки скрещены на груди в стыдливой попытке скрыть за ними пустоту. Кажется, кусает губы и смотрит в пол. Сквозь и без того червивое сознание к Ли вдруг протискивается мысль, что он не помнит, какого цвета у нее глаза... — Ты оглох, я не пойму?! Я сказал, явишься сюда ещё раз, я тебя с балкона вывешу, понял?! Сукин ты сын, — очередной толчок выбивает из шаткого равновесия, и, лишившись удара сердца, парень падает на безразличный бетон. Боли совсем не чувствует — только видит, как мать неспешно скрывается в тени переваренных комнат, и все вокруг погружается в беспросветный мрак. Он поднимается на ноги. Вытирает кулаком что-то мокрое у носа и, теперь глядя прямо в глаза своему «учителю», улыбается. Только сам не знает чему. Если бы здесь было зеркало, он бы увидел, насколько кривой, вымученной и неправдоподобной выходит эта улыбка, вот только мама ушла. А других зеркал поблизости больше нет. Выйдя на улицу, Ли жжет глотку спиртом под овации ненависти, она давно нашла своего фаворита — он движется вдоль залитого ночными красками шоссе. Час — второй — полночь. Мир плывет, а дождь усиливается, напоминая, что всем неприкаянным душам давно пора отыскать укрытие. Аккумулятор телефона сигнализирует красным — два процента и один шанс не ночевать бездомным зверем на безымянных улицах. Путаясь в ногах, всего в шаге от падения, Ли валится на лавку автобусной остановки и смотрит вверх — капли бьют по ресницам сквозь поломанную крышу, оставаясь стылыми пятнами на пылающей коже щек. Небо гонит его даже отсюда. Какая жалость. Из динамика плещутся гудки и наконец-то обрываются неопознанными звуками: по ту сторону сбитое дыхание лопается тяжёлым женским стоном и липким исступлением, так что Минхо приходится наскоро перепроверить правильность набранного номера. Возвращая телефон к уху, он морщится в отвращении. — Аллё! — раздражённо зовёт Ли в попытке перекричать гул проезжающих машин и зацепиться за внимание старого друга. — Чан! — Малой?.. — звучит на выдохе между сладким смехом и секундой вменяемости. — Ты время видел вообще? А Ли в целом безразлично, на какой цифре застыли часы умирающего мобильника. Над головой так темно, что не видно туч, но Минхо кожей чувствует, насколько глубоко они проели небосвод. Время последней надежды. Время безнадег. — Чан, мне негде ночевать, меня мать выставила, — скусывает кожу щек и пытается игнорировать факт того, что его даже не слушают. Дёргает ногой, разбивая подошвой лужу. В теле слабость борется с нервами. Голова пустует и жаждет наполнится хоть чем-нибудь. — Да блять, Чан! — Минхо, — уже не в динамик, с предыханием в чьи-то губы — так мерзко и грязно, будто он продолжение телефонных связей. — Давай попозже, я щас заня… Фраза рвется, преданная умершей батареей. — Сука! — рычит парень, подскакивая, и гнев тут же рикошетом ударяет о виски. Горло давят подступившие комья обиды, злости и чего-то кислого — ещё немного и Ли пройдется током по асфальту, залитому водой, уничтожая все живое в радиусе ста метров. Дождь заливает рукава, забирается в ворот толстовки и вонзается грязным морем в поломанные кеды. Северный ветер несёт свои бесщадные порывы. Ли прячет бесполезный гаджет и спешно ищет по карманам зажигалку с сигаретами: в пачке осталась последняя, и руки не слушаются. Нервно делает пару затяжек, но понимает, что это совсем не спасает. Топчет пепельную смерть в подползающей луже. Возводит глаза к ночной темноте, возвращая подступившую влагу небу, и чувствует себя абсолютно беспомощным. Вот куда ему теперь идти? Мысль наконец оступается и летит сбитой тенью вниз... Сквозь потёмки прошлого Минхо поднимается по подъездным ступеням, рассеянно считая, сколько шагов будет сделано до ошибки — под запись, потому что стал совершать их слишком часто. Первый этаж — дома его больше не ждут, второй — от друзей остались только пустые обещания, третий — должен знаменовать отчаянное предательство. А куда ведут его дрожащие ноги? Чьи ступеньки они отсчитывают, и почему сердце бьётся о ребра, как перепуганная птица? С каждым шагом дороги, ведущие к выходам, размываются, оставляя взору одну единственную — извилистую и поросшую лжецами-маками. Минхо перед дверью, затянутой злостными ромбами. Рука замерла над звонком, и если бы нажать значило пустить себе пулю в лоб, то исход для него все равно бы не изменился. Палец дёргается, разнося по ту сторону замка́ протяжный звон, после которого наступает оглушительная почти-тишина. В бестактном шипением ливня из щели подъездного окна Минхо все равно слышит, насколько сбито его дыхание — как у бродячего кота, как у неизлечимо больной зверушки. тук-тук. тук-тук. тук-тук. Дикой птицей о ребра. Голова кажется неподъемной, и хочется сплыть по стене вязкостью, стать безымянным морем под ногами и уснуть, но Ли сжимает кулаки, оставляя в ладонях алые полумесяцы, и заставляет себя ждать. Он отчего-то надеется, что Хан Джисон все ещё помнит, что такое человечность. Дверь бесшумно открывается. Лёгкие тонут в накатившем приступе паники. — Минхо? — неверяще спрашивает появившийся в проёме