Сегодня и до конца вечности.

Сынмин не любит вечеринки. Ему не нравится, что ему приходится глотать спиртное и, следовательно, изо всех сил сдерживать рвотные позывы от вкуса, чтобы сделать процесс хотя бы немного терпимым. Не нравится, что ему приходится тридцать минут стоять в очереди, чтобы пойти отлить, потому что туалеты всегда заняты либо кем-то, кого тошнит, либо кем-то кому отсасывают член. Или что-то в этом роде. И все же он все еще не может отказать Минхо, когда тот просит его составить ему компанию на вечеринке, которую устраивает парень, в которого Ли влюблен целую вечность. Ему нужен Сынмин в качестве моральной поддержки. Даже когда он всегда уходит бог знает куда в течение тридцати минут. Сынмин считает, что Минхо нужно завести больше друзей, потому что ему надоело быть тем, к кому обращаются буквально во всем. Тошнит от его чертовой водки red bull, которая на вкус как сердечный приступ и сожаление. Тошнит от музыки и вони пота и блевотины. Еще даже нет гребаной полуночи. Сынмин хочет домой. Он знает, как легко Минхо увлекается и осуждает его, но Ким все же заботится о своем лучшем друге. Даже когда он скорее укусит бордюр, чем скажет это Минхо в лицо. Последние тридцать минут Сынмин наблюдал за толпой, заполнившей танцпол. Есть еще несколько его друзей. Он видит, как Феликс к кому-то пристает, видит, что Чонин больше хихикает, чем танцует, видит, как Минхо увивается за этим парнем (кажется, его звали Джисон?) к этому моменту он уже несколько месяцев хвастается. Он видит длинные волосы, украшенные заколками Синнаморолл. Они милые. Ким не может разглядеть лицо, скрытое светлыми волосами. Невозможно сказать, знает ли Сынмин этого человека. Он решает пойти наполнить свой бокал. Именно подвыпившее состояние удерживает его от безумия. Сынмин безмерно благодарен, обнаружив, что его бутылка водки все еще в морозилке. На домашней вечеринке никто не может по-настоящему рассчитывать на то, что у их напитков не вырастут ноги и они не уйдут. Тем не менее он рискует, потому что хуже водки может быть только теплая водка. Напевая неожиданно медленную мелодию, доносящуюся из динамиков, Сынмин наливает четверть своего стакана жидкости, которая, по его убеждению, является смертью в бутылках, а остальное наполняет своим red bull. Достает ложку из ящика стола и перемешивает, чтобы избежать рвоты от водки, которая смешивается неравномерно и остается на дне. Он даже не рассматривает возможность повторного использования ложки, которую оставил в раковине, когда наливал свой предыдущий напиток. Бог знает, для каких целей ее могли использовать за то время, пока она просто лежала там. Когда он неторопливо бредет обратно к дивану, на котором сидел, Ким почти впадает в истерику. — Пошел ты, Феликс, это было мое место. Феликс хихикает с икотой. — Ударение на слове «было», — его ухмылка злая. Все думают, что он воплощение ангела, но Сынмин знает лучше. Этот ублюдок может быть воплощением дьявола. — Вставай, мне нужно мое место, — настаивает Сынмин. — О, детка, просто сядь ко мне на колени, — воркует Феликс, и Сынмин не уверен, кого он больше хочет убить — себя или Феликса. — Пошел ты. Ли посылает ему воздушный поцелуй, когда он уходит. К черту это. К черту вечеринки. Сынмин больше никогда ни на какие не пойдет. По крайней мере, пока Минхо не появится за дверью с глазами бобы и не будет умолять, но все же. Ему совсем не весело, его выпивка на вкус как задница, и теперь ему даже негде присесть. Сынмин ненавидит вечеринки. Голос в его голове скандирует уходи, уйди, брось Минхо, брось Минхо, но он не слушает. Он не мудак. Он хороший друг. Сынмин гордится этим качеством. Ноги сами несут его наружу, к террасе на заднем дворе. Возможно, свежий воздух даст ему некоторое утешение в приступе ярости, с которым сталкивается часть его разума. Утешение находит его в виде светлых волос, заколотых заколками с Синнаморолл, макияжа, который сверкает в слабом свете луны, рта, накрашенного розовой помадой, и самого великолепного лица, которое Сынмин когда-либо видел в своей жизни. Тот поворачивается лицом к Киму, когда дверь со скрипом закрывается, холодный воздух осенней ночи наполняет легкие Сынмина. Он вынужден физически сжать челюсти, чтобы они не упали на землю, и позволить слюне стекать по подбородку, когда всматривается в точеные черты этого греческого бога. — Ким Сынмин, — улыбается парень. У него милая улыбка. На нем белая рубашка на пуговицах с кружевами и оборками, верхние четыре пуговицы расстегнуты и открывают значительную часть груди, увешанной изящными ожерельями, переливающимися серебристыми оттенками, и светло-серые, почти белые, расклешенные брюки, облегающие ноги, с нежно-голубой лентой вместо пояса. И зажженный косяк между его пальцами. Он выглядит так, словно только что вышел из сна. Сынмин чувствует, как дыхание вышибает у него из легких, и подумывает упасть на колени. Но это было бы драматично, вероятно, сведя на нет все его шансы когда-либо узнать этого человека. Если бы Сынмин верил в любовь с первого взгляда, он бы сказал, что становится ее жертвой. — Заколки для волос Синнаморолл. Парень, который, должно быть, является плодом воображения Сынмина — ведь он просто неземной — берет сигарету и почти задыхается. Сынмин не может не улыбнуться. Задержав дым в легких на несколько секунд, парень выдыхает его. — Заколки для волос Синнаморолл? — он приподнимает одну бровь, а уголок его рта перетягивает задорная ухмылка. — Заколки Синнаморолл, — кивнув, повторяет Сынмин. — Так я тебя называю, потому что не знаю твоего имени. Заколки для волос Синнаморолл выглядит оскорбленным. Он ахает и прижимает руку к сердцу. — Ты меня не знаешь? Ух ты, я ранен. Сынмин делает шаг ближе, едва удерживаясь от того, чтобы протянуть руку и провести пальцами по этим светлым шелковистым волосам. Или вниз по груди. — Нет. Но ты, по-видимому, знаешь меня. Заколки Синнаморолл издает смешок. Это музыкально в том смысле, что смеху не место. Он делает еще одну затяжку. — Младший курс, первый семестр, — пауза, пока он затягивается сигаретой. — Обязательный урок английского. Я прошел его только потому, что весь курс списывал