Аттракцион с привидениями

Лес не затихает ни на минуту. Промозглый, не по-осеннему колючий ветер завывает в голых кронах деревьев и гоняет по земле прелую листву. С треском ломаются сухие ветки, и каждый раз звук этот окрашивает новая интонация, словно лесные духи переговариваются между собой на своем особом языке. Солнце давно зашло за горизонт: теперь закат случался так рано, что даже уроки не всегда успевали закончиться до того, как небо окрашивалось в оранжевый; и птицы стихли, дожидаясь утреннего часа. Все, кроме старых ворчливых ворон, чей грай, словно сирена, разлетается по округе, предупреждая о вторжении незваных гостей. Местные любили называть ворон стражами леса, относились к ним с уважением и извинялись, если тревожили их покой, но Кагеяма считает, что покой их такой же показушный, как покой старой бабки в соседней квартире: только и ждут, когда его нарушат. Вечерний лес, настолько темный и мрачный, что его сумрак кажется почти жидким, хоть акваланг с собой бери, его не пугает, и с демонстративным равнодушием он бредет вперед, пока под боком скачет, как баскетбольный мяч по полу, Хината. Энерджайзер, неперегорающая лампочка — он кажется слишком ярким среди спящей природы, как будто солнце закатилось вовсе не за горизонт, а ему за шиворот, и теперь подсвечивает теплым светом его рыжие кудри. Глаза слепит, ей-богу. — Кагеяма, тебе страшно? Страшно, м? — повторяет он каждые пять минут, и, возможно, вороны ропщут на них именно из-за его неугомонности. — Ну хоть немного, а, Кагеяма? Мне вот не страшно! И он продолжает радостно скакать вперед, завязывая потуже зеленый шарф, потому что ему и правда не страшно, а вот холодно — совсем чуть-чуть. Городу пока удается удерживать последние толики тепла среди бетонных стен, но лес не беспокоится о людском комфорте, здесь властвует природа, и природа решила, что в этом году холода придут аж за месяц до календарной зимы. — Слушай, а ты уверен, что мы вообще в ту сторону идем? — вместо ответа на дурацкие провокации бурчит Кагеяма. Они вышли еще полчаса назад и, по его расчетам, должны были уже добраться до точки назначения. Лицо Хинаты впервые вместо беспечной радости являет такое же беспечное удивление: рот приоткрывается, брови взмывают вверх, и он совершенно простодушно отвечает: — Я думал, ты у нас следишь за дорогой. Где-то за их спинами опять трещит ветка, и Кагеяма уверен, что на языке духов это означает что-то матерное, потому что… — Хината, придурок! Если мы заблудимся… — О, дом! Даже не дослушав тираду до конца, Хината вдруг тычет пальцем градусов на тридцать западнее направления, которого они придерживались, и Кагеяма вынужден прерваться, чтобы проследить за его рукой. Там, среди безжизненных серых деревьев, стоит такой же безжизненный особняк — их пункт назначения. Никто даже не знал толком, когда именно это место стало заброшенным: возможно, оно было таким со времен зарождения вселенной, а лес возник здесь многим позже, скрывая кирпичную кладку с отлупливающейся побелкой, как черная дыра скрывает внутри себя сингулярность. Впрочем, сингулярность и черные дыры были опасны — Хината однажды заставил Кагеяму посмотреть с ним «Интерстеллар», поэтому что-то о них он все-таки помнил, — а особняк — нет. Всего лишь двухэтажная домина, которую бросили хозяева, а теперь там ошивалась шпана и ночевали бомжи. …И торчали школьники, которые взяли друг друга на слабо и ждали, когда же другой испугается того, чего, в их понимании, испугаться было невозможно. Когда они подходят к крыльцу дома — перила у него пообломались, а ступени давно прогнили, — рядом никого не обнаруживается. А так быть не должно. — Который час, Кагеяма? — топчась на месте то ли от избытка энергии, то ли от стылого воздуха, спрашивает Хината, не переставая вертеть головой. — Может, ты так медленно шел, что мы опоздали? — Слышь! — Кагеяма пинает его под зад так, что тот чуть не проваливается в дырку на нижней ступеньке. — Это ты полчаса не мог осенние ботинки в шкафу отрыть, придурок. Из-за тебя и опоздали. Он сует руки в карманы черной куртки и пинает входную дверь — петли у нее были такие хлипкие, что в целом плевать, в какую сторону ее открывать, — но не успевает сделать и шага внутрь, как прямо перед его лицом падает рыжая тыква с зубастой улыбкой. Кагеяма замирает, Хината подскакивает. — Тыквенный монстр! Он вскидывает руки, собираясь защищаться, когда изнутри дома раздается громкий — всякая ворона испугается, — заливистый смех. Пригнувшись под тыквой, к ним выходит Нишиноя. — Я же говорил, что они купятся, Асахи-сан! Он гордо выпячивает грудь, упирая руки в бока, и снизу вверх оглядывает новоприбывших. Тыква продолжает покачиваться за его спиной, и Хината таращится на нее, как нахохлившийся воробей, хоть и старается это скрыть. — А я знал! — без всякого актерского таланта заявляет он, но дрожь вновь прошибает его с ног до головы, когда у тыквенной рожи появляются ноги и руки. Что-то гигантское выступает из темноты; секунда — и Хинату бы точно повело за спину Кагеямы. Но затем «нечто» выходит на скудный лунный свет и являет собой Асахи-сана. — Привет, ребята, — он слегка качает головой, — весьма нервно, — отчего прядь его волос, в кои-то веки распущенных, падает ему на лицо. Хината и Кагеяма оба кивают с серьезными лицами. — Извините, Хината — придурок, поэтому мы опоздали, — бесхитростно заявляет Кагеями, и Хината тут же стыдится своего желания спрятаться за его спину. Пусть уж лучше его сожрет тыквенный монстр, тот хотя бы не ведет себя, как дурак. Насупившись, он вздергивает подбородок, и лучше бы Кагеяме оглянуться на него, чтобы не пропустить атаку снизу, но тут Нишиноя фыркает и качает головой, прерывая их распри. — Это мы пришли раньше, — он