парень, потирая глаза. Спал. — Ты… Он изучает незваного гостя, как последствие странного сна, точно тот в любую секунду растворится и останется внезапно всплывшим образом в подсознании, — смотрит на одежду, совсем не подходящую погоде и ночным температурам, зарывается взглядом в промокшие волосы — Минхо чувствует, как капли с них спадают на щеки, но он не в состоянии стирать их. Смотрит на Джисона, предугадывая следующую эмоцию, однако тот, почувствовав, облачается в привычную серьезность: — Что ты тут делаешь? Ли наконец решается подать голос, сбиваясь в хрипоте. Он не планировал оказываться здесь в этот вечер, вовсе нет. Но по какой-то причине, всего на секунду, рад, что выставлен из дома и друзей у него на самом-то деле нет. — Можно у тебя переночевать? — вопрос повисает в воздухе. Тело потрясывает. Пауза становится слишком долгой для такого прямолинейного человека, как Хан. — Если нет, просто, блять, так и скажи, — Ли срывается под невидимым прицелом. И это лучший момент, чтобы сбежать, замаскировав страх под достоинство, скрыться в лестничных пролётах, растоптав бесчисленное количество ошибок, и найти ночлег где-нибудь ещё — где угодно! Но Минхо даже не смеет дышать: каждая клеточка тела приросла к свету, льющемуся из-за спины Джисона, он слепит и путает мысли. Путает мысли... — Ладно... — настороженно, почти вопросом, отвечает Хан, пропуская внутрь. — Ванная знаешь где. И Минхо выдыхает, как после холостого выстрела, не осознавая, что есть сотни других способов для убийств. Переступает порог и, припав к стене, сбито снимает обувь — носки под ней промокли насквозь. Челка липнет к глазам, съеденным бессонницей, и опьянение начинает понемногу отпускать. В голову тут же сползаются непрошенные мысли, заставляя копошиться с обувью дольше нужного. Что он наделал? Что с ним теперь будет? Может, если просто уйти, то?.. — Иди хоть умойся, — Джисон стоит, прислонившись к противоположной стене, и смотрит на Минхо сверху вниз. В нем сонливость мешается с бесконтрольной жалостью — тогда он смотрел также, не боясь задеть шипящую в глазах Ли гордость. Теперь же Минхо — лишь показная агрессия, и это видно: двигается небрежно, хмурит брови, слепит равнодушием, а сам даже не смеет поднять взгляд. — Давай, Минхо, давай, — устало поторапливает время Хан.— Мы не будем стоять тут всю ночь. Парень молча плетется в ванную. Намеренно избегает отражения в зеркале, пытаясь скрыться от реальности, но та знает, на что давить: Ли встречает в зазеркалье Хана, опирающегося о косяк двери. Поза слишком похожа на ту, в которой провожала Минхо мать, и шею стягивает знакомым канатом. Джисон тоже смотрит, как на безнадежно больного, — но без отвращения, с каким-то дурным сочувствием. Выждав секунду, скрывается в лабиринте квартиры и в отличии от мамы возвращается. Кладет что-то на стиральную машинку, бросая нарочито бесцветно: — Прими душ, я пока постелю тебе. Дверь захлопывается и Минхо остается один на один с палачами-мыслями. Алкоголь не убил их — всего лишь запутал. Ванная комната за четыре месяца ни капли не изменилась: в воздухе все еще витает запах черного перца и амбры, на зеркале по-прежнему виднеются застывшие капли воды — Джисон всегда забывает убрать их, когда бреется. В глаза бросаются несколько розовых баночек в углу тщательно прибранных полок: среди них шампунь с полынью и сладкой мятой. Не нужно быть гением, чтобы догадаться: пока Минхо прятался, как подвальная крыса, в ожидании исполненных Джисоном обещаний, тот времени зря не терял и о Минхо вряд ли думал. По крайней мере, не так, как тому хотелось бы. Ли кривится от отвращения, до боли прикусывая губу. Нехотя раздевается, стягивая прилипшую к телу одежду, рассматривает в зеркале выступающие ключицы и ребра — такое не рисуют в картинах и не воссоздают в мраморе, включает теплую воду, подставляя кожу её бесчувственным ласкам. Интересно, в этом мире всегда было так холодно? Под закрытыми веками собираются промозглые дожди. Минхо ведь, наверное, тоже смеялся в детской кроватке рожицам мамы, обменивался фигурками по комиксам с друзьями во дворе и верил в то, что в любви ему признаю́тся по-настоящему. Он же тоже, наверное, когда-то собирался быть счастливым. И куда его это привело? Он даже не помнит, когда все покатилось к чертям. С уходом отца, первой сигаретой или черной купюрой в кармане потёртых штанов? И сколько ни притворяйся, что все в порядке: не обидно, не больно, не страшно — кожу неизбежно разъедает холод. Его не выводит ни спирт, ни средства сильнее. Всегда ли здесь было так холодно? Ли ладонью держится за пудровый кафель ванной — в квартире человека, от взгляда на которого сворачивает желудок, и бабочки липнут к его дну. Минхо так влюблен в этих бабочек… Развесил бы их на стенах, если бы только у него было место, куда идти. Смывая с себя остатки неба, чувствует, как лёгкие режут осколки бытующих здесь ароматов. Разум дурманит близостью недоступного. Втирает их глубже — под кожу, до самой души или того, что от нее осталось, и краски запахов по памяти рисуют образы: