Тонкий лёд

             Элли понадобилось пять лет, чтобы понять — ей не нравится Джексон.       Они направились сюда после конца всего не сговариваясь, по немому обоюдному согласию, оглушённые произошедшим: Джоэл — тяжестью совершенного, Элли — грузом сомнений, — они брели в самую ближнюю и знакомую точку на карте, по понятным причинам отказавшись и от овечьей фермы и от луны, и сначала всё было великолепно — первую неделю, ровно семь суток: видимо, именно столько ей великодушно выделили времени для восстановления после года путешествий через всю страну с незнакомым контрабандистом ради призрачного шанса на всеобщее спасение.       (Позже Элли вспомнит, что Джоэлу дали ещё меньше, всего два дня, прежде чем занять безотлагательными делами, требующими его пристального внимания, утащить к себе в совет их сообщества и не выпускать до позднего вечера)       Она наконец-то ела досыта и спала на настоящей кровати с чистым постельным бельём в доме Джоэла, — (в их общем доме, как думалось сначала, пока ещё Элли не поняла всей сути, но об этом позже) — когда её вынули из этой раковины, посадили за стол и сообщили мягко, но твёрдо, ошибочно принимая за свою: — Ты должна приносить пользу городу, иначе тебе здесь места нет, — так они и сказали ей, девочке, которая до этого целый год убивала людей — косвенно и прямо, будучи бездеятельным сообщником или тем, кто сам направляет дуло пистолета, наконечник стрелы, удар ножа, — и зашвырнули ко всем этим людям: детям с повадками комнатных растений, у которых всегда безопасный тыл, живые родители или куча тех, кто готов их им заменить; к взрослым, которые потеряли за эти годы былые инстинкты и первобытную силу человека, отчаянно хватающегося за жизнь, потому что за стенами спокойно настолько, что можно поверить, будто и снаружи уже ничего нет.       Потерянный, мать его, рай.       Они буквально сказали ей, несговорчивому и очень самостоятельному зверьку с отблеском стали в глазах, той самой, которой нет у местных детей: — Ты можешь пользоваться нашими ресурсами, но вноси свой вклад, — и с какой-то точки зрения, они, разумеется, чертовски правы, невероятно логичны и вообще недопустимо лояльны, но для Элли, — которая кормила всю ту долгую холодную зиму себя и мужчину без сознания, делилась всем, что у неё было и есть только с одним человеком — сначала с Райли, а затем с Джоэлом, — это всё какая-то странная ошибка.       В школе ФЕДРА им объясняли, что такое общественный строй и политическая философия, но понимать что-то не означает соглашаться с этим, — Элли не ест, когда думает, что не заслужила за бесполезный день, и крадёт еду, а излишки прячет по карманам, когда чувствует несправедливость обделённого.       Перестать замечать совсем не то же самое, что и забыть окончательно: Элли уверена — она за короткую жизнь ощутила на себе больше, чем кто-либо из присутствующих под этим безопасным колпаком, — почти столько, сколько Джоэл и Томми, если вычесть все их годы до вспышки, — может она и не права, может у каждого здесь свои шрамы и скелеты в шкафу, но ей ничего не объясняют и не показывают, и Элли чувствует себя среди всех этих детей, к которым её поместили, с которыми её заставляют подружиться на равных — старухой с разбитой памятью, ведь даже Сэм, выживающий по-настоящему, а не так, как привыкли в этом городе, и повидавший столько же дерьма в заражённом мире, умерший по итогу из-за этого же — был для неё глубоко младшим товарищем.       А среди этих взрослых, у которых полевого опыта за последнее время не наскребётся и капли, Элли — ребёнок, потому что в Джексоне есть правила, и за их хлипким фасадом все пытаются спрятаться, и Джоэл, — каменный, упрямый Джоэл поддаётся, как мягкий воск, и тоже следует им: прогоняет её осторожно, но неумолимо от важных разговоров так, словно бы всё вернулось к самому началу, где она была неумелым грузом, который нужно было куда-то доставить, — только теперь её нужно удерживать на месте и научить этому месту соответствовать.       