довольно скалится, и его улыбка может напоминать Хинатину, но в ней куда больше дерзости и куда меньше беспечности. — Я, Асахи-сан и… — Он на мгновение просовывает голову обратно в темень коридора и вдруг кричит: — Эй, Цукишима! Хоть бы вышел поздороваться! Хината и Кагеяма переглядываются, не сговариваясь, прежде чем в унисон выпалить: — Цукишима?! Его имя в изначальном уговоре отсутствовало. В заброшенном доме с призраками в канун Хэллоуина их должно было собраться четверо: Нишиноя — инициатор — в один день заявил, что Асахи пора укреплять его нервы, поэтому ночь с 30 на 31 октября они проведут в лесной глуши в старом особняке, о котором так часто дети рассказывали друг другу страшилки. Хината с Кагеямой, в общем-то, тоже были считай что безбилетники. Хината узнал про замысел Нои случайно, и, видимо, так заерзал на своем месте, что Ноя все понял и без слов. Он попросился позвать с собой Кагеяму, и достаточно было один раз взять его на слабо, чтобы тот согласился пойти вместе с ним. Но все они хотя бы договорились заранее. Так что здесь забыл сноб Цукишима? — Вы что, силой его сюда притащили? — удивляется Хината, вертя головой между Асахи и Нишиноей так быстро, что ее того гляди и оторвет. — Связали? — простодушно предполагает Кагеяма, но смотрит не на старших, а на Хинату. В самом деле, как можно так быстро двигать головой… — Не-а, — Нишиноя отвечает так, будто не Цукишиму на заброшку привел, а жар-птицу за хвост поймал — в общем, гордо. — Сам пришел. — Вообще-то… — Асахи хочет что-то возразить, но Ноя даже не поднимает на него взгляда. Фонарь в его руках — не маленький карманный, а здоровый, как полицейская дубинка, — щелкает выключателем, и яркий белый луч озаряет старинную прихожую. У Кагеямы возникает противоречивое ощущение, что этот дом вообще не предназначен для такого количества света: его словно законсервировали в тенях. Вынь на солнце — рассыпется в труху. Асахи так и не заканчивает фразу, потому что Нишиноя тут же ускользает внутрь, а Кагеяма с Хинатой торопятся за ним следом, чтобы не терять единственный источник освещения: они-то про фонари и думать не думали. Ухмыляющаяся тыква так и остается висеть перед гуляющей от сквозняка дверью. Пыльную прихожую они минуют безо всякого интереса: Кагеяма уж точно, а у Хинаты не остается времени, чтобы успеть разглядеть что-то, кроме помятых алюминиевых банок энергетиков и шуршащих упаковок от чипсов. Всякая мебель если и была тут, то либо сгнила, либо ее растащили мелкие воришки. Даже обои ободрали и исписали стены цветными маркерами. Не слишком по-хэллоуински, зато очень по-вандальски. Из прихожей они попадают в просторный холл, и Нишиноя переключает режим фонарика, от чего прямой луч теперь рассеивается мягким светом, охватывая минимум треть комнаты. Треть комнаты и скривившегося Цукишиму: вовсе не гнушаясь кромешной темноты, в которой прежде находился, он сидит на одном из немногих уцелевших стульев в дальнем углу у лестницы и глазеет в свой мобильник. — Сморщился, как жаба в луже, когда в нее пальцем тыкаешь, — хихикает Хината на ухо Кагеяме, безостановочно подбивая того под бок, как будто азбукой Морзе разговаривает. — Я в жаб пальцами не тыкаю, — как всегда невозмутимо отвечает Кагеяма и сдвигает локоть ближе к ребрам, потому что, Хината, заманал. — От них бородавки появляются. Всякая радость тут же оставляет лицо Хинаты, и он смотрит на Кагеяму так, словно тот его детскую мечту разрушил. — Дурак! Он намеренно ускоряет шаг, нагоняя Нишиною, а затем все они толпятся вокруг Цукишимы. Ну в самом деле, жаба в своем аквариуме. Чем дольше Хината смотрит на Цукишиму, тем больше уверяется, что он сюда пришел вовсе не по доброй воле (он вообще не уверен, что у Цукишимы существует что-то со словом «добрый»). Но в чем же было дело? Веревок нет, кандалов нет, даже дула у виска не наблюдается. Нишиноя, конечно, порой удивляет своей целеустремленностью и упорством, но даже ему вряд ли хватило бы одних слов, чтобы уговорить Цукишиму. Потому что Цукишима слишком рациональный, слишком разумный и слишком прагматичный, чтобы тащиться в самую чащу леса ради дома с привидениями. А значит, его утащили. — Ну, все готовы? — бойко спрашивает Ноя, поскольку Цукишима так и не произносит ни слова, только смеряет их своим фирменным вокруг-меня-одни-идиоты взглядом. Хината вновь сияет ярче лампочки в фонаре. — Ну, держитесь, привидения! Нишиноя-сан идет! Хината даже руки вскидывает, поддерживая чужую браваду чем-то между «Юху» и «Ура», и Ноя, не растерявшись, хлестко хлопает по его раскрытым ладоням. Цукишима прыскает в кулак. — Разве мы не останемся тут? — не повышая голоса, удивляется Асахи, когда луч света перемещается с обшарпанных стен на скрипучие ступени, а Ноя бодро бежит вверх по лестнице. Правда, после вопроса Асахи останавливается и светит фонариком прямо ему в бледное лицо. — Нет, конечно, — отвечает он так, словно его спросили что-то до преступного очевидное. — Мы идем на чердак, там есть крутое окно! Тяжелые кожаные ботинки вновь стучат по рассохшемуся дереву, и Асахи вынужденно следует за Нишиноей. Ему не нравится эта идея. Как и Цукишима, Асахи предпочел бы провести эту ночь совершенно другим образом, но вовсе не потому, что, как Цукки, считает эту идею бредовой. Просто стены дома давят на него. Фонарь Нои никогда не может осветить всю комнату разом, и пока одна ее часть, оголенная под лучом света, стыдливо являет им свои обезображенные стены и поломанную мебель, вторая подкрадывается со спины тихо, и тьма лижет их пятки, как дикий зверь, решивший притвориться ручным. Тьма звучит скрипом старых половиц, треском потолочных перекладин и сквозняком в выбитых окнах. Тьма здесь, вместе с ними, их шестой компаньон, которого Асахи