свет старых ламп режет глаза, металл уже въелся в протёртые запястья, на него кричат — грубо и властно, а из тени угла смотрит Хан; он знает, что Ли просто так не сдастся — уж слишком упрямый у него взгляд, но ещё Джисон подмечает, что этот взгляд то и дело украдкой обращается к нему. И Хан находит решение. Минхо в любой момент мог обвинить его в нарушении профессиональной этики или как бы там это ни называлось, но какой смысл обличать бездну в том, что бросаешься в нее сам? Хан всего лишь дал ему выбор и, возможно, совсем чуть-чуть, подтолкнул к правильному. К сожалению, грязь изнутри не вымоешь, потому Минхо, сдавшись, опускает ноги на серый махровый коврик: мягко, оттого стопы кусает непривычка — отвык. Он расправляет вещи, оставленные Джисоном на машинке: полотенце, майка, шорты, новые носки. Так странно надевать его одежду снова. Она свежая, почти морозная. Из-под майки видно очертания худощавой грудной клетки, и торчат колючие плечевые косточки. Хочется поверх надеть свою продрогшую дождем кофту: и все равно, что насквозь. Зато намертво скроет эти обломки тела от чужих глаз. чужих? Выходит в коридор — свет в других комнатах не горит; бессознательно заглядывает в спальню, но оказывается выгнан пустотой. Он находит Хана в гостиной — тот бросает подушки, заправленные в снежные наволочки, к изголовью дивана и вымученно потирает затылок. Бледно-жёлтая полоса коридорных ламп падает на него, очерчивая во мраке уверенный профиль и длинную шею, запятнанную темными родинками. Однажды Ли пересчитал их все, и теперь идет по ним мысленной поступью; сбивается со счета и злится за это сам на себя. А Джисон наконец его замечает — сжавшегося в бесформенную линию: выступают только угловатые плечи и отсутствие всяких принципов. Минхо смущенно опускает взгляд. — У нас пока отопление не включили, — говорит Хан, рассматривая напряжение мышц и реки вен на сухих руках. — Могу еще плед принести. — Мне не холодно, — подаёт хриплый голос Ли, не решаясь прокашляться. Все враньё. Три градуса на улице и равнодушие тех, на кого самому Минхо не все равно. Конечно же ему холодно. Он очень сильно замёрз. Хан озадаченно разглядывает темную фигуру, застывшую в ореоле света. Пока он — безмятежный контроль, Ли — его вечная потеря. Один из них всегда сдавался первым. Один из них всегда побеждал. — Почему ты здесь? — тон голоса совсем не подходит домашнему облику, звучит допросом, прямо как тогда. Не специально — всего лишь издержка. А Минхо молчит, потому что ответы у него не водятся. За один вечер все места, куда он мог податься, стёрлись с карт, и, может, стоило остаться на той остановке, уснуть под колыбельную небесного шторма, а к утру и вовсе без вести пропасть... Однако он здесь. Потому что Хан Джисон — единственный человек, который данное им слово сдержал, хоть обещанную свободу Ли вовсе не ощущает. Но привязанности Джисону доверять нельзя — он их душит в любви, как ребенок уличных кошек. Поэтому в ответ Минхо просто молчит. — Ты что-то натворил, да? — тускло продолжает допытывать Хан, отточенными движениями заправляя покрывало в пододеяльник. — Минхо, если ты пришел, чтобы прятаться от полиции, то ты знаешь, что я… — Я ничего не делал, — обрывает его Ли и тут же тускнеет в своей резкости. — Мне просто негде переночевать. — Хорошо, — удовлетворенно кивает Джисон, педантично уничтожая последние складки. Закончив, направляется к Минхо, и у того сжимается сердце. Как будто в первый раз. Как будто неизвестны последствия. А Хан всего лишь намеревается покинуть комнату, даруя ей на растерзание незваного гостя. И все же, проходя рядом, замирает. Ли смотрит перед собой в пол и кожей чувствует на себе его острый, задумчивый взгляд, боится даже моргнуть. Теперь это их позволительная близость. — Тогда ложись, — велит Джисон. — Мне завтра на работу. Одного я тебя тут не оставлю, сам понимаешь, поэтому разбужу, как буду уходить. Исчезает с периферии, оставляя за собой увядающий шлейф усталости. На другом конце коридора щелкает выключатель, погружая квартиру в темноту, и Ли, кажется, впервые позволяет лёгким опустеть.

—

Когда голова проваливается в подушку, а со спины обнимает запоздалая ночь, сознание начинают обволакивать мазутные мысли. Все здесь цветет мягкими иллюзиями, прорастает тоской и алыми маками. Притянуть к себе одеяло в попытке выторговать тепло, но на изнанке кожи распласталась Антарктида, и кости укрыты вечными слоями льда. Ночь извивается чувствами, прокручивает в голове пленку последних недель, месяцев, лет. Несчастный мальчишка? Да нет... Всего лишь тело, слоняющееся по улицам и оставляющее на стенах нелепые граффити. Всего лишь чей-то подручный материал, расходник. Приходится зажмуриться. Одиночество подкрадывается из углов и забирается на постель, кусается, заставляя ворочаться. Шепот лживых бутонов повсюду. Ли ненавидит себя за то, что делает, но ему чрезвычайно, прямо сейчас, нужен ещё один скачок температуры, ещё одна надежда на то, что испорченную пленку все ещё можно отмотать назад... Он осторожно выбирается из-под одеяла.