с экрана твоего ноутбука. — Что? Он ухмыляется. — Ты собираешься прочитать мне лекцию о том, почему списывание — это плохо? Ладно, жестко. Сынмин немного заносчивый, да, и заколки для волос Синнаморолл очевидно, знает это, поскольку они учились в одном классе год назад (по-видимому), но не похоже, что он возражает против того, чтобы его ответы списывали друзья. Однако, что его действительно смущает, так это тот факт, что это божественное существо в лице человека сумело ускользнуть от его внимания. — Н-нет, это не то, что… Черт, почему он заикается? Черт возьми, Сынмин же старается быть грамотным. Возможно, заколки для волос Синнаморолл действительно является богом, потому что что-то в разговорах с ним заставляет сердце Сынмина учащенно биться, ладони потеть, а в горле пересыхать. Заколки для волос вызывают только смех. Смелость. — Ты куришь? Сынмин сглатывает. — Не совсем. Он был под кайфом в общей сложности два раза в своей жизни, несмотря на то, что трижды курил травку. В первый раз это даже не подействовало, что-то про только открывающиеся каннабиноидные рецепторы или что-то в этом роде. Минхо прочитал ему целую лекцию (в смысле, информационную. Не ругательную), но Сынмин не помнит и половины из нее. Во второй раз, когда он разделил косяк с Минхо, рецепторы, казалось, отреагировали, и его щеки, блять, заболели в течение часа от такой чертовски усердной улыбки и смеха. В третий раз он потерял сознание. Думал, что умирает, размышлял о смысле жизни и был убежден, что его диван проглатывает его. Заколки для волос Синнморолл переводят взгляд с косяка на Сынмина. — Так ты не хочешь затянуться? — Я этого не говорил. Он предлагает косяк Сынмину, но прежде чем согласиться, тот приподнимает бровь. Скептически. — Моя мама всегда предупреждала меня о незнакомцах, предлагающих мне наркотики. Смех, который он вызывает, глядя на заколки для волос Синнаморолл, чертовски прекрасен. Чудо. Восьмое чудо света. — Ну, меня зовут Хенджин. Я полгода сидел позади тебя на английском, копировал и перефразировал каждое твое предложение, — Заколки для волос Синнаморолл — Хенджин, ухмыляется. Даже зубы у него милые. — О, исчезает иллюзия того, что ты просто заколки для волос Синнаморолл. Сынмин хватает косяк, затягиваясь. Придерживает его, потому что, хотя он скептически относится к практике, почти уверен, что это всего лишь миф, не похоже, чтобы это приносило такой уж большой вред. Это все равно попадает ему в легкие, так что. — Тогда ты бы предпочел, чтобы так и оставалось? — Хенджин хлопает ресницами, перегибаясь через перила. Его улыбка такая чертовски милая, что у Кима вот-вот выпадут зубы. Сынмин выдыхает. — Нет, — признается он, кашляя. Все просто. В геометрической прогрессии лучший вариант, чем заявлять, что ему внезапно захотелось узнать Хенджина, узнать, почему именно Синнаморолл, а не Май Мэлоди или какой-то другой персонаж, которого он решил поместить в свои волосы. Узнать, кто он такой. Услышать каждую мысль, которая когда-либо приходила ему в голову. Потому что это было бы странно, не так ли? Он не знает, откуда возникло такое непреодолимое желание, но что-то в этом потрясающе красивом мужчине с заколками Синнаморолл, украшающими его макушку, дергает за невидимые струны в сердце Сынмина. Хенджин забирает косяк у него из рук. Разум Сынмина лихорадочно работает. Как и его сердце. Его никогда в жизни ни к кому так не тянуло. Как, ради всего святого, он раньше не замечал Хенджина? — Ты действительно не знал меня? Совсем? Хенджин словно в его голове. — Нет, — моргает Сынмин, делая еще один шаг ближе к перилам, чтобы опереться на них руками. Он смотрит на лунный полумесяц. Это прекрасно, но через несколько секунд его взгляд отрывается от неба, потому что рядом с ним находится нечто, по крайней мере, вдвое более потрясающее. — Я даже не знаю, как это вообще произошло. Хенджин смеется. — Я знаю. Ты всегда слишком погружен в свои мысли, чтобы воспринимать окружающее. И да, это дико, что ты никогда раньше даже не обращал на меня внимания. Я довольно заметен, не так ли, Сынмин-и? Этот блеск в его глазах, этот голос. Этот гребаный голос, сладкий как мед, заставляет Сынмина чувствовать, что он задыхается и умирает от передозировки сахара. После того, как Ким слишком долго смотрит ему в глаза, он отводит взгляд и усмехается. Хван берет косяк обратно в руку, делает затяжку. Почему Хенджин заставляет его чувствовать себя застенчивым? Это возмутительно. Сынмин не застенчивый, он говорит, что хочет, и ведет себя так, как хочет. Черт бы побрал эти розовые губы, и эту обнаженную грудь, слегка блестящую от пота, и эти гребаные заколки для волос с Синнаморолл. Если бы Сынмин не знал ничего лучше, он бы подумал, что в его напиток подсыпали что-то еще. Кстати, о напитке. Стакан в его руке все еще почти нетронутый, и он ищет спасения в большом глотке. Ким ничего не отвечает. Хенджин хихикает. — Я приму это как согласие, — пауза, прежде чем он продолжает, — Что у тебя в стакане? — Водка red bull. Это дерьмо. — Фу, — морщится Хенджин. — Тебе стоит попробовать яблочный ликер и спрайт. Вообще-то я сам не пью, но это дерьмо потрясающее. — Есть причина, по которой ты не пьешь? Хенджин тушит косяк и оставляет его в пепельнице, стоящей на столе рядом с ним. — Думаю, это просто заложено во мне, — пожимает он плечами, вытягивая шею, чтобы посмотреть Сынмину в глаза, склонив голову набок. — Когда я жил с родителями, они так злились из-за того, что я напивался, что вместо этого я начал курить. Никогда не попадался на этом, по крайней мере, насколько я знаю, поэтому я придерживался этого, и вот я здесь. Сынмин смеется от души. Он никогда бы не смог. Даже если он до некоторой степени уверен в себе, эта уверенность просто покидает его, как только он ступает на вечеринку. Неловко быть тихоней без этой уверенности, поэтому он заставляет себя выпить. — Я ненавижу вечеринки, — признается Ким после короткого молчания и хихикает. — И я ненавижу пить, — на его лице застыла глупая улыбка. Он не уверен, действует ли на него травка или это просто пристрастие Хенджина. Брови Хенджина хмурятся. — Тогда почему я всегда вижу, как ты