Найди меня среди осколков

Оби-Ван просыпается от кошмара. Это не первая ночь, когда он оказывается в ловушке собственных воспоминаний. Сила отвергает его так же, как он отвергает Силу, закрывшись от остального мира, биение сердца эхом отдается в ушах, и нарастающий ком боли не желает покидать разум. Убогое каменное ложе, на котором песок служит и простыней, и одеялом, холодом обжигает спину; Оби-Ван ворочается, пытается найти удобную позу, из какого-то глубинного упрямства веря, что сможет все перетерпеть, но вместо спокойного сна в итоге проваливается в зыбкую дремоту. Перед глазами пляшут неясные тени, смутные образы накатывают волнами, Оби-Ван видит то, что случилось, и то, что могло бы произойти, сделай он иной выбор, однако видения ускользают быстрее, чем Оби-Ван успевает их осмыслить. Лица и голоса, прошлое и будущее — трудно понять, что из этого галлюцинация, а что отблеск жестокой реальности, несчастным творцом которой он стал. Кто-то выкрикивает его имя, взывает к нему снова и снова, будто верит, что сможет достучаться до сбежавшего от мира и самого себя джедая, однако Оби-Вана здесь больше нет. Теперь он Бен, просто Бен, Оби-Ван мертв, как мертв Энакин Скайуокер, и скорбь — единственное, что им осталось на двоих. Оби-Ван распахивает глаза и слепо вглядывается в высокий каменный потолок пещеры. Все тело налито свинцом, под веками чешется, будто туда насыпали песка — этот чертов песок, кажется, проникает на Татуине вообще везде, — руки и ноги не желают слушаться, и Оби-Ван потерянно собирает мысли, доставая себя из сонного тумана. На улице еще темно, рассвет только начинает брезжить, однако предчувствие дневного жара прокатывается по телу вместе с липким соленым потом и остатками кошмаров. Оби-Ван делает глубокий вдох, прохладой наполняя легкие, и вытирает рукавом взмокшее лицо и шею. Ткань липнет к коже, и песок, песок повсюду — ему бы привести себя в порядок, однако удобства на Татуине стоят немалых денег, его максимум — общественный освежитель после долгой рабочей смены. Оби-Ван рассеянно приглаживает волосы рукой и выдыхает. Он говорит: — Мне так жаль, учитель. Оби-Ван не видит Квай-Гона, призрак Силы много лет ускользает от его уставшего взгляда, это просто привычка начинать с одностороннего приветствия каждый новый день. Он говорит: — Я скучаю по Энакину. Это тоже привычка: забившись в самую глубокую нору, говорить обо всем наболевшем вслух. Оби-Ван знает, что даже у камней и стен есть уши, но доживать свою жизнь в страхе невыносимо. Один год для него здесь длиной как десять: Оби-Ван встает по утрам, ищет, как бы заработать денег, ворует, лжет, льстит и улыбается приторно-фальшиво, прячет за повязками окровавленные мозоли, экономит еду и воду изо всех сил и избегает драк, напоминая взглядом исподлобья голодного смердящего падальщика. Вечером Оби-Ван возвращается сюда, в это место, которое язык никогда не повернется назвать домом, и, разбирая скудные припасы, вспоминает прошедший день. Еще одна привычка, доставшаяся ему из прошлого: анализировать и запоминать, искать пути и находить возможности. В городе ему тоже лгут и воруют у него в ответ, улыбаются приторно-фальшиво и стараются не кривить носы, когда «старик Бен» проходит мимо, и, будь Оби-Ван чуть безрассуднее, избавил бы мир от пары особенно грязных упитанных червей. К несчастью, Оби-Ван безупречно умеет вживаться в роль. — Наверное, я слишком быстро привык к жизни пустынной крысы? — Оби-Ван пытается шутить, но горькой правды в его словах столько, что невольно опускаются руки. — А вот в остальном, мастер, ваш ученик — один большой провал. Из-за