Ты поймал меня, демон

      Даже пленённый врагом, Ренгоку сохраняет достоинство и прямую осанку. Чего нельзя сказать о его одежде: крепчайшая ткань истребительской формы повисла лоскутами, не выдержав сражения с третьей высшей луной. Лоскуты перепачканы кровью, как и он весь. Но столп пламени не обращает на это внимания: он следит за демоном, который довольно смотрит на свою добычу. Радуется победе. Ренгоку не отводит от него взгляда ни на миг, и Аказе это очень нравится.       — Ты поймал меня, демон. Что будешь делать? — спросил Ренгоку.              Его голос, полный силы и уверенности, по мнению Аказы, совершенно неуместной для того, кто связан по рукам и ногам, заполнил заброшенный домик в лесу.       — Для начала, Кёджуро, я тебя всего оближу.              Свет не пробивается сквозь заколоченное окно и домик держит в себе последний глоток ночного мрака, пока рассвет заливает всё вокруг солнцем.       Спасение слишком близко, Ренгоку не собирается сдаваться. Нужно вытолкнуть демона под солнце или дождаться помощи — товарищи не бросят его в беде, даже если сам третья высшая утащил его с поля боя в тёмный лес. Нужно только потянуть время и Ренгоку быстро находит лазейку: ведь этот демон любит поговорить.       — Решил сожрать, значит, — в голосе столпа зазвенело неприкрытое презрение и он поспешил одёрнуть себя, — не унижайся пытками, Аказа. Просто убей меня или отдай клинок и мы будем сражаться до последнего вздоха.       Демон расплывается в улыбке, опускается на пол рядом с Ренгоку слишком просто и обыденно для столь возмутительной ситуации. Но столп пламени не расслабляется: ночная тварь в любой момент может наброситься.       — Ого, Кёджуро, а ты не только искусный мечник, но и переговоры вести умеешь? — усмехается демон, подпирая лицо ладонью. Он глядит на Ренгоку с таким всепоглощающим вниманием, будто наблюдает нечто, доступное только ему одному, — решил поговорить и дождаться товарищей? Даже по имени меня назвал. Какая честь.       Демон нарочито медленно отводит руку от лица, опускает её на разорванный китель. Ренгоку смотрит в размеченные глаза без малейшего содрогания.       — Не унижай меня притворством, Кёджуро, веди себя как обычно.              Аказа будто на пробу дёргает пока ещё целые пуговицы и внезапно начинает их расстёгивать.       Не то от внезапно слишком по-человечески обыденных движений, не то из-за слишком интимного прикосновения, Ренгоку едва заметно дёрнулся в попытке отстраниться, но за его спиной — стена. Он решает в крайнем случае пробить её головой, если понадобится, лишь бы только мерзкий демон прекратил его трогать.       — Ведь это даже не имя, а просто кличка от хозяина. Как тебя зовут на самом деле? — уже тише произносит Ренгоку почти в пряди розовых волос, потому что демон наклонился к его груди.       Внезапно горячий язык лижет его под ключицей, собирая уже сухой кровоподтёк. Демон плотно тыкается носом в его шею и набирает полную грудь его запаха, едва ли не мурлыкая:       — Даже сейчас ты не боишься! Потрясающе, Кёджуро. Но волнуешься, — он рывком спускает китель с плеч Ренгоку, — а пахнешь просто невероятно. Погонять бы тебя ещё немного.       — Тогда отдай мне клинок, — зацепился за возможность Кёджуро, — разве ты не хотел сражаться со мной?       — Сегодня я одержал верх, — ответил демон, — а твой клинок сейчас далеко. Ты проиграл, так что сосредоточься на мне.       Тёмные пальцы ложатся на подбородок пленника, поднимают лицо и обнажают сильную шею — демон на самом деле принимается вылизывать его. Ренгоку не может сдержать постыдную дрожь — всё же силы на исходе и контролировать тело уже не так просто.       — Да что ты творишь?! — не выдерживает Кёджуро после очередного засоса. Демон слишком уж увлечённо вцепился в его волосы для того, кто собирается его съесть, — если собрался есть, то зачем издеваешься!                    Аказа вдруг начинает хохотать, отпустив его волосы, и Ренгоку обескураженно ведёт головой. Демон смеётся совсем как человек. Вся напряженность и натянутая злоба из его голоса вдруг исчезают, будто растаяли снежинками возле огня. Перед Ренгоку уже не размеченный демон-людоед, а самый обычный парень.       Но это впечатление быстро сошло на нет, когда демон хищно щурит взгляд, жадно осматривая свою добычу.              — Кто сказал, что я собираюсь есть тебя, Кёджуро?       Он дёргает пряжку ремня и слегка наклоняет голову, будто размышляя, как расстёгивается эта деталь. Ренгоку тяжело сглатывает, когда Аказа сообразил и расстегнул, вытаскивая ремень из шлевок.       — Зачем тогда…?       — Что, что? — охотно отзывается его мучитель, — зачем я тебя облизываю? Неужели так много вариантов?       Ренгоку тщательно восстанавливает концентрацию дыхания. У него нет серьёзных ран, но ночь битвы истощила его силы. Нужно срочно собрать хоть немного, чтобы оказать сопротивление!       — Так вот какого рода насилие тебе по вкусу? Я разочарован, — Ренгоку рискует быть честным, пока Аказа стягивает с него обувь и брюки, а затем ведёт ладонями по бёдрами вверх. Чернильные пальцы проминают сильные, крепкие мышцы, ощущают мягкость кожи. Светлые волоски почти не видны на её фоне.       — Рано ты выводы делаешь, Кёджуро, — усмехнулся демон не спеша развязывать его бельё, — дай простор воображению.       Он почти ласково расстёгивает белую рубашку, раскрашенную кровью, будто цветами, с интересом всматривается в карту шрамов на теле мечника. Чернильные пальцы с яркими ногтями прослеживают никому не известные пути, пока Ренгоку тщательно контролирует дыхание.       — Какой может быть простор воображения, когда вариантов происходящего столь мало? — Ренгоку пытается сбросить с себя руку демона, однако добивается лишь того, что тот припадает к его груди, вновь принимаясь слизывать с кожи дорожки крови. Неожиданно горячий, язык демона оказывается ещё и шершавым, будто у кота.       Юноша взглянул в потолок заброшенного домика и решил считать, что его вылизывает большой кот.       Но это так тяжело. Как назло, ему попался демон не только без лишних частей тела и всяких уродств, чей облик максимально приближен к человеческому, но ещё и возмутительно красивый — как может быть, что такое ужасное создание выглядит, как дар природы человеческому искусству? Разве это справедливо?       Ренгоку знает: демоны могут быть привлекательными — твари принимают облик прекрасных девушек и обманчиво нежных юношей. Но этот… этот Аказа совсем не притворяется. Его азарт в бою и постоянная трескотня, хоть и надоедающая — всё такое искреннее, как и это короткое замешательство с одеждой Ренгоку, как интерес к его шрамам, как довольное урчание от вкуса его крови.       Аказа довольно вздыхает, отрывается от своего занятия и прижимается к своему пленнику, обнимая его с трепетом, что возможен лишь между возлюбленными.       — Раз уж ты определился с происходящим, то давай позаботимся о будущем, Кёджуро, — воркует он, — Подумай: скоро тебя найдут товарищи. Ты ведь не хочешь, чтобы они застали тебя, своего учителя и товарища, под демоном? Ах, какой будет стыд.       Ренгоку невольно воображает эту картину и концентрация его дыхания сбивается напрочь. Он может вынести что угодно, но такой позор? Придётся пронзить себе сердце клинком! Такой стыд перенести невозможно!       Демон видит ярость в пламенных глазах и только сильнее возбуждается.       — Мне вот совсем не хочется, чтобы нас прерывали, — мучитель накрывает ладонью связанные руки своего пленника, — поэтому я развяжу тебя, а ты не станешь сопротивляться.       — Стану! — честно и яростно отвечает Ренгоку.       — Куда делась твоя логика? Кёджуро! Я всё равно сделаю это с тобой, но только от тебя зависит, увидят ли это твои товарищи и ученики.       Аказа вдруг грубо встряхнул его за плечи.       — Решай быстрее.       — Мерзость! — вспыхивает Ренгоку, — Как можно делать подобное с тем, кого не любишь! Постыдись и сбереги своё достоинство хотя бы ради памяти тех, кто когда-то любил тебя!       От такого напора демон даже немного теряется. Но растерянность на его лице плавно перетекает в предвкушение, от которого он аж облизывает клыки.       — Даже немного жаль лишать тебя невинности, Кёджуро, — мурлыкает демон, ласково поглаживая пах своего пленника поверх ткани белья, — но я сейчас не хочу думать ни о ком другом, пока в моих руках ты. Я хочу, чтобы и ты думал только обо мне. Или у тебя есть невеста?       Ренгоку сжимает зубы, прикладывая все силы к тому, чтобы его тело прекратило реагировать на этого демона-искусителя.       — Ого, Кёджуро, — бархатный шёпот греет ухо, пока чернильные пальцы обнажают его до конца, — а ты и здесь очень хорош. Может, это мне лечь под тебя? У тебя наверное и опыта побольше моего, м-мм?       Ренгоку отстраняется, чтобы заглянуть в глаза своему пленителю. Для чего ему делать всё это? Он совершенно не похож на извращенца при том, что является демоном. Может ли быть что-то, что Ренгоку упускает прямо сейчас?       Опыта побольше? То есть, у демона его меньше и он всё равно хочет сделать это? Или же он врёт?       — Развяжи.       Голос Ренгоку даже не дрогнул, когда он решил подыграть. Нужно выяснить, что этот демон задумал, раз уж ему повезло остаться в живых.       Будто празднуя победу, Аказа с довольным вздохом осыпает поцелуями шею и подбородок своего пленника. Однако он не спешит исполнять его приказы.       — Развяжу, если поцелуешь.       Ренгоку едва ли не рычит подобно демону. Он никогда раньше не играл в такие игры, да и вообще… Вообще! Такое можно делать только с возлюбленными!       — Я не умею.       Демон отстраняется, с недоверием вглядывается в пламенный взгляд и сурово нахмуренные брови. Это не ложь!       — А я так на тебя надеялся. Разве не ты гениально осваивашь любые техники? О твоём       таланте обучения ходят легенды.       — Чего ты хочешь? — срывает игру Ренгоку, но Аказа не позволяет выйти из неё.       Тонкие светлые брови разглаживаются в спокойствии перед тем, как Аказа касается своими губами сжатых губ Ренгоку.       Столп пламени будто ощущает кожей солнце, уже полностью облившее дом снаружи, пока внутри демон дразнит его то невинностью голубоглазого взгляда под розовыми ресницами, то жадностью вдруг углубившегося поцелуя.       И дыхания совсем не хватает, пока Аказа целует снова и снова, всё крепче и крепче, опьяняя сознание всё больше.       Голубые глаза, внезапно светлые и чистые, с белыми склерами, окончательно сбивают Ренгоку с толку и он едва успевает сообразить, что к чему, пока Аказа освобождает его запястья от верёвки, не прекращая осыпать горячими поцелуями всё, что ему попадётся: подбородок, линию скул и, раз уж Ренгоку упрямо отвернулся, взмокший висок.       Древний демон метит глаза своих слуг, чтобы смотреть через них, — говорил когда-то глава корпуса.       Выходит, пока взгляд Аказы не обезображен меткой, древний демон не видит, что здесь происходит? Не видит и не слышит, отвернув внутренний взор от забав своих слуг?       Всё ради этого?       А может, этот чёрт просто дразнит Ренгоку, желая отнять не только победу в сражении, но и достоинство, а затем и жизнь.       Через освобождённые руки грубым рывком сдирается рубашка, трещя тонкой тканью, а с ней и китель, пострадавший в бою.       