Ты вернешься ко мне еще?

Смех в этой комнате – явление решительно, удручающе редкое. Кажется, серые стены светлеют и приобретают цвета, когда их касается переливистый перезвон двух голосов – низковатого, странно-нежного, при том что отчаянно кажется, что обладатель такого должен смеяться шумно и заразительно; и совсем тихого, не привыкшего словно смеяться, но смеющегося в унисон своему другу. Заглядывать в комнату сию – дело опасное. Мало кто будет доволен, когда за тобой поглядывают во столь интимные моменты. Нет-нет, это был не секс, не прелюдии, не развратные ласки, это было что-то... Куда более, более особенное, нежное и теплое. Только для них. Какучо сидит так близко, как ему только позволили, руки уложив на постель, а голову – на руки. И неважно, что пол – место не лучшее, для того чтобы сидеть на нем, неважно, что ноги затекут до боли. Все неважно. Изана – на постели устроился, поперек прямо. Даже так он выглядит почти по-королевски, властно-вальяжный, немного ленивый, словно знает прекрасно, что вся ситуация уже в его руках и напрягаться совершенно незачем – это не изменится. Подушка – под головой, но со временем она вовсе съехала куда-то под грудь, чтобы локотками можно было упереться в постель и подпереть ручонкой подбородок. Какучо больше говорит – о, он сейчас и больше знает, а оттого болтлив, словно в детстве. Словно из травм и проблем – только смерть родителей, да шрам ужасный, портящий лицо, из-за которого обзывательства били словно палкой железной по сознанию, вбивая туда уверенность в собственной никчемности. Больно, никто не отрицает, но год за годом и это стало буквально меньшей из проблем. И сейчас ничего более – только эти соринки где-то в глубине глаз. Изана – больше слушает, с улыбкой спокойно-мягкой, лишь уголков губ касающейся, с отсутствием скуки в глазах чудным – разве может быть такое? Какучо слушать оказалось даже забавно – слушать, а не перебивать раз за разом, забирая себе право слова, слушать, а не требовать молчать и говорить лишь с разрешения – потому что каждый раз он слушался. Какучо слушал его всегда. — Между прочим в ту ночь я сломал его не специально! Ну и... ты ведь даже не заметил. — Мг. Зато заметили воспитатели, от которых ты люлей получил за то что ночью по улице шлялся, так еще и легко одетый, несмотря на то что зима снежной выдалась. — Оно того стоило? Зато тот домик простоял до момента, пока не растаял снег... — Глупый Какучо. Видеть такую улыбку на губах Изаны – непривычно откровенно. Ни единого, кажется, раза, Какучо не видел такого, к нему обращенного, не то что от Изаны – в принципе. Впрочем, ни от кого, кроме Изаны, ему и не нужно было ничего... Зато сейчас порывы спрятаться накрывали, отвернуться, не смотреть, и лишь желание отпечатать на подкорке памяти такого Изану, раскаленным металлом оттиснуть эту улыбку прямо на мозгах – только это держало, только это заставляло смотреть, смотреть, смотреть, смотреть, смотреть. И слова звучат слишком нежно, и воздуха не хватает от сего взгляда, да и дышать напрочь хочется забыть, лишь бы не спугнуть случайностью совершенной. Разве можно назвать человека «глупым» так нежно, что он захочет услышать это снова? Какучо, кажется, в легком трансе словно – Изана чувствует на себе его взгляд, чувствует, как его лицо рассматривают, и это ощущается физически почти, словно скул, глаз, носа, лба, да встрепанных волос касаются кончиками пальцев, грубоватыми, жесткими, не особо знающими, что есть крема – кончиками пальцев рук Какучо. И он позволяет рассматривать себя, не осуждает вовсе, но и не красуется – только руки складывает на постели и голову на них укладывает, оказываясь вровень почти с головой чужой. Разве что Изана на руках своих щекой лежит, а Какучо – подбородком опирается, но это меняется слишком быстро, когда он, кажется, неосознанно совершенно меняет положение на точно такое же. Лицом к лицу почти – и говорить уже не так хотелось. Хотелось любоваться, хотелось чувствовать глупое нежное тепло где-то в глубине груди, хотелось в совершенно детской, неловкой романтике касаться друг друга кончиками пальцев, постепенно подбираясь все ближе, ради того чтобы спустя час кошмарный сплестись наконец в замочек, сжать так крепко руки друг друга, что станет почти больно, но обязательно делать вид при этом, что не происходит совершенно ничего. Точно так же, как Изана раньше делал – в те редкие до кошмара моменты, когда за руку брал незаметно совершенно, сжимал, не глядя на него даже, и вел так, словно дитя малое. А потом оглядывался, улыбался по-особенному совершенно и отпускал ровно за момент до того, как их могли засечь. Зачем он это делал? Почему не хотел говорить об этом ни разу? Почему делал вид, словно вовсе не происходило ничего? Какучо спрашивал. Ему не отвечали. Какучо прекратил спрашивать. А ответ так и остался в глубине души Изаны. Сейчас – хочется так же. Какучо точно знает, что не проронил бы ни слова, если бы сейчас его вот так взяли за руку, сделал бы вид, что не происходит ничего, пусть и сердце было бы готово выпрыгнуть из грудной клетки, попытался бы