попыток медитировать на холодном камне постоянно болит спина — «Великая Сила, я действительно превращаюсь в развалюху», бормочет про себя Оби-Ван, — и красивейший огненный закат двух солнц на Татуине давно превратился в обыденное зрелище. Оби-Ван сплевывает попавший во время глубокого вдоха в рот песок и долго сидит на одном месте, прикрыв ладонями лицо. Он такой жалкий, такой ничтожный, что даже пыль под его ногами и то имеет больше смысла в своем существовании. Сила больше не откликается на его зов, Сила отвергает Оби-Вана — он прячется в прочном каменном коконе от того, кем раньше был, и зов Силы не может пробиться через покрытый шипами панцирь. Оби-Ван дрожит, заворачиваясь плотнее в широкий шерстяной плащ, служивший ему вместо одеяла, и думает, в какой невыносимый ужас превратил свою жизнь. Ночами Оби-Ван боится уснуть, разум его полон старой, но такой отчетливой боли: лавовый жар, треск дробящихся камней, гудение световых мечей, звуки ударов, крики, крики, крики. Оби-Ван едва может вспомнить, кто его зовет, он не знает, кому он теперь такой нужен, но голос этот — то злой, то умоляющий, то отчаянный — голос этот каждую ночь звенит в его голове. — Оби-Ван! Оби-Ван просыпается от кошмара. В горле першит, будто он кричал ночь напролет, руки и ноги горят, и огонь этот, кажется, медленно охватывает все тело. Оби-Ван судорожно отбрасывает в сторону одеяло-плащ, пытаясь отдышаться. Песок шуршит под пальцами, напоминая осколки размолотых в пыль камней, — Оби-Ван не уверен, чьи пальцы сдавили пространство так сильно, уничтожая любое напоминание о прошлом. — Во всей галактике не найти джедая хуже меня, мастер, — Оби-Ван шепчет, едва разжимая губы, но знает: мастер его услышит. С рассветом поднимается слабый ветер, кружит песок, разбрасывая его по пещере, и лучи двух светил обжигают пустынный мир. Оби-Ван дрожащими руками пытается привести себя в порядок, отросшая борода неприятно колет ладони, и волосы вечно пытаются залезть в глаза. Накопленных кредитов хватит для того, чтобы сходить сегодня в город, единственный выходной за месяц как-никак, но Оби-Ван боится. Кошмары влияют на него даже днем, далекий слабый шепот тревожит слух, подозрительные взгляды заставляют паранойю разыгрываться сильнее. Оби-Ван чувствует вокруг имперских прихвостней, в его ситуации предателем может стать каждый, и он сам — тоже враг себе. Оби-Ван хочет идти, но тело не подчиняется командам мозга; Оби-Ван хочет спать, он разбит бессонницей, но не может никак уснуть; Оби-Ван хочет кричать и плакать, и, наверное, слезы — единственное, что ему оставил мир. — Мне не стоило соглашаться учить его, — говорит Оби-Ван. Его слова полны укоризны, но он больше обижен на себя, чем на мастера, который оставил ему такую ношу. Собрав немного сил, Оби-Ван встает с ложа. Песок поскрипывает под ногами, носки истрепанных сапогов вязнут в нем. Оби-Ван медленно собирает сумку, в город ему все равно волей-неволей придется зайти, а после — на ферму к Оуэну. Надо проверить, как там Люк.  Ветер шуршит песчинками, бросает их из стороны в сторону, и, если вслушаться, в его безмятежном вечном течении можно разобрать слова. Оби-Ван вздыхает. — Мастер, я любил его так сильно, что не смогу никогда забыть. * Оби-Ван просыпается от кошмара. Это не первая и не последняя ночь, когда он распахивает глаза в ужасе от того, что ему приснилось. Воспоминания о прошлом преследуют его, в них огонь, и боль, и тьма, и терпеть это в одиночестве ни у кого не хватит сил. Оби-Ван не хочет обманывать себя, говоря, что за ним издалека наблюдает мастер; если Квай-Гон все еще не показался, значит, ему нечего сказать бывшему ученику. Небо темное, на улице страшно холодно, и взмокший от пота Оби-Ван борется с мыслью отбросить в сторону опостылевший шерстяной плащ. Усевшись в позу для медитации, Оби-Ван обвязывает плотной тканью талию — для него нет разницы продует или не продует старое тело на ветру, он просто чувствует себя так чуть более защищенным.  