Элли спасала Джоэлу жизнь несколько раз, — несоизмеримо меньше, чем он ей, но перед сном она может вслух посчитать всех убитых своими руками ради него, — и Джоэл позволил ей быть равной — сам вручил в руки пистолет, доверяя прикрывать свою спину, позволяя постоять за себя, а в нынешнем мире такие вещи ценятся намного сильнее — выше, чем паспорт или что-то в этом духе, что указывало на статус взрослого в прошлом.       И всё это время Джоэл сберегал её, но позволял стоять плечом к его плечу — пусть и в тени защиты.       Здесь же их друг от друга отделяет целая толпа доброжелательных незнакомцев, и, чёрт возьми, у неё уже был подобный опыт — в конце её хотели изнасиловать и съесть, и это не то, что хочется повторять хотя бы дважды.       Элли говорит себе: она полюбит Джексон потому что он нравится Джоэлу.       Конечно нравится, иначе они бы не застряли здесь.       У неё уйдёт пять лет, чтобы понять — этот город так и не стал ей домом.       Но Джоэл говорил когда-то, что раньше он строил дома.       И Элли знает — он сможет сделать это для неё.       Для них.       Когда-то она сказала ему: я не твоя дочь, посмотри наконец-то на меня, а он ответил ей: я не твой отец, и глупо было допустить мысль об обратном — и пусть это было произнесено в пылу ссоры, и могло бы не считаться правдой, но с тех пор они вслух не озвучили ничего, что как-то отменило бы эти слова.       Элли спрашивала себя: тогда что они такое?       Когда она узнала о Саре, то подумала — если у Джоэла есть это, то что же удерживало саму Элли в ответ?       Их отношения менялись, трансформировались с каждым шагом пути: сначала — живой груз и простой контрабандист, затем — человек с неискупимым прошлым и его обещание умирающему напарнику, потом — неумолимое напоминание и единственный из оставшихся рядом, позже — рано повзрослевшая девочка и зависящая от неё чужая жизнь, и наконец-то — равноценно друг другу близкие.       В Элли никогда не было к Джоэлу страха.       Страх — то, из чего невозможно прорасти любви.       Была злость, беспокойство, признательность, возмущение, уважение, настороженность, привязанность, неловкость, доверие.       И всегда были Джоэл и Элли, как небо и солнце, как огонь и камин, как утёс и вьюнок на нём, как свет и летящий к нему мотылёк, как грозовое облако и молния, как закат и рассвет одновременно — Элли не знает точно, но, кажется, именно так работают те самые Инь и Ян, о которых она читала в библиотеке ФЕДРА.       Но в Джексоне их называют просто — названый отец и названая дочь.       И пусть так, Элли даже согласна, потому что переубеждать целый город в обратном было бы странно даже для неё, даже для этого сумасшедшего дивного нового мира, да и слов для этого не найдётся, а иначе её не поймут, — но когда Элли слышит случайные слова Марии:       — Ей нужно своё отдельное место. Да и Джоэлу тоже, — она думает, да какого чёрта, разве раньше повзрослевшие приёмные дети не жили со своими родителями? в этом доме две спальных комнаты и целых три ванных, этого достаточно для уединения, разве нет? она год ночевала с ним под одной крышей, — пусть часто её им заменяло небо, — и ела из одной посуды, и делила всё, что только можно делить с человеком в долгом путешествии через страну, кто-нибудь кроме неё об этом ещё помнит?       (Позже Элли понимает: ну конечно, в этом городе же так много незамужних женщин среднего возраста, почему бы не создать кому-нибудь новую ячейку общества с одиноким мужчиной, который живёт в таком светлом и, — ну что за удача, — пустующем пространстве, идеально подходящем для маленьких Миллеров, обеспечивающих будущее их поселению?)       Томми нехотя отвечает Марии:       — Я поговорю с братом при случае, — но Элли опережает его, она тем же вечером врывается к Джоэлу и просит помочь ей переоборудовать её новое спальное место.       