никогда не звал, но его никто и не спрашивал. Нишиноя в том числе. Чтобы добраться до чердака, им приходится пройти на второй этаж, миновать пару коридоров, — пару раз возвращаясь обратно к развилкам, потому что Ноя ведет их исключительно интуитивно, — а затем подняться по еще одной лестнице в западном крыле дома. После этого они оказываются в коридоре с потолками настолько низкими, что Асахи с Цукишимой приходиться согнуться, а Кагеяме пригнуть голову, чтобы не пробить ей хлипкие доски. В отличие от первого этажа, сюда не добирались ни шпана, ни бездомные — это видно невооруженным взглядом. Пол покрывает толстый слой пыли, обои, запачканные настолько, что уже не различить узора, по-прежнему покрывают стены, а их самих — космы паутины. Нишиноя постоянно отфыркивается, потому что идет первый и собирает всю грязь своими волосами, но едва ли это снижает его боевой дух — До полуночи осталось два часа! — извещает он, оглядываясь назад, хотя в слабых рефлексах света едва ли угадываются даже силуэты его спутников. Разве что в глазах горят отблески белых огней, и они мигают в темноте, восемь штук, как будто гигантский паук смотрит на Нишиною. — А потом появятся привидения? — доверчиво откликается Хината, и Кагеяма искренне не может сообразить, поддался ли тот атмосфере вечера или в самом деле верит, что в полночь к ним прилетит белая простыня с провалами вместо лица. — Да-да! — вторя чужому оптимизму, хохочет Нишиноя, и Кагеяма задается тем же самым вопросом еще раз. Позади раздается тихое: — Клоуны. В этот момент луч света выхватывает впереди покосившуюся дверь с отломанной ручкой, и Ное приходится налечь на нее плечом, чтобы открыть. Ржавые петли натужно скрипят, а ему на волосы падает лоскут паутины, прежде чем все пятеро наконец оказываются на чердаке. — О-о-о! Кагеяма, смотри, как круто! Хината чуть ли не прыгает от восторга, дергая его за рукав, и Кагеяма может не только чувствовать это, но и худо-бедно видеть, потому что прямо напротив входа, словно гигантский глаз, на них смотрит круглое окно. Лунный свет пробивается сквозь его пыльные стекла косыми лучами, и даже без фонаря Нишинои здесь достаточно светло. Хинатину рыжую макушку уж точно отлично видно. — А я говорил! — с гордостью грохочет Ноя и вальяжно проходит в центр просторной комнаты, раскидывая направо и налево свои сумки. Так, словно это он был хозяином заброшенного особняка, он принимается обустраивать чердак под собственные нужды: тащит к окну парочку уцелевших стульев, рядом кидает старый матрас, а рюкзаки сгружает в кучу неподалеку. Свой фонарь перед этим он доверительно вручает Асахи, и тот, наблюдая за перестановкой, отрешенно думает, что Нишиноя точно был не создан для жанра ужасов. Здесь на чердаке, где тени отступают перед лунным светом, съеживаются по углам и задыхаются в пыли, Асахи чувствует себя почти расслаблено. Тьма остается на первом этаже, нерешительно топчется в коридоре за дверью, но сюда проникнуть не может. Асахи подсвечивает Ное дорогу, чтобы тот не навернулся, пока тащит к окну очередной стул, и что-то в душе подсказывает ему, что если маленькие монстры все-таки сумели спрятаться под слоями паутины и ворохами белых тряпок, они бы все равно не справятся с Нишиноей. Слишком шумный, слишком уверенный, слишком спокойный посреди старого, всеми покинутого дома. Он превращает свою собственную вылазку к призракам в пикник. Когда Ноя заканчивает с перестановками, Асахи кидает на перепачканный мастрас свою куртку (специально надел старую, чтобы не замарать дорогое пальто) и устраивается на нем вместе с Ноей, складывая ноги в позе лотоса. Весь в пыли и паутине, Нишиноя выглядит, как вывалившийся из гнезда вороненок, который, вместо того, чтобы сидеть смирно и ждать помощи, отправился исследовать окружающий мир. Асахи протягивает руку и, как надеется, незаметно вытаскивает из его взъерошенных волос клок паутины, но Ноя все равно оборачивается к нему, впиваясь в делано-невозмутимое лицо цепким взглядом. Из-за его хитрого прищура Асахи в шаге от того, чтобы вернуть паутину на место. Хината с Кагеямой в это время занимают стулья по обе стороны от окна, и первое время Кагеяма все смотрит в него сквозь пыльные стекла, а по ту сторону разлапистые ели тянут к нему свои ветви. Они льнут вперед, словно стремятся обнять весь дом, и хвойные игры жалобно скребут по окну, пытаясь просочиться внутрь. Деревья хотят знать, хотят наблюдать, хотят слышать. Они воруют лунный свет, но чердак по-прежнему освещается фонарем Нишинои, и они, должно быть, завидуют, уставшие от вечного мрака и пьяных бомжей, которые обычно ошиваются на первом этаже. Цукишима не понимает, что так манит эти вековые ели. Он не принимает участия во всеобщем празднике, свой стул демонстративно оттаскивает подальше и, возможно, является еще одной причиной, почему монстры не захотели показываться в этой комнате. Они попросту испугались его мрачной гримасы. — Цукки, не будь таким отшельником! Иди к нам! — клонясь на стуле, тянет Хината, словно дразнит, но Цукишима даже не поднимает на него взгляд. Он играет в игру на телефоне — одну из немногих, что работает без интернета, — и с тоской посматривает на шкалу заряда. Нишиное лучше бы сдержать свое обещание и отпустить его сразу после полуночи, потому что дольше не протянет ни он, ни его техника. — Ничего, потом придет, — отмахивается Ноя, а затем со звоном хлопает Асахи по коленке. — Доставай тыквы, Асахи-сан! — Еда?! Вы принесли еду? — точно так же, как клонился к Цукишиме, Хината нагибается вперед и чуть не ныряет перед собой носом. — А молоко есть? — отворачиваясь от елей, спрашивает Кагеяма. Оба с жадностью смотрят, как Асахи достает из рюкзака две тыквы, — каждая размером чуть больше его