Выспавшийся

      Романов вцепился зубами в собственную ладонь, мысленно завывая и ругаясь на Мишу, а в действительности громко скулил, не имея шанса возмущаться по-настоящему.        — Миш, ну Миш, ну пожалуйста, — запинаясь, прошептал он, отрывая зубы от кожи, и поднял голову, вглядываясь в отражение столицы в зеркале. На нем было изображено не только сосредоточенное и нахально-довольное лицо Московского, но и измученное Саши, который вздрогнул от улыбки столицы и вскрикнул, когда от особенно резких толчков у него подкосились ноги, а к горлу подступил жар.       Впервые за много месяцев хорошо выспавшийся Миша вновь обрел свою знаменитую бодрость и энтузиазм, потому приехал в Санкт-Петербург ранним утром, чем изрядно напугал своим визитом сонного Романова. И вот теперь бедному Сашеньке приходилось сжимать в своих тонких пальчиках края мраморной раковины, склонившись над ней, и ощущать в себе всю живость столицы.        — М? — словно не понимая, что происходит, пробормотал Московский, останавливаясь. Романов глубоко вздохнул, получая необходимый короткий перерыв. — Что-то не так, милый?        Саша бы фыркнул на это обращение, но только закатил глаза, и предательский стон удовольствия сорвался с его губ, когда ноги разъехались от силы возобновившихся ударов, а слезы обильными ручейками потекли по его пунцовым щекам. Миша разжал Сашины ладони, стиснутые на краях раковины, и отвел его руки назад, заставив того сильнее прогнуться в спине и задрать голову. Угол проникновения слегка сместился, и Сашенька вскрикнул, почувствовав, как безбожно он истекает от блаженства, пачкая белые шкафчики в ванной сочившейся из его члена смазкой.       — Ты не ответил, сладкий мой, — издевался Миша, замедляя темп. — Так что не так? — резкое движение бёдер. Саша захныкал.       — Т-ты… Миша, боже мой... - пробормотал Романов, опуская голову, не в силах выдержать этот сильный небесный взгляд, в котором разгорались страсть и веселье. Участившиеся толчки и вовсе лишили его дара речи, оставляя только возможность отрывисто выдыхать и хватать ртом воздух. Его красивое лицо исказилось, брови свелись к переносице, губы приоткрылись в немых стонах.        — Да, многие любят говорить, что я Бог. Спасибо за комплимент, ангел мой, — он лукаво усмехнулся на ухо Саши, обнажив белоснежные клыки, чтобы тот непременно расслышал все бархатные нотки в его низком горячем тембре. — Помолишься своему Богу, ангел?        Сашенька взвыл, буквально повисая на члене Московского, и откровенно зарыдал, не в силах связать конструированное предложение. Слова не вязались, мысли путались, в голове только горячий туман, внизу живота огненная истома, ноги немели, как и руки, волосы покачивались в такт быстрым и мощным толчкам, выбивающим весь воздух из лёгких. Имя Миши срывалось с губ Саши почти как всхлипы, и это заставляло столицу ощущать трепет собственника. Он притянул Романова ближе, целуя его в щеку и шею, слизывая испарину с нежной кожи и вдыхая аромат изнывающего Саши.        — Ты такой милый в этом состоянии, — в самое ухо прошептал Московский.        Саша заскулил, запрокинув голову, перед глазами у него заплясали звезды. Он умолял, бормотал что-то невнятное, прося остановиться, но отчаянно желая продолжения. Судорожно набрав в лёгкие воздух, он, кажется, впал в небольшую истерику: разрыдался и полностью растворился в ощущении божественной наполненности, сильных рук на тонких запястьях, сложенных вместе за спиной, и талии. Это было так приятно, удовольствие пронизывало каждую напряженную мышцу. От сильных шлепков по заднице по ягодицам пробегала рябь. Миша проник глубже, и Саше показалось, что он чувствует давление в области живота, но в глубине души едва ли объяснял это себе перенасыщенностью ощущениями. Между ног всё сжалось в тугой клубок из слишком ярких чувств — Сашенька стиснул зубы, захныкал, сердце забилось в бешеном ритме, отдаваясь шумом в ушах, перекрывая вульгарные звуки ударов плоти о плоть и хлюпанье.       — Ну пожалуйста, Миш, пожалуйста, — выдавил он скомкано, вымучено, едва раскрывая рот — отчаянно хотелось сконцентрироваться на ощущении полной отдачи силе Московского, хотелось изнемогать от удовольствия, терять сознание, чувствовать, как немеет всё тело и как между ног всё становится влажным и мокрым. Он просил не останавливаться, просил довести до края, просил о том, что бы задохнуться в этой эйфории.        — Что? Я не расслышал, — прохрипел Московский и дёрнул Сашину голову за волосы, заставив северную столицу мутно посмотреть ему в глаза в отражении запотевшего зеркала. — Скажи это еще раз, милый, — и он надавил так сильно, как только мог, так глубоко, что у Саши закатились глаза.       — П-п… блять… — прерывисто проскулил тот и, раскрыв рот в немом крике, кончил, выгибаясь в руках Миши, задирая голову так, что шею кольнуло болью, но он не замечал. Ноги безудержно затряслись, всё тело ослабло, и Московский сделал самую предательскую вещь из всех: резко прижал Романова обратно полностью к раковине и нещадно задвигал бёдрами в погоне за собственным оргазмом. У Саши перед глазами всё застелило туманом, сверхчувствительность внутри и снаружи между ног делала его открытым комком нервов. Словно под огненной пыткой, он изнемогал, но голос уже пропал, поэтому оставалось жалобно сипеть, зажав веки, под которыми пульсировало сердце и мерцали звёзды.        