Идеальное несоответствие

      Вова бежал по дороге в сильный снегопад, пытаясь догнать Лёню.       — Лёня, стой! Пожалуйста! Я не виноват, я сам не знаю, почему так получилось, — холодные снежинки то и дело попадали в глаза, заставляя промаргиваться.       Впереди виднелось очертание фигуры Амурского. Он всё отдалялся и отдалялся и совсем не хотел слушать то, что ему кричали. Вова всё-таки подбежал ближе, как вдруг тот внезапно остановился. Лёня повернул голову, с обиженным и злым лицом крикнув:       — Ты подло предал меня! Как после этого ты смеешь думать, что достоин быть здесь главным?!       Снег начал валить ещё сильнее, а Лёня всё продолжал:       — Поверить не могу, что такой жалкий нытик, как ты, пошёл по головам! Аргх, как я хочу, чтобы ты просто исчез! — последние слова он выкрикнул особенно громко и, развернувшись, пошёл дальше.       Вова стоял в оцепенении, он даже и слова не смог сказать. Разве он виноват в произошедшем? Разве он решил перенести столицу из Хабаровска во Владивосток? Почему тогда виноват именно он? Он впился замёрзшими в варежках пальцами в локти и выдохнул. На глазах начали скапливаться слёзы, а уже через мгновение на щеке заблестела первая мокрая дорожка.       Сердце гулко ухало в груди, разбиваясь на тысячи осколков каждую секунду. Дыхание совсем сбилось. То ли от бега, то ли от накапливающейся истерики.       Снежные хлопья не переставали кружиться в воздухе, а Приморский так и продолжал стоять на дороге, давно заметённой, которую и разглядеть уж было нельзя.       — Исчез... — что только и смог произнести Вова, как сразу горячие слёзы брызнули с новой силой. Он опустил руки. Попятившись назад и обернувшись, Вова поджал губы и начал быстро убегать. Он не знал, от кого бежал.       Наконец он выбежал на набережную и тут же остановился. Приморский подошёл вплотную к воде и снял варежки. Он поднял голову вверх и закрыл глаза. Слёзы текли не переставая, будто решили вытечь все разом, а губы подрагивали.       — Я не хотел! Я не специально! — Вова говорил очень тихо. Грудная клетка разрывалась от боли, и вот мгновение — Вова падает на колени, хватаясь за грудь, пытаясь параллельно стянуть с себя шапку.       Его тело пылает, а голова сейчас будто взорвётся. С каждым глубоким вздохом холодный воздух терзал лёгкие.       Небо тем временем совсем стало чёрным. Ни звёзд, ни луны не было видно.       «Неужели мне правда нужно исчезнуть, чтобы его жизнь стала лучше?».       Вова открыл красные от слёз глаза и посмотрел на море. Оно было странно спокойным и настолько тёмно-синим, что сливалось с небом, создавая иллюзию полного отсутствия горизонта.       Вове нравилось море. В аниме и дорамах его можно было назвать местом влюблённых... Он любил приходить на набережную дышать свежим морским бризом и отдыхать. Это успокаивало, например, как сейчас. Постепенно дыхание пришло в норму, а макушке стало совсем холодно. Приморский ещё раз мельком посмотрел на море.       — Неужели нашей дружбе конец? — его нижняя губа задрожала, и новый всхлип вырвался наружу.       Пейзаж вновь смешался во что-то неясное. Солёные капли слёз неприятно замерзали на нежной коже щек.       Снег валил сильнее. Слёзы текли быстрее.                                           ***       Лёня устало упал на кровать. Это ж надо было сделать Вову главным! И за какие такие заслуги?!       — Арх, чёрт! — Лёня резким движением кинул лежащую рядом плюшевую игрушку в неизвестном направлении. Кукла Рейки отскочила от стены и ударила его прямо по голове; он взял её и поднял на вытянутых руках.       — Но Вова же не виноват в том, что его сделали главным, — Лёня наклонял куклу то влево, то вправо, искажая свой голос. — Лёня, зачем ты на него накричал?       — Да как они вообще могли даже заикнуться о подобном? Из меня столица в тысячу раз лучше! Да и Вова сам по себе слабак. Как его, именно его, сделали столицей? Да среди всего Дальнего Востока, кроме меня, этого звания никто не достоин!       — Лёня смотрел в упор на Рейку, а потом швырнул её на пол. — Что я вообще творю? Разговариваю с какой-то игрушкой. Всё из-за этого нытика. Я так и знал, что дружить с ним — плохая идея. Сука!       Лёня перевернулся, внимательно изучил стену и задумался.Всё время, когда он приезжал во Владивосток, он останавливался у Вовы. У Приморского даже появился почти целый специальный уголок для Амурского с его вещами, акриловыми статуэтками, постельным бельём, рабочим местом и другими нужными для комфортного проживания вещами.       Да и к тому же сейчас нет столько денег, чтобы резко переезжать в отель, а так быстро квартиру во Владивостоке он не снимет. Так что выбора особо не было. И Лёне, хотел он этого или нет, пришлось бы в любом случае остаться хотя бы на одну ночь у Вовы.       Он встал с кровати и, пройдя на кухню, поставил чайник. Доставая лапшу быстрого приготовления, он посмотрел на часы. Было уже за полночь. Да, конечно, с Вовой из офиса они вышли около десяти, но то, что его нет уже около полутора часа, Амурского насторожило. Хотя в нынешней ситуации ему должно быть абсолютно всё равно. Он его больше не считал за близкого друга. Ну или просто хотел так считать. Самое ужасное для него сейчас то, что придётся спать с ним в одной кровати. Нет, конечно, есть диван или, на крайний случай, на полу поспать можно. Но почему из-за этого нытика Лёня должен лишать себя удобств и комфорта?       Чайник вначале засвистел, а потом выключился, издав характерный щелчок. Амурский залил лапшу горячей водой и стал ждать, пока она заварится.       В этот момент, ни с того ни с сего, будто по волшебству, пошатнулась и начала падать коллекционная фигурка Хатцуне Мику. Лёня рванул к полке и в полёте поймал её. Он повертел её в руках, рассматривая мелкие детальки. На удивление, фигурка была абсолютно чистая, без слоя пыли, и было видно, как бережно и с заботой её хранил хозяин.       Эту фигурку подарил Вове Лёня на один из праздников. Вроде день города. Вова тогда был на десятом небе от счастья, ведь это, во-первых, коллекционная оригинальная фигурка. Во-вторых, Хатцуне Мику. В-третьих, эту фигурку подарил ему Лёня.       Вспоминая, как у них поначалу складывались отношения... Вова был бы рад любому подарку, который ему подарил Лёня. Ведь это значило, что он не забыл. Он помнит про него.       Лёня лишь фыркнул и поставил фигурку обратно на полку.       «Всё-таки я её поймал не из-за того, что она дорога для Вовы, а потому, что я за неё столько денег отвалил... Было бы обидно, если бы она разбилась или даже просто поцарапалась».       А ведь если подумать, Лёне всегда хотелось дать Вове всё самое лучшее да побольше. Он всегда тщательно подходил к выбору подарка для него. И Амурского так же всегда бесило, когда Вова уделял столько же заботы и внимания тем подаркам, которые дарили другие города. Поэтому он хотел добавить что-то уникальное и запоминающееся в свои. Несмотря на то как дорого это будет стоить.       Складывалось такое ощущение, будто Лёне хотелось, чтобы полки в Вовиной квартире заполняли только его подарки. Если бы было возможно, то Лёня бы уменьшил Вову и его квартиру и всегда носил бы в кармане, никому не показывая и никому не отдавая.       