—

— Джисон. Ты спишь? — приглушённо, в сумрак застывшей спальни. — Я замёрз. Грузная тень лениво поднимается в постели, тяжело вздыхает и пытается поймать в ладонях ускользающий с глаз сон. — Минхо, я же спрашивал… Ступни касаются паркета. Свет луны, бьющий в окно, рисует линии на обнаженных плечах и талии. Джисон, всегда резкий в движениях и фразах, направляется к шкафу и ищет плед вслепую. Ли наблюдает за ним, прекрасно зная, что шерстяные объятия не помогут: ему уже четыре месяца ничего не помогает. Зависимость на цыпочках прокралась под ребра, и он тоже делает неуверенный шаг вперёд. — У тебя сейчас кто-нибудь есть? — разбивает он стекло тишины. Хан замирает — лица не видно, но можно по памяти прочитать задумчивый прищур глаз. — Зачем тебе эта информация? — в словах звучит характерная мнительность. Не поворачивается, но плед уже не ищет — ждёт ответа, привыкший оперировать только фактами. А Минхо, кажется, даже не слышит вопроса, смотрит на обнаженные плечи и спускается неравнодушием по выточенным ступеням позвоночника. Минхо не помнит, что такое безразличие к Хан Джисону – он все еще живет в каждой секунде, проведенной с ним, даже спустя череду месяцев и одно обещание не возвращаться. Даже спустя невесомое, совсем мимолетное осознание, что Хан Джисон его к себе приучил. И Ли никому ничего не рассказывал — не потому что человек слова и не потому что стыдно, а потому что это означало бы предать его шаткое доверие и больше никогда не оказаться на пороге этой квартиры снова. — Я никому про нас не сказал, — озвучивает он, словно в оправдание. Тянуться к Хану — все равно, что пытаться достать до звёзд. Тот наконец оборачивается, и Минхо встречает его взгляд — два черных агата, подчинивших темноту. — Спасибо, — как-то слишком формально. — Но мы с тобой вроде договорились: ты — на свободе, Со — под арестом. Ты же не собираешься просить меня ещё о чем-то? Как ударом под дых. Упоминание фамилии, которую Ли узнал только от следователей, сворачивает до животного страха, будто вот-вот приставят нож к горлу или забьют, как крысу, по воле случая избежавшую дератизации. Однако паника от старой угрозы тут же топится в обиде и унижении: Минхо никогда Джисона ни о чем не просил. Хан всегда сам давал ему это. Тогда почему, что тогда, что сейчас, Ли так остро ощущает вину, прилипшую к нёбу? Он, сам того не осознавая, зачем-то делает шаг вперед — извиняясь? Или, может быть, ища в этой близости утешения? Еще шаг — проходит предательской дрожью в коленях. Минхо ждёт, когда его остановят, но по какой-то причине этого не происходит. — Я просто хотел узнать, — сбито, на выдохе. Слова рвутся наружу ломаными линиями и царапают глотку. — Ты... спал со мной только из-за дела? Не разрывая зрительный контакт. В груди колотит так, что к утру там расплодятся трещины. — Ты знаешь, что я не хотел этого, — спокойно звучит ответ. В Хане ни злорадства, ни сожаления. Ни лжи, ни намерености спасти. Взгляд — плоская, непроглядная поверхность, в которой Минхо пытается отыскать отражения. А Джисон чувствует попытку проникновения и сажает голос на привязь настойчивости: — Минхо, зачем ты пришел сюда? Ну почему, почему он не перестает это спрашивать?! По телу без остановок — высоковольтный ток, хочется выпрыгнуть из тела и оказаться где-то не здесь, по ту сторону зеркала, где не было бы так пусто и зыбко. Где он бы знал, что нужен кому-то. Где этот кто-то позволял бы ощутить себя живым. Ли чувствует, что ещё один неверный шаг, и его выгонят отсюда. Поэтому, не думая об осколках, он бросается насквозь. Преодолевает остававшееся расстояние, замирая в каких-то жалких сантиметрах и зажмуривая от страха глаза. Слабак... Он слышит, чувствует дыхание Джисона, жидким азотом расходящееся по его угловатым ключицам. Осознает, как мало воздуха остаётся в нем самом, но никак не может открыть глаза или хотя бы сделать следующий вдох. Пока... Пока не ощущает лёгкое покалывание, а затем — давление на внутренней стороне запястья. Пальцы цепко взяли в плен его хрупкие кости, подушечка большого — на в неистовости пульсирующей вене. Минхо распахивает веки и встречается с агатами, что застыли, с интересом вслушиваясь в трепыхание чужого сердца. Шеки цветут душистыми маками, выдавая Ли на растерзание драгоценным камням. — Мне было хорошо с тобой, — робким шепотом продает он свою честность. Кончики пальцев преодолевают последние расстояния и касаются пламенной кожи Хана — по уже знакомым крыльям ребер, вдоль очерченных мышц талии к пояснице. Напоминает Джисону, ведь сам никогда не забывал. Виски сдавливает от притока крови, слабость удушливыми путами оплетает тело, и Ли, сраженный, подходит почти вплотную, приникая к теплу обнаженной груди. Ее ровное вздымание и горячее дыхание над ухом. Хочется обнять так крепко, чтобы стать его спокойствием, слиться воедино, чтобы больше никогда, никогда не быть одному. Хан уже давно вытеснил алкоголь, а Ли перешел обозначенную черту. Это шаг за границу спасения. — Ты должен мне, Джисон, — выдыхает отчаянно, поднимая решительный взгляд. Ощущает хлипкость построенных мостов и подаётся вперёд, едва касаясь холода священных губ. — Пожалуйста, только на сегодня. Сделай вид, что тебе на меня не все равно. То ли Минхо совсем опьянел, что различает желаемое в действительном, то ли Хан и правда не лишён человечности: все ещё держит дистанцию в слабо ощутимое «не положено», и все же примыкает ко лбу Ли, прикрывая глаза, зарывается рукой в его мокрые от дождя и душа волосы. Слышно, как он начинает дышать все глубже. — Минхо, я не хочу тобой пользоваться, — липким медом разливается по темноте. Ли игнорирует сказанное, проходит морозной лаской по смуглой спине, пересчитывая позвонки, как успокоительное, берет руку Хана и, забываясь, по-хозяйски накрывает ею щеку. — Ты уже притворялся… — его чувства — игра по расстроенной скрипке. — Притворись ещё