В его гараже.       В двадцати метрах — для кошмаров не хватит места, он всё ещё сможет охранять её сны.       Взгляд у Джоэла болезненный — вопросительный и чуть досадливый, но лучше так, чем то, что для Элли подготовила Мария.       Хотя бы здесь ей удается переиграть Джексон и его проклятые правила.       Джоэл привёл её в самое безопасное место из тех, которые он знал.       Но забыл, что она ему говорила ещё в самом начале:       Мне безопасно       только       с тобой.       Элли наблюдает за тем, как изнеженные, избалованные безопасностью дети в этом городе относятся к своим отцам — пренебрежительно, обесценивая сам факт их существования, о котором многие за стеной могут только мечтать, — и всё выпячивают свою хлипкую самостоятельность, отдаляясь по любой прихоти — Элли не имела на это права там, где её отстранённость могла стоить им жизни: она бежала, когда Джоэл говорил — беги, она пряталась, когда он говорил ей — прячься.       Она была привязана к нему так, как здесь не привыкли, и Джесси острозубо улыбается ей:       — И почему ты теряешь столько времени со своим стариком? — а семнадцатилетняя Элли стоит, дура дурой, и не понимает, как объяснить, почему спутник вращается вокруг своей планеты.       Но Джоэлу в Джексоне нравится — здесь Томми, безопасность и размеренная жизнь с уверенностью в новом дне, и Элли убеждает себя следовать принятым здесь правилам — игра в стандартную семью с противостоянием отцов и детей ради душевного равновесия целого общества — цена невысока.       И у неё есть отличный повод выстроить между ними стены, даже стараться не приходится — всплывает правда: та самая, которую Джоэл прятал от неё за колючим забором собственного молчания, потому что он знает то, чего не знает Элли, и рассказать ей не сможет — этот мир не ждёт своего спасения, он приспособился, обрёл свои мерзкие формы выживания и за столько лет после вспышки особенную опасность представляют люди, а не заражённые, — но Элли не может сравнивать и иного она не помнит.       В вакцину по-настоящему не верит никто, кроме этой девочки с синдромом выжившего и кучки фанатиков из Цикад, — даже Томми, шедший когда-то под девизом этих же идеалистов, морщится сомнительно, когда Джоэл рассказывает ему правду и просит помочь — он соглашается, но только ради брата, не ради этой изъеденной временем надежды.       В неё ещё верила Тесс перед смертью, но Джоэл знает, какое это имя носит на самом деле — искупление за всё, что они сделали в те дни, когда цель выживания оправдывала любые средства; Тесс хотела уйти чисто и Джоэл дал ей это обещание, пусть сам он по-настоящему о вакцине не думает даже минуты, и ведёт Элли лишь из-за того, что ему сказали это делать.       И ещё потому, что это важно для неё — но это открывается позже, когда он начинает оглядываться через плечо чаще нужного.       И это странно.       Джоэл больше не тот человек, который когда-то давно, в Остине, таком солнечном и жарком, что новенькая футболка второй кожей прилипала к спине, а мороженое таяло прямо в пальцах, так сильно любил свою единственную дочь.       Элли упрямая, любопытная и колючая, как чертополох, не похожа на ласковую девочку с его глазами совсем — приговор.       Да и если бы его так невыносимо беспокоил отцовский инстинкт, он мог бы уже давно подобрать себе какую-нибудь сиротку, тихую и послушную, привязать себя к ней, заботиться и воспитывать, — Джоэл за эти двадцать лет дикое количество раз пересекался с детьми — живыми, зараженными и мёртвыми, и ничего жалостливо внутри не вздрагивало особенно сильно, просто оставалось досадливым осадком, — тогда почему сейчас?       Из него получился хреновый отец — и старший брат не лучше, если верить Томми.       