сидишь без дела на вечеринках и пьешь? Что? Хенджин встречался с ним даже на вечеринках? То, что он никогда раньше не замечал Хенджина, выше его понимания. — Мой друг всегда настаивает, чтобы я присоединился к нему. Быть трезвым на вечеринке — ад на Земле, поэтому я пью. Не много, но ровно столько, чтобы не выпрыгнуть из ближайшего окна. — Оу, так ты просто неравнодушный любитель выпить из сострадания? Мило. Хихиканье, которое выдыхает Сынмин, откровенно смущающе легкомысленное. Это что-то чудесное и совершенно непостижимое, что он чувствует, когда смотрит на Хенджина, разговаривает с ним. Когда Хван улыбается этой опьяняющей улыбкой, когда он называет Сынмина милым. — Мы годами общались с одними и теми же людьми, и я никогда не замечал тебя, а теперь ты называешь меня милым, — излагает Сынмин фактическую информацию, которая ставит его в тупик. — Ммм. Что насчет этого? — Это странно. — Почему? — Потому что. Потому что Сынмин настолько увлечен им после недолгого разговора, что это немного пугает. Потому что Хенджин может называть его милым просто так, когда на самом деле, это он самый неземной человек, на которого Сынмин когда-либо обращал внимание в своей жизни. Потому что Сынмин не из тех, кто называет кого-то милым, даже если знает его много лет. Он не уверен, действительно ли он влюбляется или просто под кайфом. После того, как он просто смотрел на него в течение такта, изогнув уголок рта в призрачной ухмылке, Хенджин окончательно рассмеялся. Его голова запрокинута, глаза исчезают, кожа вокруг них покрывается морщинками. Его руки обхватывают живот. Сынмин обожает, как он смеется всем телом. Ким следует сразу за ним, не в силах удержаться от самого энергичного приступа смеха, который он когда-либо испытывал. Сынмин даже не знает, что здесь смешного, но, тем не менее, это весело. В конце концов, Хенджин задыхается и начинает кашлять до тех пор, пока его глаза не краснеют и он едва может дышать. Сынмин хихикает, похлопывая его по спине, как будто это может ему чем-то помочь. — Ты в порядке? — уточняет Ким, его слова все еще перемежаются смехом. — Да, да, — Хенджин еще немного откашливается, прежде чем, наконец, может нормально говорить. — Просто… я думал, ты ботаник или что-то в этом роде; ты должен знать, что простым «потому что» ни на что нельзя ответить. Сынмин думает, что это не должно быть так смешно, как для Хенджина, но он предполагает, что это, вероятно, просто травка. — Я не знал, что это экзамен. — Это не так. — И я не ботаник, — настаивает Сынмин, — я просто не считаю учебу мучительной. Я уделяю внимание на уроках, потому что это интересно. Хенджин фыркает. — Говоришь как настоящий ботаник. — Я не ботаник! — голос Сынмина подскакивает на октаву, и он изо всех сил пытается удержаться от смеха. — Эй, я никогда не говорил, что это плохо, — уверяет Хенджин, вскидывая руки в знак капитуляции. — Это мило. Занудные мальчики самые милые. И вот это снова. Сынмин чувствует, как что-то трепещет у него в груди. Бог знает, в его сердце дело или просто воображаемый жук, ползущий по его ребрам, или что-то в этом роде. Прежде чем он успевает справиться со своим замешательством, Хенджин снова говорит. — Держу пари, ты можешь процитировать примерно половину элементов периодической таблицы. Сынмин приободряется. — Могу их все, — он щеголяет ухмылкой, и, вероятно, это должно заставить его смутиться из-за того, что он пытается привлечь своим занудством самого красивого парня, которого он когда-либо видел, — потому что да, он гребаный зануда, как бы сильно он ни пытался отрицать этот факт. Каким-то образом, кажется, это работает. Хенджин смачивает нижнюю губу и хихикает, придвигаясь ближе к Сынмину, и — подождите, когда они успели прижаться друг к другу так близко, что между их плечами остался всего дюйм пространства? — Докажи это, — Хенджин многозначительно кивает, подбадривая. Ким приподнимает бровь. — Ты серьезно? — он смеется, — Никогда бы я не подумал, что это может быть настоящим трюком для вечеринки. — О, я чертовски серьезен. Но будь осторожен, я могу просто по уши влюбиться в тебя. Как будто Сынмин будет хоть немного возражать против этого. Он хихикает, потому что, кажется, просто не может перестать. — Это риск, на который я готов пойти, — шепчет он себе под нос, одна рука рассеянно перемещается ближе к руке Хенджина, лежащей на перилах. Хорошо, что он не видит себя с точки зрения постороннего, потому что он бы перемахнул через перила и убежал в лес, узнав, насколько чертовски влюбленным он звучит. И выглядит. — Хорошо! Тогда вперед! И вот Сынмин обнаруживает, что декламирует всю периодическую таблицу Менделеева от водорода до оганесона на гребаной домашней вечеринке, которая изначально вызвала у него желание вырвать у себя волосы, съесть их и подавиться ими. Он больше и вполовину не ненавидит эту вечеринку. Хенджин горячо аплодирует ему, когда он заканчивает. — Это так чертовски впечатляет, — в его голосе нет сарказма. Сынмину хочется завизжать в подушку. — Эх, ну, — он пожимает плечами. — Ты все же влюбился в меня? — Полностью и бесповоротно. Если бы Сынмин не знал ничего лучшего, он бы не счел это шуткой, потому что Хенджин звучит так восторженно. Но ему виднее, ведь кто так быстро влюбляется? Ну, Сынмин полагает, что влюбится, если Хван будет продолжать улыбаться ему так, будто Сынмин только что подарил ему луну или что-то в этом роде. Если он продолжит смеяться своим милым смехом, если он начнет еще больше напоминать значки Синнаморолл в своих волосах. — Когда ты это запомнил? — Когда мне было двенадцать. Я хотел быть хорош во всем, хотел произвести впечатление на своих… Черт, он не должен был погружаться в свою неуверенность. Черт. Это похоже на то время, когда он стал употреблять; легко погружается в глубокие мысли и все, о чем он когда-либо размышлял на протяжении всей своей жизни. Вот только сейчас на него так действует не травка, а Хенджин. — Хотел произвести впечатление на кого? — спрашивает Хенджин, дотягиваясь мизинцем до руки Сынмина. — Неважно, забудь об этом. — Нет, — Хван ослепительно улыбается. Значит, он настойчив. Это восхитительно. Еще один фактор, в который