раз, — возвращая касания талии, притягивая к себе сильнее, чем когда-либо. И прежде чем сдаться безучастным губам, делится с ними последним чистосердечным: — Пожалуйста, сделай вид, что тебе больно так же, как и мне. Он слышит тяжесть принятого решения и чувствует, как тонкие пальцы крадутся по ткани майки, растапливая под нею снег. Ли ощущает от Хана вынужденное согласие, но количество ступенек, пройденное до ошибки, уже не имеет никакого значения. Он сжигает свои слабые стороны, он горит на священном огне, запрокидывая голову, позволяя жгучим поцелуям бессовестно лгать — с каждым кратером тела они становятся все увереннее: по кадыку, ключицам, плечам. Он знает, что не пожалеет, потому что мечтал об этом уже слишком долго. Понимает, что был всего лишь средством — за удовольствие платил признаниями, но все равно желает истлеть в его руках дотла. И Джисон забывает о секундной попытке быть хорошим, доедает свободу Ли хитрым волком, находит губы и лишает их свободы, которую сам же подарил. Минхо хватается за его спину в надежде спастись: крушение городов, всемирный потоп, звезды превращаются в потолочные лампочки. Джисон опускает Ли на кровать и сводит неверие — любит, как попросили, отдает, думая о том, чего это будет стоить, и когда цена обретает форму и массу, ему в целом уже все равно жестокость это или милосердие. Хан вжимает чужие ладони в еще не остывшую постель, переплетает пальцы, должно быть, как делал с теми, на кого не было плевать. Оставляет влажные дорожки от мочки уха до острых ключиц — режется о них языком, но продолжает исполнять просьбу. Ли так рад оказаться проданным за иллюзии. Прикосновения бьют током, боль подражает наслаждению, и важна ли разница между ними, если это делает Хан? — Скажи, что я тебе нужен, — просит он в потолок, пока Джисон, избавляя его живот от слоя одежды, слизывает последние остатки гордости. — Ты мне нужен, Минхо, — бесстрастно повторяет он. — Что я правда нравился тебе… — почти задыхаясь то ли от предвкушения, то ли от бессилия. — Скажи, что не пользовался мной. Джисон замирает всего на секунду, и Минхо сам подаётся ему навстречу. — Ты был лучшим, что случалось со мной, — льется плацебо с безразличных губ. Хан оставляет лечебные поцелуи чуть выше косточек, впечатавших нить затянутых шорт, и взглядом выслеживает чужие эмоции. «Не навреди» — не его клятва, а потому он всего лишь изучает закономерность привязанностей. С каждым сантиметром вниз на лице Минхо цветет убитое счастье — болезненное, одурманенное, сломленное. Джисон сильнее сжимает пальцы между его костяшек. Всего лишь ещё одна ночь вдвоем: удовольствие всегда было обоюдным, просто Минхо каждый раз выбирал отдать на одну слабость больше. — Я расскажу все, — Ли высвобождает руку и зарывается ею в густые волосы Хана, заходится предыханием, чувствуя, как закипает кровь, и кое-как справляется с дрожью в голосе. — Только… не бросай меня снова. Джисон имеет навык запоминать эмоции тех, с кем работает, будь то подозреваемый или жертва, и ему хорошо известно, как выглядят волнение, злость, страх или смущение Минхо. А еще Джисон по своей природе не любит чего-то не понимать. Поэтому сейчас, когда он видит, как парень перед ним, скривившись, точно от боли, пытается удержать в личной тайне слезы, бегущие с уголков глаз, и как его руки слепо хватаются за все, что обещает уверенность в следующей секунде, Хан замирает, оценивая степень его поломки. Не до конца разобравшись в работе системы, ею невозможно управлять. — Ты в порядке?.. — опасливо спрашивает он, нависнув богом над своим милосердием. Между бровей залегает привычная складочка, и приходит запоздалое осознание: у всякой, даже самой бессовестной сделки, должны быть границы. Хан аккуратно, остужая, кладет ладонь на распаленную кожу Минхо. — Знаешь, мне кажется, на сегодня достаточно. И исчезает, разрушая чужое небо. Ли распознает пустоту не сразу, только спустя секунды возвращения в реальность из своих страшных снов. Открывает глаза — они остаются обращенными к потолку, блестящие и какие-то застывшие, неживые. Джисон рассматривает с расстояния, будто картину, впервые увиденную целиком — не в частях обнаженного тела, не в бесконечных листах отчетов, не в паутине полученных улик. Одолженная майка прилипла к вспотевшей коже, мокрые следы от соленых осколков распластались по щекам и вискам, губы заметно дрожат, как в лихорадочном приступе. Лицо Хана искажает сдержанная гримаса, отдаленно напоминающая сочувствие. Перед ним его творение — цена штампа «закрыто» в папке расследуемых дел. Минхо вдруг отмирает и обращается в шаровую молнию — непредсказуемую, неуправляемую, искрящуюся. — Джисон, — испуганно звенит, судорожно поднимаясь и хватаясь за шею Хана. — Пожалуйста, Джисон, попроси меня, о чем хочешь, — тянется за поцелуем, впиваясь в плечи с остервенелой лаской, умоляет. — Мне больше ничего не нужно, просто позволь… Хан, тут же срываясь на ответную грубость, перехватывает его запястья и пытается укротить обсессию, мечущуюся в чужих зрачках — они залиты обезумевшим морем, и Джисону остаётся наблюдать, как оно топит безжизненные берега. — Минхо, — требовательно вверяет он. — У тебя был трудный день, — как если бы ему и правда было до этого дело. — Давай остановимся на сегодня. — Нет, Джисон, нет! — Ли подаётся вперёд, вырываясь из хватки, отдавая себя, свое прошлое, каждый стон и всхлип. Отдавая тело, потому что только оно стоит его любви: Хан целовал эти ключицы, шепча, насколько Минхо красивый, кусал под ребрами, сознаваясь, что никогда ничего подобного не испытывал, раскапывал правду, царапая спину, и тут же гладил оставленные в поисках полосы. Разве мог Минхо не поверить ему? Разве мог не вернуться сюда снова, лишь бы вновь ощутить свое мнимое в его жизни присутствие? — Джисон, пожал… пожалуйста, — Ли почти задыхается, глотая воздух, повисает на плечах, пока Хан выпутывается