Джоэл носит часы напоминанием о своей главной, раскалённым оттиском выжженной на душе, ошибке — старый мир закончился, больше никому нельзя доверять, люди и раньше были паршивыми — теперь-то уж безнаказанными они обрели самые страшные свои формы.       Джоэл стрелял в себя из-за этого — и промазал.       И двадцать лет жил ради чего-то, пока девочка с двухнедельным укусом не вросла ему под кожу.       Осознание такое правильное и такое же страшное: Джоэл ждал кого-то похожего на неё.       Ждал её.       А Элли просто хочет, чтобы всё это было бы не зря: второй шанс, который ей вручил иммунитет, и весь их изматывающий путь.       Но это уже не зря, ведь есть то, как Джоэл смотрит на неё.       Элли знает: жизнь не имела смысла, пока её не укусили — если бы не иммунитет, она бы так и осталась девочкой в толпе, что не так уж и плохо, но в сравнении невероятно: теперь-то она может стать по-настоящему значимой для всего человечества, потому что Марлин говорит ей — ты особенная, Элли, ты наш шанс, ты вакцина, ты лекарство, ты так важна для нас, детка, твоя мама сказала мне беречь тебя, она верила в тебя, будь теперь смелой, стань нашей победой.       Над эпидемией, — хочет верить Элли.       Над противниками Цикад, — шепчет ей что-то на ухо.       Весь этот год Элли движется к своей цели, — которую ей вручили, нарекли спасением мира, — и выживает, выходит из передряг невредимой, оставляет за своей спиной Тесс, Сэма, добавляет их к призраку Райли, и всё думает, что это лишь потому, что она несёт в себе лекарство, — но на самом деле её сберегает Джоэл.       Элли знает: у него не было смысла жить последние двадцать лет, — а потом у него появилась она, это видно, это ощутимо, это невозможно скрыть, потому что когда Элли убегает, Джоэл находит её снова и снова, он рычит ей в лицо: ты хоть понимаешь, как ты важна? — и он не имеет в виду это безумное лекарство.       Джоэл говорит ей, что она может просто развернуться, уйти и продолжать жить, потому что она никому ничего не должна, ни Марлин, ни оставленным позади мертвецам, ни ему, прошедшему весь этот путь с ней, и да, ему совершенно плевать на вакцину, он привык уже давно, как и весь мир.       Поэтому он увозит её.       Элли ведь не видела того, что было в больнице: Цикад, хирурга, операционную, отсутствие выбора, свой приговор во имя светлой цели, она не видела ничего, кроме воды, в которой тонула по собственному желанию, убивала себя своими же руками — только чтобы спасти Джоэла.       Прямо как той зимой.       А вынырнула Элли уже в машине — замёрзшая и несчастная, разбитая произнесенными словами, которые она не может подтвердить или опровергнуть, и Элли же знает Джоэла, не может не выучить за такой долгий путь каждую его интонацию, каждый взгляд, поэтому она видит — что-то не так, что-то очень-очень сильно не так.       Джоэл вёл её за собой через всю страну, ещё где-то на полпути в Питтсбург забыв о когда-то предложенном оружии, с которого всё началось, и о том, что всё это только ради обещания Тесс, и обо всём остальном, что было и не было произнесено — неужели его самого не терзало желание закончить начатое? вписать своё имя рядом с именем девочки, спасшей мир?       Элли узнать о том, что там произошло — хочется.       Но не ценой всего.       Поэтому она говорит ему:       — Ладно, ладно, Джоэл, я приму от тебя это, пусть будет по-твоему, ты бы не вытащил меня по своей прихоти, ты сделал это, только если бы мне угрожала смертельная опасность — и они просто двигаются дальше.       Точнее должны были, если бы не Джексон.       И Элли, день за днём старательно отыгрывая роль обиженной дочери на потеху их общины, спрашивает себя, ворочаясь в темноте своей гаражной комнаты: поступила бы она иначе? позволила бы Цикадам завершить начатое, если бы на столе лежал Джоэл, а в её руке был пистолет, способный остановить его смерть?       