Сынмин может влюбляться, а может и нет. Каким-то образом он легко заставляет Сынмина сдаться. То ли это кайф, то ли просто эффект, который оказывает на него Хенджин, Ким не знает, но он склоняется к последнему варианту. — Я всегда чувствовал потребность произвести впечатление на всех вокруг меня. Моих родителей, моих друзей, самого себя. Старался быть совершенным и достаточно хорошим. Итак, я заучивал всякую чушь и часами изучал узкоспециализированные темы, когда был моложе. Теперь я специализируюсь на музыке, который, черт возьми, не знает, что делать со своей жизнью, но, эй, по крайней мере, я могу рассказать тебе всю историю кокаина. Хенджин смеется, но его глаза грустны. — Ты и так достаточно впечатляющ, даже не пытаясь. Сынмин отводит глаза. — Ты даже не знаешь меня. — Эй, я сидел позади тебя почти шесть месяцев! Я знаю, что ты играешь в онлайн-судоку и пасьянс на уроке, когда заканчиваешь делать заметки и тебе нечем заняться. Я знаю, что твои волосы восхитительно встают дыбом, когда ты раздражаешься. Я знаю, что твоя мама каждый день спрашивает тебя, что ты ел на обед. Я знаю, что ты надуваешь щеки, когда по-настоящему напряженно думаешь. И я знаю, что ты слушаешь Day6 и у тебя раньше были брекеты. Сынмин снова встречается с ним взглядом и моргает, приоткрыв губы. Его откровенный взгляд заставляет Хенджина хихикнуть, и это звучит застенчиво. Очень мило. — Ладно, может быть, я не только списывал у тебя на том занятии. — Ты… — И теперь я говорю как сталкер, не так ли? — Хенджин издает смешок, но он не выглядит смущенным и не выглядит так, будто его поймали с поличным. — Дело не в этом, я просто… заинтересовался тобой. Сынмин тяжело сглатывает. У него чертовски сухо во рту, поэтому он делает глоток. — Ты интересовался мной? — Я все еще интересуюсь. Тем более сейчас, когда мы разговариваем. Сынмин краснеет. Он чувствует, как жар поднимается по его шее к ушам и щекам, чего раньше никогда не случалось. — Тебя это не пугает, не так ли? — Нет. Нет, это не так, — на самом деле, совсем наоборот. Сынмин всего лишь хочет узнать его поближе, хочет взять его за руку и глупо поцеловать. — Тогда почему ты никогда не приходил поговорить со мной раньше? Хенджин промычал, по-видимому, на мгновение задумавшись об этом. — Я не уверен. Я должен был. Ты даже лучше, чем я думал. Сынмин хочет спрятаться, потому что он чувствует так много. Намного больше, чем следовало, когда он только встретил Хенджина. Но чувство совершенно невероятное, и он хочет думать, что Хван чувствует то же самое. Вместо того, чтобы прятаться, он делает глубокий вдох и накрывает тыльную сторону руки Хенджина своей ладонью. Смотрит ему в глаза и видит теплую улыбку, растекающуюся по его розовым и плюшевым губам в реальном времени. Это похоже на то, что они стали свидетелями чертова чуда. Минуту они ничего не делают, только смотрят друг другу в глаза и улыбаются. Это, должно быть, самое близкое к любви с первого взгляда из всего, что существует, потому что Сынмин ничего так не хочет, как заключить Хенджина в объятия, целовать каждый дюйм его кожи, подарить ему мир, узнать, как он смотрит на жизнь и на все остальное одинаково. Это должно пугать его, но это не пугает. Он чувствует себя в безопасности, ему тепло, и он знает, что это не из-за опьянения. — Кстати, на чем ты специализируешься? — Сынмин в конце концов нарушает молчание. — Искусство: — В этом так много смысла, — тихо смеется Сынмин. Хенджин поднимает бровь. — Ты меня оскорбляешь? — в его тоне слышится намек на веселье. — Нет. Просто… в этом есть смысл. Ты кажешься выразительной личностью, так что специализация в искусстве имеет смысл. Уголки рта Хенджина изгибаются в нечто среднее между нежной улыбкой и игривой ухмылкой. — Я кажусь выразительным человеком, да? Как ты еще думаешь, какой я, Сынмин? Скажи мне, что ты думаешь обо мне. Сынмин немного сдвигается, протягивает руку между Хенджином и перилами, чтобы поставить свою кружку на стол рядом с пепельницей, ставит локоть на перила и поворачивается, чтобы лучше видеть Хенджина, их руки теряют контакт. Сынмин мгновенно скучает по этому. Он поднимает взгляд на его волосы. — Я думаю, тебе нравится Синнаморолл, — говорит он, вызывая у них обоих приступ хихиканья, который утихает через минуту. — Я думаю, ты уверен в себе. Если это не так, что ж, тогда ты действительно чертовски хорош в притворстве. Я чувствую, что ты из тех, кто умеет высказывать свое мнение. Ты кажешься… полным жизни, — перечисляет он низким голосом, слышным только Хенджину из-за приглушенной музыки, доносящейся с другой стороны двери. В какой-то момент они обзавелись компанией, троицей людей, стоящих в углу площадки. Сынмин даже не удосуживается взглянуть на них, все его мысли о Хенджине, Хенджин, Хенджин. Прежде чем Сынмин осознает это, Хван придвигается к нему так близко, что может почувствовать его теплое дыхание на своих губах. Его сердце совершает кульбит в груди. Он чувствует слабость, как рыба, оказавшаяся в океане, и теперь изменение давления заставляет его взорваться. — Что еще? — Хенджин выдыхает, едва громче эха. — С тобой приятно тусоваться. С тобой легко разговаривать. Чувствую себя в безопасности. Ты успокаиваешь. Я знаю тебя около пяти секунд, но я хочу поделиться с тобой всеми своими секретами. Хочу поделиться с тобой каждой частичкой себя, — голос Сынмина становится громче, когда он продолжает, и он настолько опьянен близостью и улыбкой Хенджина, что ни один предыдущий кайф не сравнится. Ни один кайф не сможет когда-либо сравниться. — Может, это просто травка так говорит, — предлагает Хенджин, но Сынмин не сбивается с ритма и качает головой. — Нет, нет. Это не так. Впервые Сынмин видит, как на щеках Хенджина появляется румянец. Взгляд блондина устремляется к его ногам, и он начинает играть кольцом на указательном пальце. Сынмин воспринимает это как сигнал продолжать. — И ты прекрасен. Это даже не подлежит интерпретации, это просто факт. Ты похож на того, кого я бы увидел на Pinterest и потом мечтал бы о нем всю оставшуюся жизнь, — откуда взялся этот внезапный прилив храбрости, Сынмин не знает, но ему это нравится, потому что, пока