Очистить разум от посторонних мыслей получается не сразу. Огненные вспышки пляшут перед глазами, кровь стучит в ушах, сердце бьется быстро-быстро, и мысли беспорядочно перескакивают с одной темы на другую. Будь Оби-Ван по-прежнему связан с Силой, смог бы быстро успокоиться и нащупать нужный ритм, но сейчас он обычный беспомощный человек, отказавшийся от прошлого. Без Силы, как оказалось, жить не так-то просто. Оби-Ван привык, что она для него как невидимая, но крайне полезная рука, как второе сердце, как уютная ласковая колыбель, в которую можно вернуться после любой бури. Теперь же Оби-Вана преследует страх: что если кто-то узнает про него и мальчика, что если кто-то найдет их? Сила превратилась в ловушку для джедаев, ситхи уничтожают любого, кто может поколебать их власть, и порой Оби-Вану кажется, что его сны — еще одна разновидность чужой мести. Вдох, выдох, вдох, выдох. Оби-Ван осторожно контролирует дыхание, постепенно замедляя его. Глубокие вдохи и медленные выдохи помогают успокоиться даже тогда, когда Сила молчит, но, увы, Оби-Ван давно забыл, что такое спокойствие. Его дни проходят в бесконечной тоске, одиночестве и томительном ожидании, и если он, некогда лучший среди джедаев, оказался в такой ситуации, что уж говорить об остальных выживших. Оби-Ван старается не думать о людях, с которыми он расстался. Оби-Ван пытается выбросить из головы мысли о Квай-Гоне и Энакине. Это чертовски трудно, если честно. Холод постепенно охватывает тело, выбивая из сосредоточения, конечности мелко дрожат, песчаная пыль поднимается все выше, подхваченная порывом ветра. Оби-Ван резко выдыхает и устало сгибает плечи. Он почти справился, на мгновение вернув себе прежний боевой дух, однако между «почти» и «справился» все равно остается огромная непреодолимая пропасть. — Мне вновь снился Энакин, — произносит Оби-Ван, устав от молчания и гулкой тишины. Шорох скатывающегося по скалам песка, свист ветра, редкий вскрик дикого эопи и далекий гул пролетающих звездолетов не могут заменить человеческую речь, и от бесконечного уединения тоже начинаешь уставать. Оби-Ван поднимается на ноги, разминая затекшие после сна и сидения на камне мышцы, и осторожно осматривает пещеру. Отсвет далеких лун достаточно яркий, чтобы ходить между каменных стен не спотыкаясь, и Оби-Ван давит в себе желание по привычке взять с пояса световой меч. Там, где висел световой меч, давно уже пусто. С собой у Оби-Вана нет ни бластера, ни даже жалкого ножа — все оружие спрятано в ящике на самой глубине, сохранено на случай ситуации, когда бегство окажется невозможным. Оби-Ван встряхивает плащ, избавляясь от песчинок, и небрежно накидывает его на плечи. До рассвета еще далеко, ему бы спать и спать, восстанавливаясь после череды трудных рабочих дней, но Оби-Ван не может. Причина тому всегда одна. — Сегодня, к счастью, это был не Мустафар, — Оби-Ван неторопливо рассказывает о своем кошмаре, а взгляд его рассеянно скользит то по каменному потолку, то по усыпанному звездами небосводу. Звезды, как и всегда, безразличны и холодны, и его мастер тоже молчит, не давая ученику желанного ответа. — Мустафар полон огня, его жар преследует меня даже наяву, застарелыми ожогами покалывая кожу, но сейчас все было по-другому. Я едва помню