Аказа снова замирает: через чистые голубые глаза видна внезапно трогательная растерянность пополам с восхищением.       Ренгоку решается окончательно, пока растирает затёкшие от веревки запястья. Он перехватывает чернильные пальцы, снова потянувшиеся к нему и, не отрывая взгляда от весеннего неба в глазах демона, строго наказывает ему:       — Будь честным, Аказа. Если ты вздумал играть со мной, я не прощу тебя.       Он изо всех сил надеется, что Аказа понял его правильно и добавляет наудачу:       — И я больше не позволю тебе одержать верх.       Лицо демона едва заметно розовеет, а губы на миг распахиваются в удивлении.       Если Ренгоку прав в своих предположениях и третья луна на самом деле хочет сообщить ему что-то за спиной древнейшего демона, то он позволит своему пленнику… одержать верх.       И Аказа будто чего-то ждёт.       Юноша понимает, что ждать больше нельзя и впервые в жизни целует кого-то: неловко и грубо, но уже что-то, Аказа в восторге.       — Тогда покажи мне всю свою страсть, — шепчет Аказа и Ренгоку понимает его намёк.       Если вдруг древнейший вновь вернётся подглядывать, он должен увидеть не заговор, а страстное безумие жаждущих тел.       Ренгоку понимает, что должен отпустить себя, чтобы выиграть. В таких битвах ему ещё не доводилось участвовать. Таких сражений с демонами, наверное, ещё никто не проводил.       Как хорошо, что этот демон — нет, Аказа — такой привлекательный. Его невинное смущение, при столь сильном и развитом теле действительно подкупает. Должно быть, он был обращён в возрасте на пару лет младше Ренгоку. Как много он успел познать в человеческой жизни и помнит ли хоть что-то?       Если он и правда решился пойти против своих, должно быть, ему пришлось долго искать подходящего противника, выносливого и сильного, внешне схожего по возрасту, а теперь ещё и строить из себя демона-искусителя, при том что последним он, быть может, вовсе и не является.       Тут они равнозначно неопытны.       Поэтому Ренгоку для начала ласково обнимает демона, поглаживает по спине и приказывает себе думать, что всё это не жестокие уловки ради его уничтожения.       Аказа обнимает в ответ, крепко, шумно вздыхает и наслаждается непривычной теплотой человеческих объятий. От Кёджуро пахнет кровью и потом — живым человеком, а ещё немного каким-то травяным лекарством. Этот аромат сообщает: Кёджуро торопится жить, не успевая залечивать раны между битвами, пока Аказа выращивает свою силу, разрывая себя и противников на части, на годы разматывая жажду и боль пустоты.       Из-за того, что Кёджуро горячо притирается к нему с обещанной страстью, травяной аромат оседает и на коже Аказы, космическим образом соединяя то, что вместе слепить невозможно.       Ледяная лазурь теплеет раскрытым тёмным зрачком, пока весь следующий час Ренгоку старательно отбрасывает смущение — и своё и Аказы — впервые в жизни лаская кого-то так откровенно.       А демон дразнится, в жадном сплетении тел спрашивая, не боится ли Кёджуро, что Аказа откусит ему пальцы вместо того, чтобы их облизать.       — Они не для еды, — строго и серьёзно отвечает Ренгоку, — они для защиты того, что дорого, для ласки и для помощи, — и погружает их в рот демона.       Аказа теряется, гадая, в какую из категорий Ренгоку решил отнести то, как эти пальцы растягивают его внизу, но растерянность смывается внезапно острым удовольствием.       Демон, ведающий только боль, жажду и пустоту, совсем не привык к ласкам — он жадно выгибается, искренне стараясь получить ещё. И получает её вперемешку с жаркими поцелуями, сквозь зубы признавая, что Кёджуро и в этом хорош.       Что ни делай, имея чистые намерения и уверенность в них, при любых обстоятельствах это будет хорошо.       