Он невольно вспомнил, в каком состоянии стоят фигурки, которые ему дарил Вова. Поначалу они всегда были пыльными, и когда Вера бывала у него, то постоянно протирала их, ворча:       — Тц, опять ты пыль разводишь. Вова же так старался, а ты? Ты хоть знаешь, как бережно он хранит твои подарки? Нет? А лучше как-нибудь обрати внимание. Как ни приеду, одно говорит: «Ой, а это мне Лёня подарил! Я, если честно, из-за этого убрал свои любимые тома манги и их поставил, а то места не хватает...». А ты банально даже протереть тряпочкой не можешь. Я это делаю не для тебя, а только из-за уважения к Вове и его стараниям, для такого эгоиста как ты. Эй, ты вообще меня слушаешь? Лёня, да ты охренел...       Конечно, Лёня всегда её слушал и начал задумываться над её словами. Да, он действительно эгоист. Но зато теперь все фигурки у него дома чуть ли не блестят.       Просто дело в том, что почти все их дарил Вова. И именно это делало их для него уникальными и неповторимыми.       Он задумался о том, что действительно на сегодняшнюю ссору в большей степени повлиял его эгоизм, но быстро отбросил эти мысли. В коридоре послышался звон ключей и звук закрывающейся двери. Лёня напрочь забыл про лапшу и героически спасённую фигурку и сразу же спрятался в комнате и уткнулся в телефон, сделав вид, что ему вообще всё равно и он ничего не услышал.       В коридоре послышались торопливые шаги и шорох. А через момент распахнулась дверь в комнату. Лёня ещё сильнее пытался показать свою занятость и глубокую увлечённость чем-то. Чем-то помимо Вовы.       Но любопытство и небольшая доля беспокойства, которую Лёня максимально ставил под сомнение, заставили его оторваться от гаджета. Перед ним предстал Вова в худи, надетом поверх рубашки и заснеженных джинсах, с заледеневшими до инея кончиками волос, покрасневшими от мороза щеками и подрагивающей рукой, которую он пытался удержать, скрывая истинные эмоции. Лёня, не проявив никаких эмоций, просто молчал. Если присмотреться, то в его пронзающем взгляде можно было увидеть отвращение, но если капнуть немного глубже — в радужку и зрачки — отвращение сменялось беспокойством и сочувствием.       Амурский спокойно встал с кровати, но ему не дали сделать и шага вперёд. Приморский сразу кинулся к другу, обхватив его торс руками и постепенно сползая на колени, бормоча:       — Прости, я во всём виноват. Ты прав, я слабак и нытик. Я уговорю начальство не передавать статус столицы мне. Прошу прости меня, прости, я сделаю всё, что угодно. Лёня, Лёня, прошу... — под конец бормотание превратилось в тихие всхлипы.       Амурский стоял в оцепенении и не понимал, что ему делать. Гнев накрывал новыми волнами его сознание каждую минуту, но что-то не давало ему вырваться наружу. Что-то, что противоречило его гневу и превращало его в сочувствие и ненависть к тому, как он поступил в этой ситуации. Не то чтобы он считал себя абсолютно неправым, но были и те слова, которые он хотел бы забрать обратно, если бы была возможность.       Он понимал, что на эмоциях мог наговорить много тех вещей, которые никогда бы и не подумал по отношению к Вове.       Лёня вспомнил об истории Санкт-Петербурга и Москвы, когда в 1712 году была перенесена столица. Некоторые ему рассказывали, как поначалу относился Михаил Юрьевич к Александру...       По спине Амурского прошла дрожь. Нет. Он не хочет таких взаимоотношений с Вовой. Неужели он сейчас винит во всём Вову, у которого даже ничего не спросили? Просто поставили перед фактом.       В этот момент осознания Лёне стало противно от самого себя. Он вдохнул побольше воздуха и опустился на пол к Вове. Лёня взял Вову на руки и присел на кровать.       «А он не такой тяжёлый, как я думал», — пронеслось в голове Амурского. Только это он смог выловить из нескончаемого потока мыслей.       Лёня прижал Вову ближе к себе. О господи, зачем он это делает? Конечно, ему нравился Вова, но он не мог быть с ним. Амурский не был создан для Вовы, он вообще выше этой любви, и хоть те знаки внимания, которые оказывал Вова, казались ему милыми и очень ценились им самим, он считал, что любовь придумали те, кто платить не хочет. Почему же он так считает? Неужели это самообман, и он просто не хочет причинить вред, наверно, одному из самых близких ему людей своим эгоизмом и скверным характером?       Но почему тогда он не хочет сейчас отпустить его и просто уйти, разорвать все связи с ним, чтобы не делать ещё больнее, запомнив как слабака и нытика? Лёня постепенно сходил с ума и терялся в своих мыслях. Он не понимал, как ему поступить, что из этого будет правильно и лучше для обоих.       По прошествии пары минут единственное, что он выдавил из себя, было лишь:       — Я... Я прощаю тебя. — Голова шла кругом. Он не понимал, чего хочет и кого винит в этой ситуации. Кто прав, а кто виноват? Ему хотелось одного: залечь на дно, подальше ото всех тяжелых дум.       Вова, почти успокоившись, хотел сказать другу, как он рад, что тот его простил, и повалить его на кровать с объятиями. Но стоило лишь взглянуть на лицо Амурского — вся радость пропадала. Это было лицо человека, абсолютно не выражавшего никаких эмоций. Будто он был не здесь и не сейчас. А может, и вообще не он. Приморский протянул руку к щеке Лёни и хотел было дотронуться, но тут же его кисть перехватили и сжали настолько сильно, что пульсирующая боль отдавалась не только в кисти, но и во всей руке. Пустые и потерявшие цвет изумрудные глаза, которые сейчас больше походили на высушенные когда-то зелёной поля травы, посмотрели куда-то вглубь Вовы, давая понять, что сейчас ни разум, ни душа не были готовы ни к какому телесному контакту. Вова сам отдёрнул руку и сказал:       — Я, пожалуй, лягу пораньше. — Он сглотнул ком в горле и пошёл готовиться ко сну.       Лёня на это лишь кивнул и отстранённо посмотрел в окно. Чуть позже опомнившись, лёг спать рядом с Вовой.                                           ***       В эту ночь никто не спал. Вова лежал повернутый к стенке, а Амурский — к нему спиной. Взгляд Лёни был прикован к двери. Он зажмурился и перевернулся в сторону Вовы, заключив его в крепкие объятия, прижал к себе. Вова ему чем-то напоминал мягкого медвежонка, который, если нажать ему на пузико, говорил: «Я люблю тебя!»       И не потому, что когда надавишь на него, он говорил, что любит тебя. Нет. Дело было в другом. Он так же безвозмездно готов был любить тебя и быть всегда рядом. Поэтому мысленно Лёня проводил между этими двумя параллель.       Глубоко вдохнув запах небесно-синих волос Приморского, отдававших морским бризом и приторно-сладким шампунем, он наконец почувствовал спокойствие и ощутил себя дома.       — Прости.       Вова лежал неподвижно. Ему было так тепло в объятиях друга. У него была сильная тяга и необходимость к нему, почти привязанность. Он в принципе любил объятия, но в объятиях Лёни он чувствовал себя огороженным от всего мира в милом, теплом, самом маленьком уголке этой вселенной. Если бы у Вовы спросили, чего бы он хотел больше всего на свете, он бы ответил:       «Почаще быть крепко схваченным в руках Лёни и просто лежать, ощущая только тепло друг друга».       Он навсегда запечатлит этот момент у себя в памяти. Ведь каким бы вредным и холодным ни казался со стороны Лёня, глубоко в душе он очень мягкий, нуждающийся в любви и заботе мальчишка.