зелень диких джунглей из этого сна и рев трехметровых гривастых зверей, однако хорошо помню Энакина. Оби-Ван потирает продрогшие пальцы и складывает руки на груди, пытаясь хоть так согреться. В его воображении огонь охватывает неприступные джунгли, сметая все на своем пути, и Энакин стоит в своих черных одеяниях на фоне полыхающего зарева. Оби-Ван не уверен, случалось ли им быть на такой миссии на самом деле, или же подсознание просто смешало несколько картин в одну, однако глаза Энакина, глубокие и злые, он помнит так отчетливо, будто только что взглянул в них наяву. — Энакин редко со мной говорит, даже не кричит «Я ненавижу тебя» больше, — Оби-Ван горько улыбается, нет, слабо изгибает уголки губ в подобии усмешки, выражая лишь тень от прежних чувств. — Но, Сила, как он смотрит на меня… Это невыносимо. Кошмары Оби-Вана всегда завершаются по-разному: порой они с Энакином сражаются, обмениваясь колкими фразами, будто на обычной своей тренировке; иногда место действия сменяется на охваченную войной планету, одну из тех, что пали жертвой сепаратистов; реже случается оказаться посреди космической битвы или на мостике звездолета — в этих снах Оби-Ван не сразу понимает, где он и почему, и все они обрываются быстро, резко, словно дернули рубильник. Эти кошмары Оби-Ван немного любит, они добавляют в его скучную жалкую жизнь толику приятного разнообразия. Некоторые кошмары как один похожи на тот, только что описанный Оби-Ваном: видение мира, который сгорает дотла, и Энакин — живой! — на его фоне. В таких снах Оби-Ван становится обычным наблюдателем, бесплотным призраком шагает по стопам ученика, наблюдая за причиненными им разрушениями. Но больше всего Оби-Ван не любит Мустафар. «Ненавидит» — слишком сильное для джедая слово, но, пожалуй, Оби-Ван готов произнести его, если речь заходит о кошмарах про Мустафар. Снова и снова он переживает последнюю битву со своим учеником, адреналин расходится по крови, гул световых мечей разрывает воздух, Энакин старается победить его изо всех сил, но Оби-Ван хорошо видит: они лишь повторяют одно и то же. Застывшая в янтаре времени картина умирающего мира, последний проблеск сознания пришпиленного к доске насекомого, жажда гусеницы выбраться из кокона и наконец стать бабочкой. Оби-Ван иногда думает, что будет, если он отбросит в сторону световой меч и позволит Энакину наконец убить себя. Закончится ли наконец кошмар? Остановит ли Энакин руку в последний миг и попросит учителя последовать во тьму за собою? Оби-Ван уверен: ситхи не потерпят конкуренции, и ему не дадут уйти. — Ах, уже светает. — Оби-Ван слабо вздрагивает, заметив, как быстро окрашивается фиолетовым, розовым и рыжим горизонт. Огонь двух светил очищает землю, и Оби-Ван, глядя на него, не может выбросить из головы свой недавний сон. * Оби-Ван просыпается от кошмара. Он посреди вязкого густого ничто, посреди тьмы, которая ледяными пальцами цепко хватает за плечи и лодыжки и утягивает на глубину, посреди океана лавы и огня, от которого нет спасения, и только один тонкий мост, один слабый луч света в темноте указывает практически исчезнувший путь наружу. Нет, Оби-Ван не проснулся от кошмара. От этого кошмара нельзя проснуться, ведь имя ему — реальность. Оби-Ван снова убегает от огня, снова сражается с Энакином, снова держит в дрожащих руках световой меч — в голове звенит набатом мысль: «Брось его, брось его, брось его», — и Сила теплым живительным потоком протекает через все тело. Оби-Ван не скучал по этому сокрушительному ощущению страха и адреналина, не ждал возвращения на поле боя, не верил в новую встречу с тем, кого считал