Со стороны могло показаться, что его пытают.        Наконец, Миша замедлился, схватился за плечи Романова, и, сделав еще несколько резких толчков, остановился, тяжело дыша прямо в ухо Саши. Разум Питера, разбитый оргазмами, безрадостно собирался в единое размытое целое, покрываясь рябью и мурашками от пережитого. Его дыхание, сбитое из-за небольшой истерики, не приходило в норму, и, казалось, что Саша всё еще всхлипывал, но на самом деле просто прерывисто дышал, пытаясь прийти в себя и осознать происходящее.        Он — северная столица, лежащий в полубессознательном состоянии под Московским, который склонился над ним, удовлетворенно прикрыв веки, и поглаживал плечо Александра большим пальцем. У Миши было расслабленное лицо; он прищурился и мягко коснулся губами кожи Саши. Все ощущения доходили до Питера с запозданием, как и мысли, которые тяжело ворочались в его затуманенной голове.       — Ты... — ему хотелось продолжить "сейчас меня раздавишь" или возмущенно фыркнуть "что, с ума сошел?", но сил на это у него не хватило, голос не поддавался его возмущению, поэтому ему оставалось только надеяться, что Миша поймет без дополнительных объяснений. И он действительно понял, медленно поднялся на ноги и помог Романову не рухнуть сразу на пол — его ноги совсем ослабли и почти не держали.       Московский хихикнул, удерживая Сашу, когда тот забрался в ванну, где растянулся, как вареный краб. Хлынула теплая вода, унося с собой тянущую боль в затекших мышцах, веки приятно сомкнулись, в голове наступила нежная пустота. Чувство насыщения отдавало пульсирующем удовольствием, а следы цепкой хватки Москвы на бёдрах и талии подогревали приятные впечатления. Питер лежал, усталый и вялый, буквально грубо использованный Мишей, но довольный, хотя его спина уже отдавалась пронзительной болью. Романов бы так и заснул, если бы Миша не погладил его по спутанным влажным волосам, прихватив с собой большое полотенце.       После этого, переодевшись и придя в себя, Саша сидел на диване и пил ароматный чай, нежась в объятиях Московского. Мысли вяло крутились у него в голове, не желая поддаваться анализу произошедшего, но Питер, поджав губы, старательно заставлял их работать.       Что он имел в сложившейся ситуации? Рядом с ним, под боком, теперь был довольный, как кот, Миша, который расслабленно смотрел телевизор и пил чай. А еще у него гудела задница, болело горло и покраснели глаза.       — Что это было?  — впервые за последний час он подал голос, лениво прижимаясь к груди Москвы. Тот пожал плечами и улыбнулся.       — Я был хорошо отдохнувшим и полон сил, — Московский откинул голову на край дивана, неторопливо выводя кончиками пальцев узоры на плечах Романова. Саша поднял на него вымотанный взгляд, в котором затеплили искорки радости — Миша отдыхал крайне редко и его обычно помятый, вымотанный вид заставлял изнывать сердце Питера, так что подобные новости не могли не порадовать. Москва вдруг хитро сощурил глаза, заставив Сашу подозрительно напрячься. — Я приехал на три дня, — сказал он и чмокнул Александра в лоб. — Так что я действительно хорошо отдохну, а значит и…        — Миша, замолчи! — Романов вспыхнул и, быстро положив чашку на журнальный столик, едва не расплескав весь чай, ладонью накрыл лицо Московского, отодвигая его от себя. Он отвернул голову и тяжело задышал, скрывая предательский румянец смущения и неподдельного счастья, ведь слова столицы несусветно радовали — тот приезжал так редко, а тут ещё и на несколько дней! Но подразумевавшиеся продолжение слов Московского вызывало неподдельное возмущение и маленькую искру возбуждения внизу живота. Миша рассмеялся, покорно позволяя себя отодвинуть. Но вдруг с широкой самодовольной улыбкой он резко накинулся на Сашу, обнимая всеми руками и ногами и расцеловывая его пунцовые щёки.        — Не смешно, идиот, — фыркнул хрипло Романов, извиваясь в цепких объятиях, но, в конце концов, обмяк, позволяя Мише проявлять невероятную тягу к прикосновениям. Он улыбнулся, когда мужчина лениво лёг на него, кладя голову на грудь, и прикрыл сонные глаза, довольно выдыхая. Саша протянул ладонь, мягко лаская взлохмаченные золотистые волосы, перебирая между пальцев жёсткие, от постоянного нанесения лака, пряди, наматывая их и крутя. Увлекательное занятие утягивало в мир нежного спокойствия. Разморенный Московский сонно замычал, поднимая голову, и посмотрел на него, затем растянул губы в тонкой улыбке и приподнялся, чтобы оставить мягкий поцелуй на носу Питера. Тот мило поджал кончик носика.       — Завтра сделаю так, что бы точно ходить не смог. Такой милый и сговорчивый сразу становишься…       — Миша! — возмущённо фыркнул Саша, закатив глаза, но улыбки сдержать не смог. Они оба тихо рассмеялись.