из его объятий. — Не бросай меня. Не сегодня. Ты же должен мне. За все те разы. За мои показания… Ты мне должен. Умоляет, утыкаясь лбом во вздымающуюся грудь, хлюпает носом, не в силах сдержать горькие потоки. Не хочет плакать, но море уже не остановить — оно просит аудиенции, кричит, шипит и рвется наружу. — Ты же сказал, что я спас тебя! — ревет, прижимаясь виском к тихой гавани, которой никогда не существовало. — Твоя очередь, Джисон! Притворись ещё раз! — это уже давно не Минхо — его устами говорит нечеловеческое отчаяние, и Хан вновь перехватывает запястья, заставляя оторваться от груди и поднять на него опухший, растерянный взгляд. — Минхо. Я сказал, на сегодня достаточно, — произносит отчётливо, медленно, точно вынося приговор. — Не вынуждай меня прогонять тебя. Ли дышит — так глубоко, сорвано, мокро. Как кот, оставленный после драки, как неизлечимо больная зверушка. Его глаза постепенно растут, распахиваясь осознанием: его не любят — больше не будут любить... До тех пор пока Джисон не коснется снова. Пока не оставит следы поцелуев вдоль продрогших предательством вен. Хан ведь сам его этому научил: если в жизни не можешь чего-то получить, нужно предложить взамен нечто большее. Вот только у Минхо кроме самого себя ничего не осталось. Да и осталось ли вообще хоть что-нибудь? Джисон чувствует, что Минхо ослаб и больше не сопротивляется. Хан осторожно опускает его руки, позволяя телу безвольной грудой осесть на кровать. Поправляет майку на подрагивающих плечах, словно пытается придать парню первоначальный вид. — Джисон… — почти хрипит Ли ему в след, когда тот поднимается и направляется к шкафу. — Не бросай меня снова, — что за сломанная игрушка, застрявшая на одной единственной фразе? Потерявший последнюю нить тепла. Продавший себя за секундное помешательство. Убитый чьими-то попытками найти правду любой ценой. Джисон, всегда слишком резкий в движениях и фразах, находит на нижней полке одеяло, между полотенцами и запасным постельным бельем, и возвращается с ним обратно. Минхо сидит на краю кровати, поджав под себя ноги, — совсем разбитый, худой и заражённый всеми возможными страхами. С таких не пишут картины и не возводят статуи, потому что смотреть на подобное скопление боли практически невозможно. А Хан смотрит и нехотя вспоминает каждый свой порез об эти плечи, каждую дорожку фраз, проложенную вдоль подвластных изгибов, каждую просьбу, о которой он уже заранее знал. У него ведь тоже не было никакого выбора, разве не так? Хан привязал его к удовольствию, тем самым привязав к себе. Координаты — за поцелуи, имена — за ещё один обессиленный стон, информация — за возможность прийти сюда снова. Джисон прекрасно понимает, что натворил, а ещё он понимает, что вместе с этим предотвратил нечто более страшное, спас людей, добравшись до эпицентра преступных цепей. Нет, даже не так. Это сделал Минхо. Минхо спас всех их. Будучи пешкой для Со Чанбина — инструментом для Хан Джисона. В руках последнего он хотя бы невольно оказался по-настоящему полезен. Хан подходит сбоку и кутает Ли в одеяло, как в кокон, пряча от собственных касаний, а затем произносит свою последнюю ложь: — Не брошу, — «только сегодня», как тот и попросил. — Ложись, Минхо. Завтра рано вставать. Бережно укладывает на облако подушек и обнимает со спины — почти неосязаемо, как привыкла делать запоздалая ночь, а в голове вдруг всплывают образы их последней, как он надеялся, встречи…

—

— Джисон, пожалуйста, — умоляет Минхо, заходясь желанием. Лёгкие не выдерживают тяжесть воздуха, голову затягивает дымкой исступления. — Играй по-честному, — обжигая ухо, шепчет Хан. Останавливает руку, заставляя Ли извиваться в немой мольбе. Проскальзывает призрачным поцелуем по распаленной щеке, не оставляя парню пространства для раздумья. — Порадуй меня тоже. Ты же знаешь, как мне это нравится. Ли мечется на жалкие секунды — и Джисон языком рисует безысходность от мочки уха до уголка губ, чуть сдавливает застывшие пальцы и довольно ухмыляется, когда слышит, как Минхо, не сдержавшись, скулит. — Это тот парень… со змеей вокруг шеи… — вымученно выдыхает Ли, зажмуриваясь, и тут же ищет поцелуй Хана — настоящий, чувственный, покровительственный, пытаясь незамедлительно в нем спрятаться. И нет ни капли осознания, которое придет несколько позже. И этого достаточно. Всегда было достаточно. Джисон, не мучая, превращается в ответное стремление, доводит накаленное тело до грани и по уговору вызволяет из него душу, забирая ее остатки себе. Наблюдает, как на горящем лице Минхо зацветает первозданное упоение, и видеть его в таком состоянии — небывалый шедевр. Хан оставляет на верхней губе Ли легкий укус, ложится рядом и наблюдает за растекающейся по его телу патокой, на миг радуясь тому, что из всех пойманных на мушку лиц ему посчастливилось остановиться именно на этом. — Он убьет меня, если узнает, что я сдал его, — прикрывая веки, наконец подает голос Ли. Грудь неровно вздымается под тяжестью чужой ладони. — Типа… Буквально убьет. — Не посмеет, — уверенно обещает Джисон, ложась поудобнее на спину, обращая лицо к потолку и закрывая глаза. Он звучит абсолютно искренне, и Минхо ему верит. А после, на том самом пороге, ему предоставят последнюю иллюзию выбора: его жизнь и свобода всего лишь в обмен на молчание. Со будет взят под арест, а о причастности Минхо никто никогда не узнает. Произошедшее останется их общим хорошим сном, короткой прогулкой по полю душистых маков. Так Хан обозначил, что все кончено. Так снял с себя любую ответственность, ведь между следователем и несовершеннолетним преступником подобные отношения чреваты последствиями. И Минхо ушел. Потому что у него и правда не было выбора. Спускаясь по бесконечным ступеням он не радовался, что свободен и ему больше ничего не грозит, а думал только о том, что в июньское утро по какой-то причине вдруг стало невообразимо холодно.