И вспоминает самую страшную зиму в своей жизни, когда бетонный пол был залит тёмной кровью, а холодные ночи длились бесконечно долго, и от голода кружилась голова, и лихорадочно-горячий Джоэл согревал её своим теплом — даже в бессознательном продолжая поддерживать в ней жизнь, — и Элли осталась один на один со своим главным страхом, способная уничтожить каждого, кто посмеет приблизиться и попробовать забрать у неё Джоэла — никогда она не расскажет, сколько слез пролила на его спокойное лицо, умоляя проснуться, мокрыми пальцами размыкая неподвижные губы.       Она скольких убила тогда — людей и заражённых, — а затем ворочала их мёртвую тяжесть, снимая одежду.       И убила бы ещё столько же, если бы хватило сил в её ослабленном маленьком теле.       Она готова была умереть, должна была — это намного менее эгоистично по отношению к Цикадам и человечеству?       Так что Элли думает: если гриб, разросшийся внутри симбиотическим паразитом, спасает её, — а он делает именно это, потому что изголодавшейся девочке её возраста невозможно иначе выжить в бетонном подвале зимой, отстреливая кроликов и делая перевязки, — то он может спасти и Джоэла.       И если вакцину будут делать из неё самой — можно попробовать хоть что-нибудь: Элли разрезает истончившуюся мякоть своего запястья тонким лезвием ножа и позволяет каплям крови упасть в рану Джоэла, сквозь её неровные швы просачиваясь глубже, под сшитую кожу, в его истерзанную плоть, а затем Элли вспоминает — их учили в школе тому, что некоторые опасные вещи передаются только через слюну.       Кордицепс в ней — вещь подходяще опасная.       Но Элли не знает, как поступить лучше: облизать его рану или поцеловать его тихий рот.       Поэтому она делает и то и другое.       Сначала — солёное тепло кожи, металлический привкус их смешавшейся крови, шероховатость медицинской нитки, трепетание вдоха на его рёбрах.       Затем — иссушеные и застывшие губы, точно у нагретого солнцем деревянного изваяния, послушно размыкающиеся под её языком, проникающим в тесный жар его рта.       Элли говорит себе, что это как искусственное дыхание, но тугой узел в груди развязывается и обжигающим камнем падает на дно её живота, и внутри всё сводит, но не как от голода, а приятно, — Элли отстраняется длинным рывком, торопливой ладонью вытирает губы и до самого вечера исчезает на охоте.       Джоэл выживает — из-за антибиотиков, само собой, потому что вытащить из неё лекарство можно только вскрыв её голову, теперь Элли это знает.       Но глупый поцелуй остаётся с ней отпечатком безрассудства на все эти годы, и жар в животе лишь расцветает, окрашивается ярче, когда Элли представляет: если бы только Джоэл услышал от неё об этом, если бы он что-то тогда ощутил и вспомнил — он бы ужаснулся.       Они оба хранят тайны.       Только свою Джоэл прячет хуже.       Элли поцеловала Райли когда-то, потому что чувствовала, как тонкий, неудержимый ручеёк горечи пробивается сквозь веселье торгового центра — он быстро скользил внутри неё, наполняя до краев осознанием предстоящего расставания, он щекотал грудь и разбивался о рёбра-камни, оседая колючим «не уходи» вниз живота — и это хотелось куда-то выплеснуть.       С Диной нет подобного — тот вечер странный и неловкий, ничего более.       Это есть с Джоэлом, но пять лет Элли думала, что так все дочери любят своих отцов — ведь в Джексоне они носят именно эти имена.       У неё в изнаночном мире-перевёртыше не было книг по психологии, а в военном училище для сирот не то чтобы часто рассказывали о родительской любви — можно ли её осудить?       Так что каждую ночь в сонной темноте гаража её ответ неизменен: да, на месте Джоэла она поступила бы иначе, — поэтому они не вписываются в рамки этого общества.       Элли зачистила бы всю больницу до последнего причастного к вакцине человека и спрятала бы Джоэла где-нибудь в лесу, заперла в хижине на самом краю света, чтобы он никогда не узнал правду.       И чтобы их никто, местью ведомый, никогда не нашёл.