давно погибшим, но все же вот он — снова здесь, посреди битвы с другом и самим собой. Оби-Ван крепче сжимает рукоять меча и держит глаза широко раскрытыми. Энакин — Дарт Вейдер — неприступной горой возвышается напротив него. Вейдер силен, нет, тьма сделала его еще сильнее, его руки, в отличие от слабой плоти Оби-Вана, больше не дрожат, его намерение непоколебимо, однако Оби-Ван все равно чувствует глубоко внутри него боль и слабость. Они оба такие — раненые, разбитые на множество осколков, собранные кое-как и прилаженные к старому, отработавшему свое механизму. Оби-Ван чувствует их связь: то, что казалось давно мертвым, внезапно ожило, вспыхнуло с новой силой. Оби-Ван чувствует боль Вейдера — Энакина, — ему даже не нужно видеть чужое лицо, скрытое за маской. Энакин полон отчаяния, ужаса, ненависти и любви; Оби-Ван тоже полон отчаяния, ужаса, ненависти и любви — они разные, но такие похожие по своей сути. Окружающее пространство трещит от сокрушительной Силы, которая потоком идет от Вейдера. Эмоции помогают сделать удар сильнее, но это временное решение: за всплеском мощи наступает резкая усталость, за боль приходится расплачиваться болью, гнев сменяется апатией. Вейдер взмахом руки крушит вековые скалы, но вместе с камнями ломается и что-то внутри него. Вейдер бьет и получает удары, Вейдер кричит и слышит такой же полный эмоций крик, что эхом возвращается к нему по связи, Вейдер хочет убить, хочет довести наконец дело до конца — но не может. Оби-Ван бьет в ответ. Оби-Ван надеется вот-вот проснуться от этого кошмара, но тяжелое механическое дыхание Вейдера не похоже на порождение еще одного тревожного сна. Оби-Ван чувствует, как кожу царапает каменное крошево, как световой меч обжигает лицо, пройдя совсем рядом, как в горле скапливается горький ком и кровь бежит по венам все быстрее. Оби-Ван не думает, что будет, если он решит опустить внезапно меч; Оби-Ван боится того, что последует, если он будет держать меч дальше. — Я любил тебя, — произносит Оби-Ван, глядя на взлетающие в воздух камни. Вейдер молчит, не желая врать бывшему учителю, но Сила отвечает вместо него.  Сила говорит: «Я тоже». Сила кричит и воет, будто ей невыносимо больно, и Оби-Ван хочет зажать уши руками. Камни падают на него многотонными деформированными плитами, пытаясь заточить в свою ледяную черную могилу. Камней так много, будто вся планета одновременно рухнула на него. Оби-Ван думает, что будет, если он перестанет наконец бороться; станет ли от этого кому-нибудь лучше или легче? Сила говорит ему: «Не станет». Она права — этот слабый туманный шепот, этот отголосок прошлого, не до конца еще забытый, — права как никогда раньше, но, думает Оби-Ван, где найти решимость, чтобы вновь бороться? Оби-Ван жмурится, изо всех сил поддерживая каменную могилу в шатком равновесии, он не слышит, а скорее чувствует, как Вейдер постепенно уходит прочь — тоже не решился довести дело до конца, тоже оставил чужую смерть на волю судьбы и Силы. Оби-Ван знает, что это глупо, но он не хочет умирать. Он хочет жить, он хочет, чтобы Энакин вернулся к свету. Он хочет видеть чужие глаза и знать, что ярости и гнева в них больше не осталось, но… Выглядит ли он сам сейчас лучше? Столько лет прошло в прозябании и жалости к себе, в лелеянии старой вражды и ненависти, в попытках забыть все только для того, чтобы следующей ночью воспоминания вернулись снова. Оби-Ван отталкивает камни и взбирается наверх, крепче сжимая меч. Он помнит, за что — за кого — всегда боролся, он хочет выбраться из тьмы, хочет проснуться от кошмара. Но, чтобы проснуться самому, нужно сначала разбудить другого.