Для него.

Для него, в принципе, он может быть кем угодно, по любому запросу: волком в овечьей шкуре, плохим солдатом, хорошим командиром, доверенным лицом, прикрытием, но не опорой. Для него, в каком-то смысле, он бы стал даже отрадой — какой-то из частей мира, в которой можно было бы скрыться и не показываться до тех пор, пока не вытащат за шиворот и не уволокут куда подальше. Для него… он больше не кажется вражеской моделью поведения. Всё ещё устрашает отдельными моментами — какими-то далёкими, но уже впитавшимися в бытовые пробуждения: поползновения по квартире, включение-выключение света, мягкий звук подступающих ступней, голых. Им непривычно, но всё ещё хорошо. Сопротивление подавляется день за днём, а притяжение нависает каждый раз, когда один оказывается в слишком доступном положении: взгляды переплетаются в одичалых попытках прекратить, но нечто, то «нечто», за которое они берутся обеими руками и проникают, оно держит. И всегда держало на плаву. Для него он станет другим. Станет, потому что устал быть собой. Для него перестанет огрызаться, рычать, грубить, толкать и отталкиваться от голого тела поздно ночью, когда в очередной раз увидит плохой сон. Ради себя — и ради, конечно же, него, — он рано утром закроет глаза на мягкую, но настойчивую ладонь на животе, тянущуюся выше, к груди. Он закроет глаза — да, закроет, но в лёгких завяжется выдох, — и будет ждать. Он коснётся руки в ответ, сожмёт пальцами, и от прикосновения к шрамам и ожогам захочет повернуться. К нему прижмутся сзади, вдохнут аромат волос, поцелуют в макушку, как шкодливого ребёнка, обнимут обеими руками, притянут и не дадут уйти. — Доброе утро, Саймон. — голос скорее вопросительный, а не утверждающий. Больше не надменный, не полный издевательской усмешки. Он выдохнет. Ради него он станет собой — таким, каким всегда хотел быть, а не каким его сделала жизнь. Конечно, мускулатуры и татуировок уже не смыть, от шрамов не избавиться, а маска так и останется — нужная для службы. Но ему хочется быть обычным. Ему так хочется этого тепла. Иногда напрасно обманчивого, словно после него последует обжигающий холод, а кожа прилипнет, как к ледяной бутылке из морозильной камеры. И что такое эта… обычность в их жизни? Он уже начал догадываться, иногда записывать. Обычность — это меняться одеждой, играть в отрицание, избегать работы друг с другом. Не могут две стороны шахматной партии сначала друг в друга палить, а потом спать в одной кровати. Обычность для него — поиск рано утром, в любимое время суток. От бессонницы уходя подальше, запираясь на балконе. Он всегда придёт, накинет куртку и присядет рядом, вздохнёт. Предложит закурить. — Я могу помочь? — спросит голос. Саймон отрицательно махнёт головой. Ему не хочется говорить о том, что всё кажется иллюзорным, навеянным депрессией сном. Обычность — это в кромешной тьме комнаты тянуться к его рукам и вжиматься лицом в ладони, глубоко вдыхать, давиться рвущимися от эмоций всплесками, потоками воздуха в груди. Обычность — лёгкое покалывание по коже, когда его целуют без осуждения, аккуратно и без попыток стать ещё ближе, чем он просит. Опорой может быть только он — тот, кто живёт с Саймоном под одним потолком, тот, кто, выводя его с дождливой улицы, молча положит руку на спину. Тот, кто вместо укора понимающе хмыкнет и потреплет по светлым волосам, облизнётся и рассмеётся. — Я могу попросить тебя? — выдохнет Саймон поздно ночью, найдя в себе достаточно смелости для вопроса. Он протянет к нему пальцы, коснётся лёгкой щетины, коснётся губы большим, ощутит привычный прилив желания. — Конечно. — Возьми меня. — скажет он с надрывом, следом закатив глаза от излишнего пафоса. Но он тоже — часть обыденности? Или уже нет? Так легко запутаться. Стеклянная стенка между ними, воображаемая, надломится и рассыплется по постели. Он же… станет для него кем угодно. Любовником, братом, другом или врагом. Если захочется. Если покажется нужным, вот, прямо как сейчас… Захочется ощутить жар тела, липкость кожи, какое-то пламенное единение. Нечто горячее внутри, болезненное поначалу и приятное в самом завершении. — Как скажешь. — произнесёт Филлип Грейвз, и голос его никогда больше не станет чересчур надменным. Райли снова прикроет глаза, ощутив мягкие губы на своих. Он вберёт побольше воздуха и положит руку на стриженный затылок. Удивительно, как переворачивается его мир. Как ломается реалистичность бытия, как трещит по швам картинка, сыплется сквозь пальцы любое ожидание. Саймон ждёт чего угодно, но не признания. Он — лишь «кто-угодно», и может быть «кем-угодно». Пешка, та самая, которую в начале игры не жалеют и отдают на растерзание другой. — Не бойся. Всё в порядке. Грейвз нахмурится, сплетая их ладони. Обручальные кольца звякнут в полных потёмках, сломают привычное восприятие. Саймон снова всё вспомнит. Вспомнит и медленно улыбнётся.