Бог

— Должно быть, тебе странно видеть меня здесь после нашей последней встречи, — Ной пытается улыбнуться, и губы у него слегка подрагивают от усилия. — Ты уже познакомился со мной. Йонас резко оборачивается на младшего Ноя. Тот криво улыбается. Ной-старший качает головой. —Подойди. Младший Ной трогается с места немедленно, но — нехарактерно для угловатой юношеской фигуры — плавно, его движения сглажены холодной и твёрдой, словно отполированный водой камень, командой. Становится рядом со своей старшей версией. — Это… — хрипло начинает младший Ной и тут же замолкает. Глаза его оглядывают лицо Йонаса жадно и беспомощно. Ной поднимает бровь. — Это? — Это странно. Я думал, он будет… другим. Ной кивает. — Он совсем не похож на… — младший прерывает себя, вдыхая резко и судорожно. — На него. — Ну почему же? Ной медленно поднимает руку к лицу Йонаса и чувствует тепло его прерывистого дыхания, убирая с его лба спутанные отросшие пряди. — Посмотри внимательнее. Разве эти глаза тебе не знакомы? — едва касается указательным пальцем под нижним веком. Мальчик застывает в растерянности. — А этот нос? Эти губы? — очерчивает скулу, скользит вниз, к челюсти, поднимает за подбородок, безмолвно прося открыть шею. Невесомо проводит пальцами по ране от верёвки. — А этот шрам? Словно бы выйдя из транса, Йонас отскакивает на пару шагов, рука его взлетает к горлу в защитном жесте. Ной чертыхается про себя. Не стоило об этом забывать: мальчику нельзя делать больно. Он ещё не привык к боли. Мальчишка кричит. — Что за херня здесь происходит? — мальчишка кричит, и на глазах у него выступают слёзы. Как же легко он способен плакать. — О чём вы, блять, говорите? Почему я здесь? — Ты хочешь спросить «почему я сейчас», — тихо поправляет Ной. — Плевать. Что вы сделаете? Убьёте меня, как Эрика, Мадса и остальных? — губы его кривятся то ли в рыдании, то ли в торжествующей улыбке. — Не выйдет. Я знаю про Цикл. Я видел старшего себя. Младший Ной хохочет, и старший бросает не него строгий взгляд. Потом снова смотрит на Йонаса со всей теплотой, какую может изобразить. — Успокойся. Никто не собирается тебя убивать. Он снова протягивает руку, ладонью вверх. «Посмотри, я не опасен. Я не причиню тебе вреда». Делает осторожный шаг. Йонас напрягается, но дальше не отходит. Ной мечется взглядом по его лицу — искривлённый рыдающий рот, ямочка на левой щеке, изломанные брови, сверкающие слёзы. — Адам всё тебе объяснит. Ещё один шаг. Он почти может коснуться его плеча. Йонас мотает головой. — Я просто хочу, чтобы это закончилось. По щеке Йонаса скатывается слеза, с подбородка падает на каменный пол. Кажется, Ной может уловить её тихий плеск. Он с сожалением качает головой. — Я хочу домой! — голос у Йонаса вновь срывается. — В своё время. Чтобы вся эта херня закончилась, и всё стало, как было! Ной хватает его за плечо, притягивает к себе, держит напряжённые, рвущиеся на свободу плечи крепко, пока Йонас не оставляет борьбу, рефлекторно цепляясь за его спину, содрогаясь в рыданиях. — Не бывает так, чтобы всё стало, как было, — тихо говорит Ной. — Всё предопределено. Всё повторяется. — Почему? — всхлипывает Йонас. — Почему так? Ной медленно выдыхает. Чужие слёзы проникают сквозь рясу, и слёзы у мальчика горячие, а пальцы, впивающиеся в безнадёжной попытке удержаться в бесконечном водовороте Времени — и того горячее. — Он совсем на него не похож, — шепчет младший Ной. Ной оглядывается на него. Кивает. — Не похож. Младший подходит, снова становится рядом. Поднимает руку, неуверенно касается содрогающейся спины Йонаса. — Это удивительно. Он удивительный. Ной поджимает губы. Тот, кто уничтожил его юность, кто убивал его руками, против кого он