Аказа грязно стонет, наслаждаясь горячей заполненностью и поволокой в пламенном взгляде. Они успокаивают друг друга поцелуями, мешая их с шёпотом бессмысленных фраз, чтобы снова наслаждаться.       Аказа никогда не был подчинён удовольствию, а не беспощадной боли, и от этого его только сильнее уносит с каждым толчком.       Он уже весь пахнет Кёджуро и едва держится, чтобы не вцепиться в него клыками, теряя связность мыслей, поэтому обнимает его крепче — руками, ногами — и вонзает зубы в свою руку.       Иначе можно и не удержаться.       Высокая чувствительность демона заставляет его выгибаться и чуть ли не хныкать — здесь, в заброшенном домике посреди леса всё равно никто не узнает, к тому же и господин отвернулся.       Кёджуро выпрямляется и рывком притягивает Аказу к себе — ещё плотнее и ближе, хотя казалось бы, куда ещё. Но оказывается, было куда, и Аказу прошивает неконтролируемой дрожью по всему телу, пока Кёджуро нависает над ним и, глядя в глаза неотрывно, изливается в нём.       Тело демона вопит от восторга каждой клеточкой, получая такой подарок, и страстно хочет сожрать это горящее воплощение удовольствия над ним — всего целиком.       Ренгоку смотрит на врага с непонятной мягкостью во взгляде и, будто на самом деле вошёл во вкус, снова целует, усадив на себя. Пусть с сильным демоном можно и не церемониться, как Ренгоку и делал поначалу, однако теперь он сжимает его запястья не так сильно, теперь не толкает его грубо, вместо этого обнимая и поддерживая бёдра, гладит горячими ладонями талию и спину, прослеживая путь чернильных полос так же, как и Аказа прослеживал его шрамы. И мысль об этом только сильнее обобщает их, выталкивая из реальности снова куда-то в россыпь далёких планет.       Аказа охотно вбирает в себя каждую каплю дарованной ласки, не думая о причинах такой щедрости.       Всё выглядит так, будто Ренгоку пал перед сладострастным соблазном и он не может — не хочет, уже нет и смысла — настаивать на аморальности происходящего.       Аказа удивлённо вздрагивает, обнаруживая, что Кёджуро, ласковой ладонью поглаживая его лицо, большим пальцем проверяя мягкость ресничек, вдруг вновь стал твёрдым внизу. Демон растерянно моргает, а Ренгоку только распаляется от этой голубоглазой искренности.       Такое можно делать только с возлюбленным.       И только что Ренгоку узнал, что мир, оказывается, не чёрно-белый.       Об этом ему рассказал своей искренностью взгляд цвета холодного весеннего неба, розовые реснички своей мягкостью, клычки из-под белозубой усмешки и чернильные полосы, обнимающие бессмертное тело.       Теперь Аказа впервые видит теплоту улыбки, предназначенной именно для него. Это сбивает с толку окончательно и он совершенно не сопротивляется, когда Кёджуро немного приподнимает его, чтобы снова войти.       Уже совсем невозможно решить, будто меж ними существует какой-либо заговор. Только телесная страсть и остаточная горячка после сражения может оправдать такое единение.       Со стороны именно так и кажется и Аказа толкается навстречу, чтобы простонать в поцелуй, пока Кёджуро трясёт от удовольствия — он и не знал, что можно войти так гладко, нежно и вместе с тем горячо и твёрдо.       Аказа обхватывает его так плотно, что Кёджуро некоторое время на грани, но терпит — это не может закончиться так просто.       В стремлении сдержаться, он поднимает ладони на грудь Аказы и с теплотой накрывает её, будто желая спрятать от всех, ведь бесстыдный демон повсюду разгуливает в полуголом виде.       Аказа нетерпеливо толкается, чтобы снова получить то согревающее удовольствие, расходящееся изнутри по всему телу, а Кёджуро позволяет ему ненадолго побыть верхом на себе.       