—

— Мы же с тобой тогда обо всем договорились. Зачем ты ко мне пришел? — тихо спрашивает Хан, будто сам не знает ответа. Минхо рвано дышит, сдавленно изучая темноту коридора за приоткрытой дверью. Он тоже понимает, что Джисон что-то натворил — глубоко внутри, без связи с сознанием, но откуда-то из далёкого дымного прошлого идёт ощущение, что, когда тебя любят, страшно быть не должно. — На улице дождь, — отвечает он также приглушённо спустя минуту молчания, пока капли-свидетели бьются о стальной подоконник. — Твой дом просто был неподалеку. Словно на его щеках не отпечатались реки слез, словно он не умолял о безымянном сочувствии, словно ему тоже каким-то образом могло бы быть все равно. Хан хмурит брови и щурит задумчивый взгляд. Он знает каждую эмоцию Минхо: злость, волнение, страх. Хан также знает, когда Минхо врёт, но сейчас ему почему-то хочется сделать вид, что он этого не замечает. — Хорошо, — всего-то безмятежно произносит он. Под оголенной тишиной Хан позволяет Минхо уснуть в своей кровати в последний раз.

—

Будильник пронзает поверхностный сон лезвием ненавистной мелодии, и на часах уже тают шесть тридцать. Джисон нехотя слезает с кровати — за окном сыро после ночной непогоды и прогноз неумолимо стремится к нулю, но это не страшно — Джисон наденет свитер, чтобы согреться. Тянется на кухню сонным маревом, оставляя Минхо тлеть в остывшем коконе, и там готовит две кружки черного кофе, а вернувшись, осторожно трясет Ли за плечо, вырывая из анабиоза. — Минхо, я через двадцать минут ухожу. Пойдём, поешь. Не ждёт ответа или когда Минхо хотя бы откроет глаза — уходит обратно. Делает сэндвич из того, что осталось в холодильнике до ближайшей зарплаты и кладет на тарелку рядом с кружкой для гостя. Спустя пару минут тот появляется в дверном проёме: под опухшими глазами залегла печаль, уголки губ покусаны невзрачным стыдом. Он стоит на пороге кухни, освещенной теплым настенным светильником, как перед плахой, и не решается посмотреть в глаза тому, с кого ночью просил до неприличия многого. — Садись, завтракай, — по привычке приказным тоном произносит Хан, делает глоток своего кофе — чуть крепче, чем у Минхо, и, встречая растерянность, смиренно выдыхает. — Минхо, садись, я не люблю выкидывать еду. Ли в неподкупной сонливости опускается на стул рядом и косится на кружку. — Тошнит. Последние события все еще не прорвались сквозь браваду сна. Слишком спокойный. Но скоро дымка разума начнет рассеиваться и выбивать из рам картины ночи, но Хан уже не будет к этому причастен. — Ещё бы, — хмыкает Джисон, отпивая бодрость, которой этим утром место нашлось только в кружке. — Если кофе не хочешь, хотя бы поешь. За стол присаживается молчание, отвлекаемое лишь монотонным стуком капель о черствость раковины. У Минхо на зубах хрустят салатные листья и медленно обретающие плоть воспоминания. У Джисона на языке холод чужих ключиц растворяется в терпкости кофе. Для одного из них — уступка, для другого — неизбежная бесконечность зим. — Почему ты не можешь быть со мной? — все той же иглой по наглухо заевшей пластинке, терроризируя взглядом остывающую черноту. — Я же все для тебя делал. Хан глаз не прячет, наоборот, — изучает оцепеневшего Минхо, как свой самый плохой поступок. Не ошибка, потому что ошибки совершают единожды. Джисон никогда не оправдывался за принятые решения. Он считает мораль таким же законом, которыми исписаны на его рабочей полке десятки книг. И он бы, может, и сознался в своем преступлении, если бы только знал, куда идти. А Ли Минхо сидит прямо перед ним и не просит ни о справедливости, ни о возмездии. Он продолжает предлагать больше, чем Джисон уже позволил себе взять. Неравноценность сделки выскребает остатки совести. — Я плохой человек, Минхо, — спокойно говорит он. — Тебе со мной быть незачем. — Я тоже плохой человек, — до боли стиснув челюсть парирует тот, ногтем царапая каёмку тарелки. — Я не прошу, чтобы ты был… только со мной. Просто позволь мне приходить иногда. Хан тяжело вдыхает, как если бы разговаривал с ребенком, прячется за кружкой и набирается тех объемов терпения, что не успело вымыть морями Ли. — Нет, — непреклонно подводит он. — Ты знаешь, что я не могу. — Но почему?.. Минхо наконец поднимает взгляд в потопах непонимания. Если бы Джисон не видел своими глазами, он бы подумал, что Ли эту ночь не спал совсем, потому что сон — лечит, а этот парень выглядит по-прежнему больным. — Тебе же тоже нравилось! — срывается голос в отсутствии ответов, и Минхо звучит