должен теперь в тайне бороться — сейчас, рыдая, жмётся к нему, будто бы ищет защиты, похожий больше на раненого воробья чем на того блистательного и страшного предводителя, каким ему предстоит стать. — Да, удивительный. — Это ведь ты, — тихо говорит младший Ной, глядя на Йонаса с отчаянием и восторгом. — Ты дал мне цель и надежду. Свет, который ведёт меня. — Что?.. — Йонас медленно поднимает голову, в отчаянии глядя на него. — Точнее, ты им станешь. Этим светом, — рука младшего Ноя ложится на щёку Йонаса. — Тем, за которым я следую и буду следовать. Спина Йонаса дрожит под ладонями Ноя, когда Ной-младший целует его мокрый, рыдающий рот. От неожиданности мальчик всхлипывает, и Ною приходится задержать дыхание, чтобы справиться с неуместной нежностью. Ной хорошо помнит те минуты, тридцать три года назад. У Йонаса были солёные, влажные губы, и Ною тогда показалось, будто рот его наполнен кровью. Йонас всхлипнул, и Ной погладил его по спине, коснувшись пальцами руки старшего. Он оторвался от его губ, заглянул в покрасневшие, мокрые глаза, и в животе у него сладко потянуло. Они усадили Йонаса на лавку — бедняга едва мог стоять — и приникли к нему оба, водя пальцами по лицу, бокам, бёдрам. Ной стёр с его щёк слёзы, поцеловал подбородок, бросил растерянный взгляд на старшего. Тот кивнул, и Ной несмело расстегнул на чужой рубахе верхнюю пуговицу. Старший провёл руками по Йонасовым бёдрам, коснулся между его ног, надавил и сжал сквозь холщовые штаны. Йонас ахнул и распахнул глаза, будто бы надеясь найти ответ в мудром, холодном лице Ноя-старшего, и младший Ной невольно залюбовался его профилем — приоткрытый рот, нос с горбинкой, нахмуренные брови. Он потянулся и поцеловал его в щёку, проводя ладонью по груди, пока Ной-старший встретил на полпути губы мальчишки, целуя гораздо напористее, чем его младшая версия. Ной помнит, как странная, извращённая ревность к самому себе кольнула его, когда Йонас застонал в чужой рот нежно и высоко. Старший разорвал поцелуй и, когда Йонас попытался податься вперёд, вслед за его сухим и тёплым ртом, толкнул его в грудь и, скривив губы в странном удовлетворении надавил, будто бы в наказание, на рану Йонаса. Теперь Ной сам проводит с нажимом по чужой шее, мальчик дёргается, снова рвётся прочь, и по щекам его скатываются несколько крупных слезинок. — Не надо, — просит младший, перехватывая Ноево запястье, глядя большими, молящими глазами. — Что не надо? — у Ноя впервые за долгое время получается улыбнуться. Тридцать три года назад он не посмел ответить. — Делать ему больно. Ной вздрагивает, отдёргивает руку от горла Йонаса, впивается взглядом в неожиданно-смелые глаза собственной младшей версии. — Что ты сказал? — шепчет. Младший Ной склоняется к Йонасу, едва касается губами заалевшей с новой яростью раны. Йонас жалобно, на выдохе, стонет, но не пытается отстраниться, рукой невесомо проводит по волосам целующего его. — Прошу, — выдыхает младший в Йонасову шею, — не делай ему больно. Ной задыхается. — Я не говорил этого, — хрипит он, — тридцать три года назад я не говорил этого. — Не говорил?! — Йонас вдыхает, забирая разом весь воздух, которого не хватает Ною. Отстраняет младшего от своей шеи, вглядывается в его лицо с каким-то удивлённым восторгом, шепчет: — Но это значит… всё меняется. Цикл разорван! — Разорван, — Ноя пробивает крупной дрожью. — Как это может быть? Как? — Мы можем это изменить, — в глазах Йонаса загорается огонёк безумия. — Ты можешь это изменить. Прошлое… Будущее… — Я могу, — задыхаясь, откликается младший Ной, — я могу изменить это. — Я уже слышал раньше эти слова, — Ной мотает головой. — Это не твои слова. И не мои тоже. Что-то изменилось, и