Он смотрит, как гибко двигается талия, слушает негромкие шлепки и смотрит, смотрит — с потемневшим жадностью взглядом на то, как Аказа, вцепившись в него, позволяет себе брать больше и больше удовольствия, с каждым толчком ощущая, как Кёджуро твердеет ещё и ещё, пока не становится каменным. Тогда он толкается сам, едва ли не подбрасывая Аказу на себе и тот захлёбывается его именем, распробовав его на вкус в умоляющем произношении.       И Кёджуро даёт то, что Аказа просил — всю страсть, на которую способен. Он снова опускает демона на их смятую одежду и отпускает себя окончательно, вбиваясь в него то резко и жёстко, то плавными движениями вынуждая его требовательно сверкать светлым взглядом, вцепившись в его волосы.       Они сливаются в поцелуе, оба позабыв о дыхании — лишь бы только не прекращались движения, так немыслимо хорошо соединяющие их.       Вконец утомлённый и сытый, Кёджуро оглядывает своего врага — тот тоже совсем уплыл от удовольствия — и снова целует его, коротко, чтобы позвать по имени и снова целовать, как будто совершенно влюбился в его губы и во всё его потрясающее тело.       Аказа громко стонет от ощущения того, как Кёджуро вновь наполняет его горячим семенем. Демон до хруста выгибается, когда его член обхватывают и ласкают, чтобы он тоже вот так потерялся в бесстыдном удовольствии.       Аказа облизывается, быстро приходя в себя, пока Кёджуро восстанавливает дыхание и осторожно — как будто может ещё повредить Аказу после того, как с размаху входил в него, разъединяет их. Тем не менее, он оставляет руку на бледнокожей ягодице подольше и Аказа это замечает.       — Хм, а мы прекрасно рассчитали время, Кёджуро, — тихо проговаривает Аказа, будто стараясь обратно набрать в голос потерянную язвительность — Твои друзья только сейчас нашли нас.       Ренгоку будто вмиг вспоминает о стыде и, вспыхнув лицом, принимается быстро одеваться, чтобы успеть выйти к товарищам, на что Аказа недовольно морщится и изо всех сил сдерживает язвительные комментарии.       — Итог будет один, Кёджуро. Либо станешь демоном, либо умрёшь. Учти, я не оставлю тебя твоим дружкам-слабакам, чтобы ты тратил свой талант на такое убожество.       Ренгоку оглядывается на него и его догадка подтверждается — глаза его врага вновь были заняты древнейшим демоном.       — Нет уж, — отрезал Ренгоку.       Гораздо лучше общаться с тем, у кого глаза голубые и чистые, как весеннее небо. Увидит ли он снова этот взгляд?       Неужели им каждый раз придётся делать это, чтобы древнейший демон отвернулся?       Ренгоку соображает на ходу: его персональное испытание под названием «третья высшая луна» только начинается.       Столп пламени успел выйти из домика прежде, чем его товарищи дошли до двери.       Отвечая на их вопросы как можно более коротко, чтобы не вынуждать себя лгать, он тщательно перебирает в памяти слова демона, которые тот вшептывал в его кожу на первый взгляд бессмысленно, чередуя со страстными вздохами.       Умирать одному слишком скучно.       Тебе придётся стараться лучше, чтобы отрезать мне голову.       И только после этого мы поговорим.       Ренгоку вдруг останавливается посреди леса, осознав, что ему придётся в подробностях рассказать о необычном опыте главе корпуса истребителей, чтобы тот помог ему расшифровать значение каждого слова.       Перевербовывать третью высшую луну в одиночку он не имеет права. И вряд ли сможет.       — Ренгоку-сан, вам нехорошо? Вы бледнеете и краснеете уже несколько минут… И от вас так сильно пахнет демоном. Вы правда целы? — забеспокоился его ученик.       — Конечно, мальчик мой! — тут Ренгоку не приходится врать и Камадо послушно замолкает, чтобы сэкономить силы.       А Ренгоку строго внушает себе, что взял Аказу дважды ради того, чтобы получше изобразить своё падение в запретную страсть.       Конечно, только поэтому.