он продолжает говорить, улыбка Хенджина становится все шире. На секунду он боится, что он может быть тем, кто отпугивает Хенджина. Но это не так, поэтому он продолжает. — И я хочу узнать тебя. Всего тебя. Я никогда ничего так не хотел, как услышать, какие истории ты хочешь рассказать. Почему в этих заколках для волос именно Синнаморолл. Что за искусство ты создаешь и что привело тебя к нему. Что ты делал на том уроке английского, когда не списывал у меня. Его последняя фраза вызывает смешок у Хенджина, и его мягкая и миловидная улыбка не исчезает ни на секунду, когда он зацепляет пальцем одну из петель на ремне Сынмина. Такое чувство, что этого слишком много, но Сынмин не может насытиться. Этого трепета в груди. Этого желания, нет, потребности быть еще ближе. Этого безвозвратного расцвета совершенно новых чувств. Он хочет исследовать все это. Сдаться и покориться. Только если Хенджин позволит ему. — Сынмин? — Хенджин. — Я действительно хочу поцеловать тебя. Его сердце снова делает сальто. Это экстаз. — Ты согласен? — Да. Это бы тебя отпугнуло? Сынмин никогда в жизни ни в чем не был так уверен, когда качает головой. — Нет. Это все, что нужно услышать Хенджину, потому что он, не теряя ни секунды, обнимает Сынмина за плечи и прижимается к нему всем телом. Ким не чувствует страха, но, возможно, ему следовало бы, потому что он всегда думал, что любовь с первого взгляда — это полная чушь. Он теперь не так уверен. У них состоялся один разговор, и Сынмин уже представляет дом с забором, картины Хенджина, развешанные по стенам, запах свежеприготовленного ужина, наполняющий кухню. Он кладет руку на талию Хенджина, другой гладит его по щеке. Осторожно. Осторожно. Проверяет почву. Закрыв глаза, когда расстояние сокращается, Сынмин признает, что влюблен, когда их губы впервые касаются друг друга. Сначала это целомудренное соприкосновение губ с губами. Сынмин не успевает вдохнуть, как Хенджин снова бросается вперед, захватывая его нижнюю губу своим ртом. Губы Хвана на ощупь такие же мягкие, какими кажутся. Они теплые, и Сынмин надеется, что ему не просто показалось, что они влюблены. Хенджин задает ритм, которому Сынмин легко следует. Он чувствует, как зубы задевают его нижнюю губу, и, боже, это вызывает в нем желание. Хочется больше, углубить поцелуй, ощутить вкус его губ. Прежде чем поддаться порыву, он заставляет себя отстраниться, но только настолько, чтобы заговорить. — Боже, Хенджин, — шепчет он, всего в полудюйме от его рта, глаза все еще закрыты. Он убирает руку со щеки Хенджина к своей талии и прижимает его к себе. — Что? — улыбка Хвана отчетливо слышна в его голосе. Он быстро чмокает Сынмина, отчего тот почти тает. — Я не знаю почему, но ты мне нравишься. Намного больше, чем, вероятно, следовало бы в ближайшее время, — неуверенность проявляется, просачиваясь сквозь надломы в его голосе. Дело не в том, что он чувствует сам по себе, скорее в том, что его дерзость может ошеломить Хенджина. Потому что, на самом деле, все это немного безумно. Хотя Сынмин хочет сдаться, нырнуть с головой и исследовать таинственное и манящее неизвестное, он возненавидел бы себя, если бы вел себя слишком агрессивно, слишком сильно и непреднамеренно все испортил еще до того, как что-либо началось. Хенджин, однако, утешает его, в свою очередь гладя его по щеке, не теряя ни секунды. — Я тоже, — шепчет он, — Я тоже, — это как теплое одеяло, которое укрывает его от тревог. Обещание, что Хенджин никуда не собирается исчезать. Сынмин открывает глаза и сглатывает. Он встретился с Хенджином, который все еще улыбается, такой милый и любящий, и хотя, по общему признанию, это довольно пугающе, Ким хочет верить, что все получится. — Мне действительно следовало прийти поговорить с тобой намного раньше, если бы я знал, что завоевать тебя будет так легко. Сынмин смеется. Немного сдавленно, в горле стоит комок, но он довольно быстро уменьшается в размерах. — Один взгляд на эти заколки для волос, и я поклонился. Хенджин щелкает языком и отстраняется немного дальше, его руки останавливаются на затылке Сынмина, а игривая улыбка приподнимает уголок его рта. — Ах, я понимаю, так вот в чем дело. Интересно, рассеется ли иллюзия, когда я их сниму. Улыбка на лице Сынмина медленно превращается из игривой в серьезную. Каждая его клеточка полна любви. Все, о чем он может думать, — это Хенджин. Узкое видение. — Нет иллюзий, которые нужно разрушать. — Не могу поверить, что этот милый ботаник еще и такой мягкотелый, — смеется Хенджин. — Мечтательный, может пересказать всю периодическую таблицу… Черт, неужели ты можешь быть еще более совершенным? — Не могу поверить, что мое декламирование таблицы Менделеева на самом деле подействовало на тебя как гребаный пикап-флирт. — Ну, на самом деле не было никакой необходимости завоевывать меня с самого начала, честно. Я принадлежу тебе с тех пор, как год назад я впервые увидел, как ты решаешь судоку. Сынмин хихикает, потому что как еще он должен реагировать? Его сердце разрывается в груди. Он на вершине этого чертова мира. — Хотел бы я знать тебя тогда. — Ну, тогда я бы никогда не сдал экзамен. Я был бы слишком рассеян. Возможно, ты был причиной, по которой я сдал экзамен, но, честно говоря, я боролся только потому, что не мог перестать пялиться на тебя. Сынмин недоверчиво моргает. Как он вообще привлек внимание Хенджина, просто… сидя перед ним, он никогда не поймет. — Хочешь зайти внутрь? Присесть где-нибудь? — предлагает Хенджин, беря его за руку. — Я сомневаюсь, что там еще осталось свободное место, — это единственная причина, по которой он вообще вышел на улицу. Боже, ему действительно нужно поблагодарить Феликса за то, что он все-таки занял его место. Отчасти иронично. — Я знаю. Вероятно, нам придется забиться в угол дивана, — Хенджин делает театральную паузу, чтобы вздохнуть. — Возможно, мне придется сесть к тебе на колени, — скандально. — О, ну, тогда мы определенно зайдем внутрь.