неизвестно, каковы будут последствия. Йонас бросает на него восторженный взгляд. Так, бывает, смотрят приговорённые, моля о ещё одной секунде света. — Не думай сейчас об этом, — выдыхает он. — не теперь, прошу. Ной понимает. Он привык к отчаянию, он почти с ним сроднился, но он понимает. Мальчик ещё не привык жить без надежды, и, о, как же он изголодался по ней. Йонас протягивает к нему руку — ладонью вверх. «Посмотри, бояться нечего». — Это мы изменили цикл! Должно быть, дело в тебе. В твоём желании. Может быть, ты — центр! И, должно быть, это суждено было Ною всегда — следовать за Йонасом. За Адамом. В любом времени и в любом обличьи. — Замолчи, мальчишка, — выдыхает он, хватает Йонаса за горло — мальчик ахает и с трудом выдыхает сквозь зубы — целует зло, соскальзывая зубами с его мокрых губ. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Он расстёгивает его брюки, касается нежной, горячей кожи, и Йонас сжимает губы, не удерживая, всё-таки, тихого, отчаянного звука. Мальчишка не молчит, бормочет, отчаянно и бессмысленно: — Мы можем. Ты можешь, — срываясь на очередной всхлип. — Мы можем это изменить. Он вскидывает бёдра навстречу Ноевой руке, с непривычной, трепетной нежностью гладит его по волосам. Смотрит ему в лицо — брови изломаны то ли в удовольствии, то ли в страдании, но глаза ясные и отчаянные. — Я хочу домой, — шепчет. — Ты смог победить Время. Дело в тебе. Ты сможешь вернуть меня домой. «Я смогу». «Я не знаю». «Я не должен». — Я… Ной задыхается. На него множество раз смотрели так, умоляя о надежде и успокоении, и он всегда давал их и видел, как облегчение озаряет лица несчастных. Теперь он вглядывается в глаза Йонаса и не может заставить себя солгать. Йонас улыбается. — Ты ведь сможешь, скажи? Младший Ной лихорадочно целует его лицо, плечи, шею, обходя стороной шрам. Целует и прикусывает за ухом, заставляя издать ещё один тонкий звук и закусить губу. Ноя раздражает эта неуместная нежность, и он хватает свою прошлую версию за волосы, отрывая от шеи мальчишки. — Ему не этого нужно, — хрипит он. — Ему этого недостаточно. Не правда ли, Йонас? — спрашивает, не отводя взгляда от лица собственной юной версии. — Да, — выдавливает Йонас, тяжело сглатывая. — Скажи ему, чего тебе нужно. Что поможет тебе забыть твой ужас и твою вечную боль? Йонас рвётся вверх, к губам младшего, но Ной — немыслимо, жестоко — толкает его обратно. — Не молчи. Я не могу сказать это за тебя. Йонас мотает головой, растерянно выдыхая, и выдавливает несколько бессвязных звуков, едва ли напоминающих человеческую речь. Ной смеётся. — Нет, так он тебя не поймёт. Тебе нужно его попросить. Он впивается в губы Ноя-младшего быстрым, кусачим поцелуем — нижняя губа начинает фантомно саднить — и, дёрнув за волосы, утыкает его носом в шею Йонаса. — Попроси его сделать тебе больно, — он снова касается его, двигает быстро рукой, и Йонас стонет громко и надломленно. — Он не сделает, если ты не попросишь. — Ной, — шепчет Йонас, сжимая пальцы в волосах Ноя-младшего. — Ной, пожалуйста… сделай. — Что сделать? — шипит Ной, но младший уже, склонив голову, впивается губами в ещё солёную рану, затягивая и кусая поверх, и Йонас, задрожав, с криком выплёскивается в руку Ноя. Ной прижимает к себе их обоих — дрожащего, тяжело дышащего Йонаса и растерянного, с окровавленными, напряжёнными губами себя-прошлого. Он позволяет им жаться к нему, будто к единственному спасению, и находить покой, пока он им доступен. Когда Йонас перестаёт дрожать, и Ной-младший несмело, слабо улыбается, Ной закрывает глаза и впервые по-настоящему видит Бога. Бог стоит над ним, весь из вспыхивающей и колышащейся тёмной материи, страшный и всемогущий. Бог очень зол.