громче, чем позволительно утренним тонам. — Иначе зачем ты звал меня, даже когда ничего не спрашивал? Ты бы не смог так хорошо врать, никто не смог бы! И даже если… Слеза, окончательно утратившая веру, срывается с ресниц и разбивается о столешницу, открывая череду соленых самоубийств. Сумрачное утро разрисовывает худое лицо тенями. У Хана начинает болеть голова. — Ты мне очень нужен, Джисон, понимаешь? — продрогшими руками тянется коснуться чужого запястья, но останавливается, парализованный дежавю. — Я сделаю все, что захочешь, просто не прогоняй меня. Мне… Мне больше правда некуда идти. Глаза бегают в неумелой трезвости, но захлёбываются в нескончаемых штормах. Нервы рвутся, как натянутые лески. — Тогда пойдешь свидетелем по делу Со? — спрашивает Джисон, подкупаясь искренним интересом. — Скажешь, что это он тебя шантажировал, но ты сделал все, чтобы помочь следствию и при первой же возможности сдал его. Поправь меня, если я вдруг что-то напутал. И тогда я подумаю о твоем предложении. Согласен? Ли заминается. В нем неверие смешивается со странным предчувствием, но разглядеть его мешает ослепляющей надежды фитилёк. — Ты точно не дашь ему добраться до меня? — наконец спрашивает он, толком не осознав, что уже дал согласие. И Хан напряжённо выдыхает, маскируя это тем, что сдувает над кружкой несуществующий пар. Он встречал десятки таких, как Минхо, и знает — спасать их нет никакого смысла. Но какая-то его часть до сих пор надеялась, что можно будет остановиться здесь, что у зависимостей Минхо тоже существуют свои границы. Однако зачастую просто желать чего-то бывает недостаточно. — Ешь, Минхо. Ешь,— выверенной интонацией произносит Хан. — Я опаздываю на работу. И Ли приходится замолчать, лишь бы не пошатнулось призрачное равновесие.

—

Хан высаживает его возле набережной, и прохлада раннего утра забирается под толстовку, уже высохшую от вчерашней печали неба. Вокруг нет ни души — в одном из них души никогда и не было. Минхо стоит возле открытой водительской двери — плечи опущены, руки покрылись мелкими трещинами от заточенных клыков холода. Волосы растрепывает ледяной ветер, идущий с вод, а глаза снова полны безропотности и слепого доверия. Что-то внутри щебечет, что страх — это призыв к бегству, но Ли прекрасно знает, что от Джисона ему уже не сбежать. Джисон единственный, кто способен помочь ему. — Когда мы снова увидимся? — Скоро, я думаю, — отвечает Хан, в задумчивости смотря на затянутый горизонт. — Смотри, какие волны сегодня сильные. Выглядит красиво, правда? Минхо с трудом отрывает взгляд от выточенного хладнокровием профиля и сталкивается с серостью неспокойного полотна. — Да, — медленно кивает он. — Тут в восемь открываются палатки с едой. Вот, возьмешь себе кофе, — Джисон осторожно вкладывает купюру в ладонь Ли и трепетно проводит большим пальцем по огрубевшей коже. — Я обещал, что Со ничего тебе не сделает, Минхо. Я держу свои обещания. Он отпускает безвольную руку, захлопывает дверь машины и бросает на затопленные берега в потерявшихся зрачках последний взгляд. Его долг — защищать слабых, задача — наказывать провинившихся. Хан резко выкручивает руль и срывается с места. Скрывшись за поворотом, он оставляет Ли в шуме неравнодушной воды. Сейчас Минхо подойдёт к ограждению и будет считать приходящие волны. Они не похожи на ступеньки — ошибкой не выглядят; бегут с горизонта, разгоняются и ударяются о бесчувственный камень. Они исчезают. Видят, что происходит на метр вперед, и все равно прибавляют ход. Одна за другой. Горизонт не знает, в какую ловушку он гонит море. И все же, несмотря на бесчисленное количество соленых самоубийств, волны не выглядят, как ошибки. Может, можно ударяться о берег до тех пор, пока не удастся его разбить? А после к обочине подъедет машина. На ней будут номера серьезности, на лицах выходящих из нее людей — агрессивная готовность помочь. Они заломят ничего не понимающему Минхо руки и снова повесят на них наручники. Посадят в машину и оповестят, что он имеет право хранить молчание. Ему предъявят обвинение в хранении и распространении наркотических веществ, а потом пообещают провести честное и независимое расследование. По их разговорам, за это дело возьмётся некий Хан Джисон, о котором в полиции уже давно наслышаны. Он свою работу прекрасно знает: слабые окажутся под защитой, преступники непременно понесут наказание. Да, Хан Джисон всегда держит свои обещания. Там, куда отправят Минхо, до него никто не доберется. И он наконец сможет спокойно поспать.