***

После того, как они нашли пустое кресло, которое перетащили в угол кухни из гостиной (Хенджин все еще сидел у него на коленях, несмотря на то, что там было достаточно места для двоих), они просто сидели там, рассказывая истории, просто разговаривая, и разговаривая часами. Кажется, прошли минуты. С Хенджином он чувствует себя так необъяснимо комфортно. Как будто они знают друг друга всю свою жизнь. Сынмин надеется, что это хорошо. Должно быть, это хорошо. Сынмин давно отказался от своей выпивки, которую так и не допил, и он тоже больше не под кайфом. Его бутылку водки, вероятно, украли, но он не возражает. Ничто не может испортить ему настроение, особенно когда на его коленях сидит Хенджин, водящий руками вверх и вниз по его груди, плечам, рукам и спине, в восхитительных подробностях объясняющий, что за искусство он создает. В основном это акварельные картины, абстрактные произведения и натюрморт цветов и пар. Хенджин любит любовь. Сынмин любит Хенджина. Он едва может удержаться, чтобы не сказать это. В какой-то момент, когда часы, возможно, переваливают за три часа ночи, у Сынмина так сильно чешутся руки, что он не может перестать говорить. — Ты веришь в любовь с первого взгляда? — звучит затаив дыхание. Хенджин не сбивается с ритма, прежде чем ответить. — Да. Верю. — Ты когда-нибудь чувствовал это раньше? — Сейчас. — Я никогда не думал, что это реально. Но теперь… — Сынмин шепотом выдыхает, играя пальцами с пуговицами на рубашке Хвана. — Хенджин, это безумие — думать, что я могу быть влюблен в тебя? — признать это не так страшно, как должно было быть. Что действительно пугает его, так это возможная реакция Хенджина. — Нет, — Хван качает головой, мягко улыбается, обнимает Сынмина за щеки и целует в лоб. Мило. Нежно. — Это не более безумно, чем думать, что я тоже влюблен в тебя. Сынмин, не теряя ни секунды, вытягивает шею и притягивает Хенджина к себе для поцелуя. На этот раз глубокого. Он остается тем, кто контролирует ситуацию, примерно пять секунд, прежде чем пальцы Хвана запускаются в его волосы и оттягивают голову назад, заставляя его вздохнуть и позволяя языку Хенджина скользнуть по линии его губ. Он уверен, что видел, как Минхо подглядывал за ними некоторое время назад, но Сынмину было бы все равно, даже если бы он попытался. Если ему суждено слышать об этом всю оставшуюся жизнь, так тому и быть. Руки Хенджина нетерпеливо исследуют кожу, прикрытую слоями одежды, зарываясь в нее. Похоже, он хочет подойти так близко, что больше нет способа приблизиться, кроме как слиться воедино. Сынмин ничуть не возражает. Он притягивает его невероятно ближе, обхватив его бедра руками. Прижимает большие пальцы к области прямо рядом с тазовыми костями Хвана. Поцелуи становятся беспорядочными, Сынмин едва может дышать. Он никогда не думал, что станет одним из тех, кто целуется на вечеринках вроде этой, так публично, у всех на виду. Тем не менее, он не утруждает себя переживаниями и вместо этого кладет руку на обнаженную грудь Хенджина, все еще видимую из-за расстегнутых пуговиц. Он трет горячую кожу большим пальцем и чувствует, как учащается его сердцебиение. Вокруг него словно пылает огонь, жар поглощает его. Он тонет в ощущениях, отпускает себя и опускается на дно. — Минни, — шепчет Хенджин ему в губы, отстраняясь ровно настолько, чтобы заговорить. Сынмин пользуется возможностью, чтобы коснуться губами его шеи. Он целует точку возле пульса Хенджина и поднимается выше, прокладывая путь к линии его подбородка. — Минни, — повторяет Хван, с каждой минутой все больше затаивая дыхание. — Да? — Хочешь пойти посмотреть, свободен ли туалет? Сынмин, блять, сходит с ума. — Да, — его живот наполняется чем-то теплым и липким. Хенджин чмокает его в губы и встает с его колен, переплетает их руки и помогает Сынмину подняться. Ким почти колеблется, у него кружится голова от губ Хенджина, его рук. Их шаги быстрые, больше напоминающие прыжки вприпрыжку, когда они приближаются к ванной, оба хихикают, как старшеклассники. Это экстаз. — Черт возьми, кто-то на нашей стороне, — смеется Сынмин, когда видит, что дверь слегка приоткрыта, а свет выключен. — Может быть, это судьба. — Ты веришь в это? — удивляется Ким, затаскивая Хенджина внутрь и быстро запирая дверь. Его руки немедленно находят талию Хвана, и он начинает прижимать его спиной к стене. Медленно. Неуверенно. — Попробуй угадать, — хмыкает Хенджин, прислоняясь к стене, поднимая руки и обвивая шею Сынмина легко, как вторую натуру. — Я бы сказал, что ты любишь. Еще один смешок. Утвердительно. — А ты? — Я начинаю, — выдыхает Сынмин, приближаясь все ближе и ближе к его губам с каждой проходящей секундой. Это озадачивает, то, как Хенджин заставляет его произносить все эти слова, чувствовать все эти эмоции. Ему это нравится. Это волнующе. Электризует. — И это кажется… Сумасшедше. Абсолютно безумно. Ты сводишь меня с ума, а я знаю тебя всего четыре часа. — Ты сводил меня с ума целый год, — предлагает Хенджин, его слабая улыбка так невероятно нежна. Одна рука перемещается к линии подбородка Сынмина, и он наклоняется ближе. — Я представлял, на что это было бы похоже. Разговор с тобой, касание тебя, поцелуи с тобой, — другая рука опускается к его груди. — Чувство биения твоего сердца, — голос Хенджина становится громче с каждым произносимым им словом. Сынмин так чертовски увлечен им, так без ума от его слов, его прикосновений, его присутствия. Бассейн в его животе разогревается, распространяясь по его органам и каждой клеточке его тела. — Пожалуйста, Хенджин, дорогой, просто перестань болтать и поцелуй меня. Хенджин тратит всего секунду на то, чтобы позволить своей улыбке стать шире, прежде чем прикоснуться губами к губам Сынмина. Чем больше проходит секунд, тем неряшливее получается. Слюна стекает по подбородкам, зубы задевают губы, языки кружат повсюду, исследуя без ограничений. Сынмина никогда так не целовали. Никогда так, чтобы ему хотелось запереть это в себе и упиваться этим до конца вечности. Судя по тому, как Хенджин продолжает прижимать его к себе, выгибает спину, целует Сынмина с таким же чувством голода, Ким с радостью верит, что это взаимно. Похоже, что они несчастные влюбленные, у которых есть только одна ночь для себя, и Сынмин наслаждается ощущением, что это не так. Он хочет забрать Хенджина домой и спать рядом с ним. Хочет целовать эти губы каждый