головы, — и два перочинных ножа. Цукишима косится лишь на секунду в их сторону и тут же закатывает глаза. — Самую большую мы уже вырезали, — не обращая внимания на голодый взгляд Хинаты, — у него, что, слюни по подбородку текут? — продолжает Нишиноя. — На этих тоже надо вырезать рожицы. Он умещает одну из тыкв у себя на коленях и протягивает Асахи перочинный нож. Хината с Кагеямой переглядываются. — А то, что вырежем, можно будет съесть? — Хината подкатывает к себе одну из тыкв и оценивающе вертит ее в руках. — Болван, тебе лишь бы пожрать! — Кагеяма пинает ножку чужого стула и отбирает тыкву. — А сам молоко просил! Хината соскакивает с места и, чуть ли не лбами с Кагеямой сталкиваясь, нависает над тыквой. Пока Нишиноя доверяет весь дизайн Асахи и только следует его инструкциям, вырезая мякоть в нужных местах, эти двое дерутся и за нож, и за тыкву, и за право командовать. — Смотри, Кагеяма, на тебя похож! — разворачивая к нему рожицу с зубастым оскалом, хихикает Хината и тут же пригибиает голову, чтобы не словить подзатыльник. — Придурок, вы вообще с ней одинакового цвета. — Да у вас у обоих семечки вместо мозгов, так что можете не спорить, — тут же доносится из темного угла, в котором сверкают очки Цукишимы. Верный себе и своим убеждениям, он не принимает участия ни в вырезании тыкв, ни в готовке маршмэллоу над огнем Нишиноеной зажигалки, ни даже когда дело доходит до страшилок. Время к тому моменту уже близится к полуночи, и единственное, о чем думает Цукишима, это о том, когда наконец закончится этот комедийный слэшер. Он с самого начала не понимал, что страшного может быть в старой заброшке, но, наверное, не стоило говорить об этом прямо перед Нишиноей-саном, потому что с этого-то момента все и пошло под откос. Кто же знал, что после одной единственной колкости он украдет у Цукишимы наушники и откажется отдавать до тех пор, пока тот не просидит с ними в доме до самой полуночи. — Я докажу тебе, что это весело! — приговаривает Нишиноя, пока тащит Цукишиму в самые дебри леса, хотя Цукишима не любит лес. Он любит цивилизацию и сотовую связь. — Будет жаль потратить впустую ваше время, Нишиноя-сан, — поправляя очки на носу, всякий раз отвечает Цукки, потому что единственной вещью, которую пока что доказал ему Ноя, было то, что с ним с самого начала не стоило связываться. Цукишима даже Хэллоуин никогда не праздновал. Брат несколько раз пытался переубедить его, предлагал украсить дом или устроить марафон ужастиков, но Цукки не видел смысла ни в бумажных гирляндах в виде черепов, ни в предсказуемых, совершенно не страшных хороррах. Они были глупые. Цукишима глупым не был. — Ладно-ладно, — пока он складывает три в ряд, тянет Нишиноя, и Цукки вовсе не собирется обращать на него внимания, но в следующую секунду экран его телефона потухает. Да вы, блять, угараете… — Есть у меня еще одна страшилка… Не слушая его бесполезную болтовню, Цукишима зажимает кнопку выключения телефона, но оживает он совсем ненадолго: мигает логотипом Sony, показывает значок пустой батареи и вновь отрубается. Цукишима ему даже завидует. — Однажды черной-черной ночью, — заговорщически начинает Нишиноя, и Цукки чуть ли не закатывает глаза. Из всех завязок он выбирает самую до убогого избитую, которую не спасти даже его зловещими интонациями, потому что зловещими они не получаются. Ноя подсвечивает свое лицо фонариком, но и голос его, и гримаса слишком полнятся энергией, слишком сочатся жизнью. Ни намека на кладбищенский холод и дыхание потустороннего. Цукишима обводит скептичным взглядом всю их дебильную компанию, и удрученный вздох сам срывается с его губ, когда Ноя продолжает: — В черном-черном доме в черной-черной комнате был… — Черный-черный кот! — звонкий голос острыми ножницами разрезает нить повествования, и все — даже Цукишима — оглядываются на Хинату. Луч света вырвает его из полумрака, как фары полицейской тачки выхватывают грабителя с мешком денег в руках. Ловит с поличным. — Да нет же, — возникает Нишиноя, сбиваясь с ритма. — Там был черный-черный ящик, — он вновь направляет фонарь на свое лицо, но теперь его рассказ скорее напоминает дебаты. — Ноя-сан, ты не понял, — вновь без зазрения совести перебивает Хината, но в этот раз тычет пальцем куда-то в потолок. — Вон черный-черный кот! Ноя свет вверх, и все таращатся на потолочную балку, на которой, свесив хвост, сидит черный-черный кот. Его глаза бликуют от яркого света, словно два прожектора, и он глядит вниз, прямо на Нишиню, словно соревнуется с ним. Я буду таращиться на тебя так, что это тебе станет стыдно, а не мне. — Как думаете, он тут живет? — по-птичьи склоняя голову на бок, спрашивает Хината. — Ага, сейчас арендную плату с вас спросит, — фыркает Цукишима, ничуть не впечатленный. Кот и кот. Воробьям на улице тоже теперь удивляться, что ли? Но, возможно, хвостатый одобряет его шутку, потому что глаза-фары глядят прямо на него. Цукишима вскидывает брови. — Может, покормить его чем? — тихо предлагает Асахи, но быстро осекается. — Хотя у нас и нет ничего… Хинату это не смущает. — Кс-кс-кс! — он шуршит пакетом с остатками зефира и достает одну из них напоказ коту. Заметив, как сразу трое смотрят на него скептичными взглядами, он тушуется и неловко оправдывается: — Ну, а вдруг будет. И в самом деле. Не издав ни единого шороха, кот спрыгивает с потолочной балки и садится прямо подле Хинаты, обвивая хвостом длинные передние лапы. Желтые глаза, больше не бликующие в свете фонаря, смотрят на него так, словно этот зефир Хината был ему должен. Того и гляди, в самом деле съест, а потом еще и аренду за дом возьмет. Вместо одной штучки коту приходится скормить всю пачку, но едва ли кто собирается возражать против. Все четверо, — Цукишима не в счет, — наблюдают