скопировать то спокойствие, что мягко плавает в глазах цвета орхидеи. Но Изана не станет. Изана знает – это было лишь ради того, чтобы привязать к себе еще крепче. Привязать так, чтобы не было и мысли о том, чтобы уйти, исчезнуть, предать. Какучо – единственный, в чьей преданности он не сомневался, и нее ради снисходительно изредка давал ей подпитку. Ведь было достаточно лишь касаний – почему бы не побаловать свою самую преданную собачонку? Сейчас – ему не нужно. Сейчас Какучо смотрит на него так искренне-преданно – этой любви невозможно не видеть, – сейчас, когда быть таким привязанным глупее всего, сейчас... — Ты вернешься ко мне еще? Мягкий взгляд разноцветных глаз – одного, скорее, но чудо, что этого невидящего взора и не ощущалось толком. Хотя, быть может, Изана просто привык? А быть может ему просто не было дело раньше, раз отмечает он это только сейчас? Отмечает и тянется задумчиво к лицу, тянется, но замирает спустя жалкое мгновение и губы поджимает, руку убирая вновь. Глупый, глупый Какучо. — Зачем тебе это? Он видит, как Какучо мнется слегка, видит, как взгляд тупит, и хмыкает тихо, головой качая, насколько это возможно в таком положении, в коем он находится. Какучо не отвечает – знает, что слишком много и искренне будет говорить, знает, что вероятнее всего Изане это не так уж и нужно, – а Изана действительно и не требует. Постель остается неподвижной почти, когда он медленно с нее соскальзывает на пол, ровно рядом с Какучо. Ловит взгляд на себе, призывает словно не отводить его – и Какучо как завороженный садится ровнее, глядя неотрывно. Тонкие пальцы тянутся к его скуле, но вместо теплого прикосновения он чувствует лишь странный холод. Прикосновения нет и вовсе – рука словно проходит сквозь тело, а в улыбке Изаны ощущаются слабые ноты печали, когда он разглядывает свою ладонь задумчиво. Он хотел. Не вышло. Разве же он виноват в том что уже мертв? — Нет, Какучо, — тихое, но твердое, взгляд держа в глазах, а ладонь – на ладони, пусть и коснуться по-настоящему было невозможно. Душе, имеющей лишь призрачное тело, не пристало общаться с живыми вовсе – знал бы Какучо, каким исключением он оказался... — Ты придешь ко мне сам. В следующий раз ты придешь ко мне сам. Видение словно тает в воздухе, оставляя за собой столь клишированную недосказанность, что виснет в воздухе единственным доказательством того, что здесь кто-то был. Какучо – молчит, знает, нет смысла звать, нет смысла требовать вернуться, пусть и хочется очень, хочется требовать объяснений, хочется попытаться коснуться вновь, ведь ощущения от хладных подобий касаний тают слишком быстро, как бы он не пытался их удержать. Изана сказал, что они еще увидятся. Это главное. А как это произойдет – совершенно неважно. * * * «Как всегда такой безрассудный. Ну, ты в своем репертуаре» Тихий звон оглушает. Тихий голос, знакомый до боли, едва не заставляет оглянуться, отпустить тормоза ебучего поезда, забить на все, только бы увидеть, даже если видение мимолетно. Он не чувствует холода, привычного, накрывающего при каждом касании раньше. Чувствует странное тепло, прижимающееся к нему со спины, чувствует, как ему безмолвно запрещают отпускать, чувствует, как от него требуют продолжать стараться. Хотя, быть может, ему лишь кажется? Но ладонь, накрывшая его собственную, не проходит сквозь плоть, не уходит куда-то вниз – Какучо ощущает ее, глаза распахивая, ощущает жар, такой привычный, но позабытый давно, и теряет напрочь каждую мысль, что хоть когда-либо бывала в его сознании. Только Изана. «Я тебе помогу, Какучо» Скрип тормозов до дикости бьет по ушам. Какучо жмурится, тянет, не чувствуя боли, чувствует лишь как Изана направляет его, перенимает часть усилий на себя. Нет, это невозможно. Решительно невозможно – но стоит только движению прекратиться, и те же горячие руки ловят его ослабшее тело, с долей аккуратности усаживая прямо на пол за неимением иных вариантов. Какучо смотрит пристально, с трудом держа глаза открытыми, впитывает, цепляться пытается, и улыбка, привычно еле заметная на губах, греет – Изана присаживается рядом с ним, все еще держа его руку в своей. — Это ты имел в виду, когда говорил, что я приду к тебе сам? Голос слабый, язык еле шевелится, глаза и вовсе хочется закрыть, но легкий кивок Изаны он видит, пусть и словно сквозь пелену. Теперь он понимает – понимает, что был не жилец еще тогда, понимает, что даже если бы Изана сказал ему прямо, он бы все равно пошел сюда, он бы все равно пошел на чертового Санзу, он бы все равно... Все равно пожертвовал бы собой ради всех, как Изана однажды пожертвовал собой ради него. — Идем. Нам пора. Голос спокойный, и Какучо слушается его – поднимается, делая это на удивление легко, оглядывается, брови хмуря, и собственное тело бездыханное взглядом ловит. Вот отчего легкость такая, вот отчего боль, которую он игнорировать так упорно старался, исчезла вовсе. Вот отчего ладонь Изаны, держащая его руку, теплая такая. Раз Изана ждал его здесь, забрал его отсюда, то Какучо совершенно не жалеет о такой смерти. «Прости, что не попрощался с тобой, Ханагаки»