день до конца своей жизни. Хочет познакомить его со своими родителями. Но сейчас все, что он может сделать, это прижать его к себе и впиться в его рот, сосредоточившись на ощущении, как Хенджин твердеет внизу его живота. — Ты протрезвел? — шепчет Сынмин, отодвинувшись на расстояние вдоха, двигая рукой вниз по боку, чтобы задержаться на промежности. — Полностью. Ты? — Давным-давно. — Хенджин, ты хочешь… — Да. Да, детка, я хочу, так плохо. Сынмин издает нежный смешок. — Детка? — Ты не против, если я буду называть тебя так? — он не стесняется спросить об этом, не колеблется. В Хенджине нет ни капли стыда, он не был таким всю ночь. Сынмин наслаждается признанием. Он всем сердцем обожает уверенность Хвана, то, как он кажется таким уверенным в себе. Возможно, это выступление для всех, кого знает Сынмин, и его распирает от необходимости знать. Потребность знать все о Хенджине. — Нет, — Сынмин строго качает головой, — мне это абсолютно нравится. — Хм, детка, — медленно повторяет Хенджин, как будто пробуя слово на вкус. Похоже, ему нравится вкус, по крайней мере, если судить по его растущей улыбке. — А ты этого хочешь? — Да, — он не уверен, что именно он говорит Да, но это не важно. Он хочет все. Все и вся. Это видно по тому, как он одной рукой притягивает бедра Хенджина к себе, а другой прижимается к его эрекции, прикрытой одеждой. Одного прикосновения достаточно, чтобы Хенджин ахнул и выгнул бедра навстречу ладони Сынмина. Ким только усмехается, и всего через пять секунд пробного и нежного сжатия, он ухмыляется и переворачивает их, просовывает колено между ног Хенджина и похлопывает его по бедру, кивая в его сторону. — Ты… — Хочешь потереться о мое бедро? Он видит, как Хенджин вздрагивает, видит, как горят его глаза, видит, как он пылко кивает головой в знак согласия, и это все, что ему нужно, чтобы притянуть бедра Хенджина ближе. — Боже, детка… — Хенджин задыхается, пока трется о его колено, в таком отчаянии, что Сынмин не уверен, в бассейне ли это пылающего возбуждения или всепоглощающей любви, в которой он плавает. — Давай, не сдерживайся, хорошо? Хенджин скулит и утыкается головой в плечо Сынмина, обхватив его руками за шею для поддержки. Он продолжает двигаться, скользя вверх и вниз, сильнее, нетерпеливее. Сынмин не может устоять перед желанием запечатлеть множество поцелуев на волосах Хенджина, над каждой заколкой, идеально расположенной на макушке, а затем на лбу, как только Хенджин обретет способность поднять глаза и встретиться с ним взглядом. — Ты выглядишь ужасно, — смеется Сынмин с такой большой нежностью. — Мой беспорядок. Мой прекрасный, прекрасный беспорядок, — он обнимает Хенджина за щеку и проводит большим пальцем по коже, липкой от того, как он вспотел. — Я твой. — Ведь так, детка? — Да, Минни, я твой, — бормочет он, хотя это больше похоже на сдавленное рыдание. Волосы Хенджина продолжают падать ему на глаза, прилипая ко лбу. Сынмин убирает пряди, нежно касаясь, и все это кажется таким чертовски серьезным, несмотря на то, что Хенджин буквально трахался о его бедро в отвратительном туалете на вечеринке. Туалете, в котором, наверное, уже за ночь скопились галлоны гребаной блевотины. Это может быть непристойно, но все равно мило. Сынмин с трудом может поверить, что он оказался одним из тех, кто не дает другим поссать, потому что он слишком занят перепихоном. Иронично. Или, ну, Сынмин точно не назвал бы это перепихоном, даже если так это выглядит со стороны. Но факт в том, что Хенджин — это не просто перепихон. Не мимолетное знакомство, не просто развлечение на ночь. Глаза Сынмина не отрываются от него ни на секунду. Зачарованно. — Ты так красиво выглядишь в этом виде, Хенджин-и… Я не могу перестать думать о том, как бы ты выглядел на моем члене. Хенджин издает сдавленный звук, прежде чем резко вдохнуть и прижаться губами к шее Сынмина. Его движения становятся более неровными, когда он переключает свое внимание на лизание и поцелуи его кожи. Сынмин откидывает голову к стене, впиваясь пальцами в бедра Хенджина. Сынмин думает, что он мог бы умереть прямо сейчас и даже не возражал бы. — Могу я пометить тебя? — Хенджин хрипит после того, как отрывает рот от шеи Сынмина, глаза смотрят на него снизу вверх из-за того, как он наклонился, держа колени согнутыми. — Продолжай, красавчик. Покажи всем, что я принадлежу тебе. — Принадлежи мне, — шепчет Хенджин с явным благоговением, откидываясь назад. — Ты даже не… ах… знаешь, какие сильные чувства ты заставляешь меня чувствовать. Ты такой — идеальный, детка. Сынмин не может понять, как Хенджин видит его таким, так реагирует на него. — Ты единственный, кто идеален, — вздыхает он, закрывая глаза, несмотря на все его усилия держать их открытыми, пока Хенджин посасывает один синяк за другим. Сынмин не уверен, как долго они были в таком состоянии, но он сомневается, что сможет долго выносить ноющий стояк, с которым он имеет дело. Каждые несколько толчков бедер Хенджина его собственный пах соприкасается со стояком Сынмина, и он скоро сойдет с ума. — Джинни… Джинни, детка… Прежде чем он успевает произнести еще хоть слово, в дверь стучат. Это не легкий стук, скорее напоминающий стук, как будто кто-то пытается сломать дверь пополам. — Вечеринка окончена, убирайтесь к черту и идите домой трахаться! Сынмин как будто слышит несуществующий звуковой эффект бьющегося стекла, разрывающий их панцирь. Он сжимает губы в линию и на мгновение закрывает глаза, руки опускаются по бокам, в то время как Хенджин замирает. Этого не может быть. Глаза Хенджина широко раскрыты, а рот приоткрыт, образуя букву «о». В таком виде он выглядит чертовски очаровательно; весь в шоке, грудь пылает, как и его щеки, на лбу бисеринки пота, отчего волосы прилипли к нему. Стук в дверь не прекращается. — Я знаю, что вы, блять, меня слышите! Убирайтесь! — Да, идем! — Сынмин отвечает в ответ. — И не кончаем… — бормочет Хенджин, в последний раз прижимаясь к груди Сынмина. — Это отстой, — скулит он, но вскоре после этого с его губ срывается смешок. Ким не может удержаться от смеха, застенчиво улыбается и снова обхватывает руками торс Хенджина. Конечно, когда его прерывают в