за зверем молча, потому что всем кажется странным, что в столь безжизненном месте они встретили что-то столь живое. Как будто кот тоже был гостем, странником, который оказался здесь случайно, но на каких-то негласных правах поставил себя выше всех остальных присутствующих. — Как думаете, он кусается? — после того, как истощил все их запасы маршмэллоу, спрашивает Хината скорее просто так, чем ожидая ответа. Но только он протягивает руку коту за ухо, как он мяучет. Нет, не так. Он мяучет. И звучит это ничуть не добрее вороньего грая, не гостеприимнее скрипа, когда они распахивали входную дверь. Звучит, как ругательство, бессовестное и нахальное, и коту даже не приходится уворачиваться от чужого прикосновения, потому что Хината сам одергивает руку, чувствуя, как дрожь прошибает его с ног до головы. Его обругал кот. Немыслимо. — Может, он хотел мяса? — отрешенно замечает Кагеяма. — Моего, что ли?! Пока Хината перепуганно крутит головой, кот разворачивается и под любопытным взглядом Нишинои направляется к Цукишиме — единственному, кто его игнорирует. — Какого?.. Цукишима не может закончить предложение, потому что хвостатый, — сколько он весит, господи, килограммов десять? — запрыгивает ему на колени и тут же усаживается буханкой, поджимая под себя длинные лапы и хвост. — Цукишима, он хочет тебя сожрать! — в панике вскрикивает Хината, и его голос срывается на высокие ноты. — Хината, коты не едят людей… — мягко возражает Асахи, но даже его голос полнится удивлением. До чего странный кот. Несмотря на всеобщее замешательство, Цукишима очень быстро возвращает лицу самообладание. Эмоции в принципе никогда не задерживаются на его лице надолго, даже излюбленная язвительная ухмылочка: растянет тонкие губы, уколет, как фехтовальщик своей шпагой, и вновь скроется в ножнах невозмутимости. Плюс одно очко Кею Цукишиме, он вновь выиграл всухую. — Кстати, Нишиноя-сан, — уж больно елейным голосом заговаривает он, раз уж все внимание все равно приковано к нему. Точнее к его коленям, которые рискует отдавить хвостатая гиря, — не подскажете, который час? Нишиноя, хоть и был прямым, как ось ординат в Декартовой системе, намек понимает с первого раза. Он шуршит по своим карманам, а потом его лицо освещает уже не фонарик, а тусклый экран мобильника. И в его же свете оно неприязненно кривится. — Цукишима, жук! Пять минут первого, — ворчит он, словно в поражении признается, а затем достает из рюкзака его белые наушники. Цукишима даже не брезгует тем, чтобы согнать кота с колен, — желтые глаза смотрят на него во всех традициях Шекспировской трагедии, — забирает у Нишинои украденное и без промедления отправляется обратно в тесный коридор с низким потолком. — Цукки, не будь таким душнилой! — кричит ему вслед Хината, и Кагеяма косит на него удивленный взгляд. С каких пор он знает слово «душнила»? — Хэллоуин же только начался! Хлопок двери становится ему единственным, но многозначительным ответом. Цукишима был душнилой, и что вы ему сделаете? Вместе с Цукишимой пропадает и черный-черный кот, но этого уже никто не замечает. Все рассаживаются по местам и продолжают травить полустрашные байки. С наступлением полуночи их праздник приобретает официальное начало, и хоть рассказчик из Нишинои был все такой же неудачный, но тридцать первое октября вносит свою неуловимую лепту в его избитые страшилки. Слушать его истории становится чуточку страшнее. Хината уже не хихикает про себя, думая о том, какие смешные тени бросает луч фонаря на лицо Нишинои. Потому что теперь это не просто тени, теперь это бездонные провалы в глазах, впалые, как у мертвеца скулы, и рот, полный острых зубов. Кагеяма, несмотря на вечно спокойное лицо, больше не сидит на стуле вразвалочку. Его плечи напряжены, а челюсти — поджаты, потому что лишнее движение — это лишний скрип стула, а шуметь ему хочется все меньше и меньше. Асахи больше не уверен, что Нишиноя не подходит для жанра ужасов. Возможно, Цукишима зря ушел. Возможно, его мрачное лицо действительно отпугивало монстров. А возможно, он зря распахнул дверь в коридор, потому что тьма, прежде нерешительно мявшаяся на пороге, наконец проскользнула в комнату, как студент, опоздавший на лекцию. Теперь Асахи не кажется, что лунный свет мягко освещает чердак, потому что от лунного света здесь только круг на пыльном полу, поделенный на четыре части оконной рамой. А за ним — бездна. Провал, раскол в пространстве, абсолютное ничего — nihil, в который нельзя всматриваться, иначе монстр откликнется на твой немой зов. Не смотри, не прислушивайся, не оборачивайся, и он милосердно пощекочет твой затылок острыми когтями. Нарушь это правило, и он вздохнет тебе смрадом прямо в лицо. А Асахи бунтарским духом никогда не отличался. Когда дверь позади скрипит, страх сотней игол проходится по его коже, подымая дыбом волосы. Он продолжает придерживаться правил, замирает, не смея оглянуться, зато Нишиноя поворачивается туда без всякого сомнения. Остановись, не надо, в ужастиках так не выживают — хочется сказать ему, но лицо Нои не кривится в гримасе ужаса, он только приоткрывает рот немного, и Асахи думает, что чему тут было удивляться? Это же Нишиноя, он по-прежнему сидит на пикнике. Он по-прежнему не умеет бояться. — Простите, но… — раздается голос за спиной Асахи, отчего ему кажется, что монстр, пришедший по их души, уж больно вежлив. А еще эта вежливость сочится сарказмом изнутри, прямо из ядра, и это до боли напоминает Цукишиму. — Нишиноя-сан, вы помните дорогу, которой сюда шли? Выйдя из образа рассказчика, Ноя бахвально скалится, и Асахи очень, очень, не хочется думать, что в отличие от прошлого такого раза, в этот окончательно избавиться от липкого и пугающего им не удается. Потому что дело теперь не в Ное, дело в том, что смотрит на них сверху. — Конечно, помню! А ты, что, заблудился, Цукишима? Цукишима молчит, но его лицо говорит само за себя. Я заблудился, но я слишком гордый, чтобы признаться в этом — вот, что оно говорит. Благо, что Нишиноя все понимает и без слов. — Не дрейфь, Цукишима, твой семпай покажет тебе дорогу! — он тычет себя пальцем в грудь и хохочет от удовольствия, для которого не нужна конкретная причина. Одним легким рывком Ноя поднимается с пола, и Асахи как-то само собой поднимается следом. О нет, разделяться с Нишиноей он точно не собирается. — А нас, нас подождите! — вскакивая со стула, причитает Хината и среди горы сумок принимается искать свою. У Кагеямы сделать то же самое почему-то получается в два раза быстрее и молча, и вот уже все пятеро привычным строем протискиваются в узкий коридор. Нишиноя вновь возглавляет их шествие, а следом за ним идет Цукишима. Он хранит молчание, но с несвойственным ему предвкушением ждет, когда Ноя доберется до двери, отделявшей их от лестницы. Когда до нее дошел сам Цукки, она не поддалась. Он толкнул ее раз, другой, проверил петли и исправность дверной ручки, но дверь стояла, как приваренная. Нехарактерно стойко для дерева, грозившего вот-вот рассыпаться в труху. Других выходов он тоже не нашел, хотя обошел ветвящийся коридор вдоль и поперек, и тогда вернулся за подмогой. Теперь они идут впятером, и, возможно, Нишиноя в самом деле знает какой-то фокус, который ему, Цукишиме, был неведом, потому что ту самую дверь он открывает одним невесомым толчком. — Ну ладно, мы проводим тебя до двери, — бодро сбегая вниз по ступенькам, бросает через плечо Ноя. — А то тут еще попетлять надо. «Попетлять» — значит пройти пару тройку поворотов, и чем дольше они идут, тем неуютнее становится Асахи. Теперь от Нишинои его отделяет не два десятка сантиметров, а двое человек — Цукишима и Хината — и сила уверенности, излучаемая Ноей, уменьшается обратнопропорционально квадрату расстояния между ними. А может, даже кубу. Наконец Ноя выводит их в коридор вдоль фасадной стены дома. По правую его руку тянется ряд одинаковых запертых дверей, по левую — незашторенные, но по-прежнему застекленные окна. Даже удивительно, что стекла сохранились в таком хорошем состоянии, еще и по всей длине коридора. Хоть бы поцарапались немного. — Ого, какой туман! Выбиваясь из шествия, Хината льнет к одному из окон, и оно запотевает от его быстрого дыхания. Кагеяма оборачивается следом, а затем вся их шеренга ненадолго останавливается. По ту сторону на них по-прежнему смотрит мрачный лес и ели окружают их нестройным хороводом, но Кагеяме больше не кажется, что они стремятся их обнять. Ему кажется, что они окружают их, переплетая ветви, как спецназ смыкает свои щиты. Окружая. Притесняя. А между хвойных игл в самом деле клубится туман. Белый, он окутывает деревья, как похоронный саван, а по земле стелится новым океаном, глубоким, как Марианская впадина. Хоть сто лет смотри, дна не увидишь. — Ноя-сан, — тактично напоминает Цукишима, и Нишиноя приходит в себя. — Да-да, идем! Он машет рукой, и Асахи против воли ускоряет шаг, чуть не врезаясь в Хинату. Они все идут мимо одинаковых дверей и одинаковых окон, и Асахи запрещает себе смотреть куда-либо, кроме как вперед. Там рыжая макушка Хинаты, белобрысая — Цукишимы, а перед ним — Нишиноя, которого он почти не видит, но слышит его уверенную стремительную походку. Луч света немного виляет то влево, то вправо, когда Ноя разглядывает что-то по дороге, но неизменно выхватывает красный ковер у них под ногами и его черные массивные ботинки. — Не слишком ли долго мы идем? — спустя… спустя сколько? Десять минут пути? Пятнадцать? Час? спрашивает Цукишима, и Асахи не знает, благодарить его за этот вопрос или сокрушаться. Он тоже спрашивал себя об этом и далеко не раз, но никогда не планировал говорить об этом вслух. Потому что произнести — значит получить ответ. И возможно ответ ему не понравится. — Да не, вон уже лестница! Свет опять мелькает вверх и вниз, потому что Нишиноя указывает куда-то рукой, и вскоре все они видят ту самую парадную лестницу. Асахи становится почти стыдно за свое облегчение. До первого этажа два лестничных пролета, но они проходят только полтора, а затем Ноя замирает, озадаченно озираясь по сторонам. Длинный коридор, красный ковер, запертые двери, незашторенные окна. — Разве здание не двухэтажное? — удивляется Хината, и его голос, по мнению Асахи, звучит слишком беспечно. — Да ладно, — отмахивается Нишиноя свободной рукой. — Может, в темноте не заметили чего-нибудь. Он продолжает спускаться, и все следуют за ним, но теперь они настороженно переглядываются. В темноте можно было не заметить поворот или дверь, но не лестничный пролет. Не целый этаж. Чувствуя, как тревога тугим узлом стягивает его грудь, — еще секунда и вздернет к потолку, — Асахи ускоряет шаг и равняется с Ноей. Они идут быстро, но недостаточно, потому что Асахи хочется бежать: вниз по лестнице, потом через пустынный холл и прочь через незапирающуюся дверь. Тьма, следовавшая за ними по пятам уже щекочет, она кусает за пятки, вынуждая отрывать их от ступеней, и грубо хватает за руки, если размахивать ими слишком быстро. Команда «На старт» сменилась командой «Внимание», и напрягся не только Асахи, напрягся весь дом. Еще секунда, еще одно слово, и они побегут: одни — спасаясь, другой — нападая. Длинный коридор, красный ковер, запертые двери, незашторенные окна. Кажется, они не заметили сразу два этажа. — Да что за хрень?! — Нишиноя вновь вертит головой, вновь светит в обе стороны длинного коридора, и говорит с такой претензией, словно готов подраться с тем, кто придумал эту глупую шутку. Остальные молчат. Ответа у них нет, да и рот открывать как-то не хочется. Хочется спуститься вниз. — Ну-ка! Ноя ускоряет шаг, практически бежит вниз. Может, секрет фокуса во времени? Спустись по лестнице быстрее, чем она успеет тебя обмануть. Пробеги по ступеням, перепрыгни их, посвети фонарем наперед, чтобы увидеть обшарпанный холл прежде, чем он успеет скрыться в тени. Пробеги. Длинный коридор, красный ковер, запертые двери, незашторенные окна. Длинный коридор, красный ковер, запертые двери, незашторенные окна. Длинный коридор, красный ковер, запертые двери, незашторенные окна. Коридор, ковер, двери, окна. Коридор, ковер, двери, окна. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. Коридор. — Да блять! — Ноя пинает очередную ступеньку и громко выругивается. Его дыхание сбито после долгого бега, и он расстегивает куртку, чувствуя, как капельки пота стекают по спине. Они бегут по лестнице так долго, что вот-вот закружится голова. Позади столько пролетов, что в пору бы решить, что они находятся в небоскребе, а не в полуразвалившемся особняке, но кого они пытаются обмануть? Они в особняке. И они не могут выбраться. — Ноя… — Асахи тянет руку к чужому плечу, хоть и понятия не имеет, что хочет сказать. «Ноя, я боюсь»? «Ноя, мы в ловушке, потому что в доме происходит какая-то чертовщина»? «Ноя, вытащи нас отсюда, потому что ты единственный, кто не окоченел от страха»? Он может сказать, что угодно, но все равно не успевает, потому что в следующую секунду Нишиноя оборачивается к остальным и твердо велит: — Стойте здесь. Он оставляет фонарь Асахи, и Асахи очень хочет схватить его за руку, потому что здесь нельзя разделяться. Нельзя спускаться по лестнице в одиночку, нельзя — в темноте. Он до последнего светит Ное вслед, а потом исчезает и он, и звук его шагов. Воздух замирает, потому что никто из них не смеет вдохнуть. Асахи не двигается. — Да я эту лестницу! — грубый, но знакомый голос за их спинами вынуждает всех подпрыгнуть, и Асахи тут же направляет фонарь в лицо подоспевшего Нишинои. Он ушел вниз, но вернулся к ним с этажа сверху, так что сомнений ни у кого не оказалось. Они в жопе. — Ну что, Ноя-сан, у вас еще есть гениальные идеи? — тихо спрашивает Цукишима, и его слова сочатся ядом. — Помнится, последней из них было затащить нас заброшенный дом. Может, вы еще знаете, как из него выбраться? Он язвит, но в его интонациях нет привычной лени. Его колкости всего полнятся снисхождением и чувством собственного превосходства, но о каком превосходстве может идти речь, если в схватке с проклятым особняком Цукишима проигрывал каждый раз, когда спускался на один этаж ниже. Бесконечность-ноль в пользу старой лестницы. Нишиноя молчит и продирается сквозь толпу, чтобы вновь остановится посреди длинного коридора. Асахи возвращает ему фонарь, и Ноя бегло оглядывает окрестности, по-прежнему не говоря ни слова. Он бесится. В полумраке сложно различить эмоции на его лице, но Асахи слышит, как нетерпеливо Ноя стучит мыском и как шуршит его куртка, когда он ведет плечами. Ему не нравится бездействовать. Нишиноя согласен на любой план, всегда согласен: хоть в огонь, хоть в воду, хоть через медные трубы — что угодно, лишь бы не стоять без дела. И поэтому бесконечная лестница его просто бесит. Когда Ноя в очередной раз ведет фонарем в сторону, Хината оборачивается следом, и все его тело прошибает дрожь. Кажется, Нишиноя ничего не замечает, потому что луч света возвращается им под ноги, но Хината продолжает пялиться в пустоту. Он хочет придвинуться ближе к Кагеяме, дернуть его за край куртки, но тут же понимает: он же прижат к нему почти вплотную, а пальцы цепляются за его рукав так, что вот-вот порвут. — Кагеяма, — шепчет Хината не громче шелеста их одежды и тяжело сглатывает. Наверное, Кагеяма тоже забыл о том, как сильно вцепился в него Хината, потому что когда он наклоняет голову, во взгляде, — едва видимом отблеске света в черных глазах, — сквозит удивление. Хината тянется к самому его уху, потому что в фильмах ужасов никогда не говорят о монстрах вслух, а затем доверительно выдыхает: — Там двери были открыты. Кагеяма вздрагивает и замирает, и вместе с ним замирают остальные. Они тоже услышали Хинату. Ноя тут же светит в правую половину коридора, и все пялятся на три распахнутые настежь двери. Секрет ловушки состоит в том, чтобы быть заманчивой. Сыр в мышеловке. Тарелка вафель посреди леса. Обещание миллиона долларов в спамовом окне на непроверенном сайте. Но эти двери такими не были. Они не обещали выход на свободу, не манили даже призрачной надеждой на спасение. Они требовали войти в них, гнали, как гонят скот на убой: выбора нет, шансов выбраться — тоже. Либо проходите, либо сдохните прямо на лестнице от холода и голода. Как только все осознают это, Ноя делает первый шаг вперед. Любой план. Даже пойти на убой. Когда они в прошлый раз шли по этому коридору, он казался бесконечным, и каждый метр обходился им за пять. Теперь им достаточно нескольких шагов, чтобы преодолеть расстояние в пару десятков метров. Не задумываясь ни на секунду, Нишиноя передает свой фонарь Асахи и направляется прямо в зияющую бездну. Как бы он ни светил в нее, она поглощала свет — абсолютно черное тело. Абсолютно черное. Абсолютно злое. — Ноя! — Асахи ловит его за шкирку за секунду до того, как Ноя проваливается во тьму, и одергивает его назад. — В первую попавшуюся собрался?! Один?! Он смотрит на него строго, как мать на ребенка, который собирался бежать на красный. Пальцы с воротника куртки перемещаются на его плечо, и Асахи не собирается его отпускать. Боится то ли оставить его, то ли остаться без него. — А что не так? — спрашивает Ноя искренне. Красный цвет красивый. Почему бы не пойти на него? — Ноя-сан! В ужастиках нельзя разделяться! — энергично