такой ответственный момент, это полный отстой, но он не может чувствовать раздражения, по правде говоря, потому что ничто не может испортить ему настроение, когда у него в объятиях есть кто-то вроде Хенджина, кто-то такой божественный и неопровержимо прекрасный, кто смотрит в его глаза стеклянным взглядом. — Дерьмовое время. С тобой все будет в порядке? — Сынмин кивком головы указывает на свой вездесущий стояк. — Пока ты у меня есть, со мной все будет более чем в порядке, — уверяет Хенджин, и Сынмин знает, что он искренен. Его сердце переполняется. — Вроде как так и было задумано. Сынмин застенчиво смеется. — Да, действительно, должны знать, что туалет на вечеринке не совсем… оптимален. — Пойдем, — хихикая так, что Сынмин падает в обморок, Хенджин берет его за руку и выводит из ванной. Ким даже не утруждает себя заботой о своем стояке; большинство людей, вероятно, уже разошлись по домам или иным образом находятся в таком состоянии, что им наплевать, у кого стояк, а у кого нет. — Черт возьми, Хенджин-и! — это парень, который пытался выломать дверь, предполагает Сынмин, и он почти уверен, что это Джисон. Он разводит руками, когда они выходят, держась за руки. — Если бы я знал, что это ты трахаешься с тем ботаником, о котором так много болтаешь, я бы оставил тебя в покое, клянусь. Сынмин приподнимает бровь. — Ботаник? Я, блять, прямо здесь. — Поверь мне, я бы тоже никогда не поверил, чтобы он влюбился в кого-то вроде тебя. — Заткнись нахуй, Сон, — парирует Хенджин, цепляясь за руку Сынмина. — Большое спасибо, что заблокировал мне член. Сынмин смеется. — Я имею в виду, я все еще могу отвезти тебя к себе. Если ты этого хочешь, — предлагает он, глядя на Хенджина с ухмылкой на лице. — И это моя реплика, — вмешивается Джисон, прежде чем развернуться на каблуках и куда-то исчезнуть. — Видишь, мне бы это очень понравилось, — напевает Хенджин, начиная вести их к входной двери с игривой улыбкой на лице. — Но? — Но тебе понадобится свидание, прежде чем ты сможешь отвезти меня домой. — А, понятно, — кивает Сынмин, улыбаясь от уха до уха, потому что он просто не может не. — Значит, быстрый секс в туалете разрешается, а уход со мной — нет? — дразнит он, получая легкий удар в грудь. — Заткнись, — хнычет Хенджин, смеясь. Сынмин целует его в щеку вместо извинений, и он знает, что этого более чем достаточно, когда Хенджин напевает, такой довольный и легкомысленный. — Мне просто понадобится твой номер, чтобы договориться об этом свидании. Хенджин останавливается как вкопанный посреди кухни и оглядывается. Это занимает мгновение, но в конце концов он замечает ручку на стойке, издает ага, и, приободрившись, бежит за ней. Он молча закатывает рукав Сынмина и записывает последовательность цифр — свой номер — с сияющей улыбкой на лице, с горящими глазами. — Вот! — Ты очарователен, — хихикает Сынмин. Он собирается добавить Хенджина в свои контакты, как только их пути разойдутся. Он не будет терять ни секунды, прежде чем написать ему. Когда они выходят из дома, Сынмин видит, что Минхо уже ждет его. Он полагает, что будет справедливо, если Минхо время от времени получит свою долю ожидания, а не поменяется ролями, как это обычно бывает. — В какой стороне ты живешь? — Хенджин, к сожалению, указывает противоположно тому, по которому пойдет Сынмин. Ким горько улыбается. — Думаю, на этом наши пути расходятся, — он переплетает их пальцы, просто любуясь им, желая насладиться моментом. — Мы увидимся снова, верно? — если Сынмин не ошибается, в голосе Хенджина слышится намек на страх. Сегодня вечером он слышит это впервые. Как будто Хван боится, что все это было всего лишь сном, что Сынмин просто играл с ним, что пузырь лопнет в тот момент, когда они оторвутся друг от друга. Сынмин соприкасает их лбами. Подпирает щеку рукой. Успокаивает его, потому что Хенджину нечего бояться, по крайней мере, до тех пор, пока сердце Кима все еще бьется. — Как можно скорее. Это обещание. — Хорошо. Сынмин, сегодня вечером… сегодня вечером было… — Хенджин замолкает, подыскивая слово. — Сумасшедше. — Невероятно. Они разражаются хихиканьем. Минхо стреляет в них гребаными кинжалами с расстояния нескольких футов, но хорошо, что Сынмину было бы наплевать, даже если бы он попытался. — Это было невероятно. Ты невероятен. Хенджин продолжает хихикать. Сынмину не терпится узнать, как он может рассмешить его, потому что смех Хвана — самая прекрасная музыка, которую Сынмин когда-либо слышал. — Подожди, — Хенджин отстраняется и отстегивает одну из заколок с Синнаморолл в волосах. Перемещает ее, чтобы убрать часть челки Сынмина со лба. — Для чего это? — Теперь у тебя есть еще одна причина увидеть меня снова! Тебе нужно вернуть ее, понимаешь? Мои остальные Синнаморолл просто не будут цельными без всех восьми из них. — Потому что то, что я чувствую к тебе, просто недостаточная причина, да? Хенджин краснеет. Это захватывающее зрелище. — Ким Сынмин, ты сведешь меня в могилу. — Если только ты не заставишь мое сердце остановиться первым. Хенджин явно изо всех сил пытается контратаковать, в конечном итоге просто заикаясь, прежде чем с его губ сорвется хоть одно слово. Этот розовый ротик Сынмин хочет целовать снова и снова, пока изгибы его губ не запечатлеются в его памяти так глубоко, что он не сможет забыть, даже если попытается. Сынмин, не теряя ни секунды, притягивает Хенджина ближе и захватывает его губы в еще одном обжигающем поцелуе. Ночь спокойна, как и Сынмин. Как и его сердце. — Приснись мне сегодня вечером, Минни, хорошо? — Думаю, ты будешь сниться мне каждую ночь до конца моей жизни. Хенджин украдкой целует Сынмина в последний раз, положив руку прямо на сердце, прежде чем пожелать ему спокойной ночи, с неотразимо великолепной улыбкой на лице. Ким никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым. Возвращаясь домой с Минхо, он рассказывает ему все, не заботясь о том, как Ли будет упрекать его всю оставшуюся жизнь. Сынмин больше не думает, что ненавидит вечеринки. Он не может, не тогда, когда именно Хенджин теперь ассоциируется у него с этим. Не тогда, когда кто-то привел его к тому, что, по его мнению, могло быть любовью всей его жизни.