произносит Хината, и возможно, единственная причина, почему он может позволить себе такой громкий голос, это его хватка на локте Кагеямы. — Хотя бы по парам! — Нас пятеро, умник, — отрешенно замечает Цукишима, поправляя на переносице очки, но все понимают его посыл. Кто-то должен идти один. — Асахи-сан, — Ноя смотрит вверх, и, ей богу, Асахи бы заткнуть его, но он лишь смотрит. Смотрит и плотно поджимает губы. — Пойдешь с Цукишимой. Хината с Кагеямой. Я один. Асахи знает, что это хороший план. Просто удивительно, как Ноя при всей своей гиперактивности и эмоциональности может мыслить столь рационально да еще в такой ситуации. Ему в самом деле лучше пойти одному, потому что он единственный, кто, будучи один, сможет со всем справиться. Ноя сообразительный, Ноя шустрый и Ноя не умеет бояться. А Асахи присмотрит за Цукишимой, потому что Асахи старше и должен нести ответственность за кохаев. Хотя бы за одного из трех, но Хината и Кагеяма пойдут вдвоем, они как-нибудь справятся. Это хороший план. Логичный и надежный. И Асахи с ним не согласен. — Ноя, я не стану оставлять тебя одного, — произносит он тихо, но уверенно и мысленно извиняется перед Цукишимой. Может, Асахи трус, может, эгосит, но впереди их ждет неизвестность, и он не может позволить себе отпустить Нишиною одного. — Асахи! — Ноя нетерпелив, он цыкает, пытаясь смахнуть чужую руку со своего плеча. Он готов, ко всему готов: готов доказывать Асахи, почему его план единственный рабочий, и готов бросаться в омут с головой. Но его прерывает Цукишима. — Я пойду один. Все оборачиваются на него, и Нишиноя уже открывает рот, но Цукишима давит из себя елейную улыбку. — Не воспринимайте на свой счет, Асахи-сан, но я бы предпочел ходить один. — Он прислоняется плечом к стене, и ему почти удается проигнорировать исходящий от нее могильный холод. — Не хочу нести ответственность за чью-то еще жизнь, кроме своей. Ноя смотрит на него пристально, даже щурится, но затем отмахивается. — Как хотите. Тогда вы втроем идете первые, — он обводит всех лучом света. — Мы с Асахи проследим, чтобы никто не застрял в этом коридоре. Они все останавливаются напротив дверей, — выбирают наугад, — и ждут. По ту сторону — непроглядная мгла, и в какой-то момент даже кажется, что выпрыгнуть в окно — идея и того лучше, чем идти туда. Но окна наглухо заперты, их не открыть и не разбить, а за ними туман, и страшит он так же, как три входа в бездну перед ними. Кагеяма первым делает шаг, и Хината тащится за ним следом, лианой обвиваясь вокруг его руки. У него стучат зубы, а колени дрожат. Ему хочется зажмуриться, потому что раз не видишь ты, то не видят и тебя, но в этом мало смысла, потому что их и так окружает темнота, хоть глаз выколи. Закроешь глаза — ничего не изменится. Все следят за ними, затаив дыхание, но прямо перед входом Хината спотыкается и ныряет по тьму носом, утягивая за собой ругающегося Кагеяму. Дверь захлопывается сама собой. Затем все звуки пропадают. — Думаешь, это мог быть выход? — шепчет Асахи, кося взгляд на Нишиною. — Сомневаюсь. Он не поднимает взгляд и вместо этого оглядывается на Цукишиму. Его очередь следующая, и Нишиноя передает ему фонарь — хоть какая-то компенсация чужому одиночеству. — Не хотите поменяться дверьми, Ноя-сан? — вдруг спрашивает Цукишима, и в этот раз это не похоже на простую колкость. — Передумал идти, Цукки? — Ноя склоняет голову на бок. — Но мне без разницы. Выбирай любую. Да, Асахи? Нишиноя оборачивается, но Асахи не успевает даже кивнуть, как он вновь смотрит на Цукишиму. Только и остается, что поджать задубевшие пальцы в кулак и напряженным взглядом сверлить чужую спину. — Почитайте накануне про парадокс Монти Холла, — хмыкает тот, и Ноя наконец различает колкие нотки в его делано-вежливом голосе. Одарив его снисходительной улыбкой, Цукишима все-таки направляется к другой двери. Когда он останавливается напротив зияющей бездны, что-то мягкое скользит подле его ног, и на месте Цукишиму удерживает не его сила воли, а гордость. Он дрогнет, не закричит, как Хината, не подпрыгнет, ни в коем случае. Он медленно опустит взгляд и подсветит место подле себя фонарем, а в ответ на него мигнут два кошачьих глаза. — Мяу. — Ого, он до сих пор тут! — удивленно тянет Нишиноя, а Цукишима стоит бездвижный еще секунду по причине, которую он никогда не озвучит даже в собственных мыслях. Чертов кот напугал его. Он по-прежнему светит себе под ноги, а кот все вьется рядом, ластится, топчась на одном месте, и бессовестно точит когти о старый бардовый ковер. Цукишима кривит губы и награждает хвостатого взглядом, какого обычно удостаивался только Хината: брезгливое пренебрежение. Затем он делает шаг, и вместе с ним пропадают и кот, и последние крупицы света. Асахи на ощупь находит пальцы Нишинои, и они оказываются удивительно горячими в сравнении со стылым, неподвижным воздухом. Он убеждает себя, что берет его за руку только для того, чтобы не потеряться, когда они пройдут через дверь, и потому держит их практически невесомо, что и словом «держит» это обозвать нельзя. Смежает их личные пространства, касается кончиками пальцев тех мест, где его ладонь была секунду назад. Страховка, минимальная полумера. Нишиноя ненавидит полумеры так же сильно, как и бездействие. Он сжимает длинные пальцы Асахи, переплетая их со своими. Касание тянется от них через запястья до самых локтей, и целое мгновение Асахи не чувствует ничего, кроме этого тепла. Тьма не решается побеспокоить его, а может, он просто не замечает ее, потому что кого вообще волнуют монстры, сгрызающие тебя заживо, если за руку тебя держит сам Нишиноя. Им приходится идти на ощупь, потому что вокруг темнота хоть глаза выколи. До двери — ровно четыре шага, а за ней — пустота.