Все, о чем он не сказал

      От запаха свежей древесины мутило, Тобирама приоткрыл окно и сел ближе к угасающему дневному свету. Через стену плакал ребенок, от запаха и шума головная боль принялась стучать в висках.       Он раздраженно поморщился — давно следовало бы переехать из поместья главы клана и поселиться где-нибудь на окраине кварталов Сенжу.       Брат не хотел его отпускать, уверяя, что в фамильном доме всем хватит места. Он даже расширил его: теперь у Тобирамы было в распоряжении несколько пустых комнат, но они не спасали от ощущения постоянного чужого присутствия. Семья Хаширамы росла вместе с этим домом, и шумный выводок любопытных детей брата начинал его утомлять.       Эти стены создавали лишь иллюзию уединения.       Его исследования требовали особых условий, и проводить их нужно точно не здесь.       Стук в дверь. Тобирама скосил глаза на знакомую тень, легшую на седзе.       — Я принесла вам чай, — жена брата как всегда добра и услужлива, аж до зубовного скрежета.       Тобирама не ответил. Пусть считают его поступок грубостью — он молча направил чакру в ноги, и через окно покинул поместье.

***

       — Тобирама, над чем ты сейчас работаешь? — препарирующий взгляд брата останавливается на нем, когда он зашел в резиденцию Хокаге, чтобы вернуть свитки. — Дома почти не бываешь, твои ученики жалуются, что совсем тебя не видят! Так нельзя.       — Они уже взрослые, мне нечему их учить, — отрезал Тобирама, раскладывая свитки по полкам. — Не думаю, что мое отсутствие в фамильном доме доставляет твоей семье неудобства, — он покосился на Хашираму, тот недовольно поджал губы.       — Ты не понимаешь! Речь не о «неудобствах» — мы беспокоимся о тебе! — горячо возразил брат. — Ты все больше от нас отдаляешься, я… я не хочу потерять и тебя тоже!       Прошло больше месяца с того боя между Хаширамой и Мадарой, и рана на сердце брата была все еще свежа. Возможно, стоило проявить чуть больше сочувствия и не быть таким резким. В социальном интеллекте Тобирама немного недотягивал, и он об этом прекрасно знал. Его эмоциональный фон отличался всегда, еще с самого детства. Он так и не смог понять — это вытравленное отцом «шиноби не плачут», или он всегда был таким.       — Ты зря беспокоишься, я в полном порядке, — Тобирама наградил брата улыбкой. — Я вернусь вечером, что сегодня на ужин? — это вопрос сбросил с него все подозрения, и Хаширама больше не стал допытываться о причинах его отсутствия.       Все эти эмоции, визиты из вежливости, совместные обеды — все это меркло по сравнению с тем, какие перед миром шиноби откроются возможности, если его опыт удастся.       Когда эксперименты с животными прошли успешно, Тобирама понял, что теперь нужно пробовать на человеческом материале. Благо в их тюрьмах находилось достаточно заключенных, и ни у кого не возникало вопросов, когда один или два из них пропадали.       Тобирама испытывал азарт от того, что восстал против человеческой природы и намерен победить смерть. Он бросил вызов богу — на это не осмеливался никто из ныне живущих.       Почти никто.       Мадара был единственным, кто пошел против «бога шиноби» — так окружающие называли его брата. Тобирама не стал вмешиваться в эту схватку, он не сомневался, что Хаши вернется победителем.       Победителем с дырой в сердце и бесконечным чувством тоски. Во время того боя погиб не только Мадара, вместе с ним умерла и часть его брата.       Он видел, что Хаширама до сих пор был подавлен случившемся, хоть и старался не подавать виду. Тобирама хотел его поддержать, но всякий раз, когда он хотел обсудить с ним ситуацию, все заготовленные на этот случай слова обращались в молчание. Нотацию о том, чем их дружба с Мадарой закончится, Хаширама слышал неоднократно, в разных вариациях. И от еще одной ему точно легче не станет.        Но что, если… дать им объясниться? Точно! Пусть воскрешённый Мадара выслушает то, что Хаширама имеет сказать, и тогда его брат сможет окончательно отпустить своего друга и жить дальше. А если Учиха попытается атаковать его, тогда Тобирама просто прервет технику, и Хаши убедится, что дружба с этим человеком — была ошибкой.       Достать генетический материал Мадары оказалось трудновато, но он справился. На мече брата после того боя, оказалось достаточно частиц кожи и крови Учихи, чтобы применить технику воскрешения.       Когда все было готово, и Тобирама закончил складывать последнюю печать — ничего не изменилось. Заключенный так и остался лежать в центре ритуального круга, Шинигами не появился, даже пламя свечей не дрогнуло. Он повторил все действия несколько раз — результат нулевой.       Раздосадованный неудачей, он вернулся в лабораторию, и изучал полученные образцы, чтобы понять, где он просчитался. Но ошибки среди них не было — в пробирке находился образец ДНК Учихи Мадары, и ничей другой.       Чертов Учиха! Даже тут он ему не поддается, и снова бросил вызов!       Тобирама повторил технику воскрешения на незнакомом джонине — та сработала идеально. Значит, проблема не в технике. Он бросил испепеляющий взгляд на пробирку.       Еще четыре неудачные попытки — и он, обессиленный, рухнул на диван в углу лаборатории, где сразу отключился.       Мадара появился ночью. Не то чтобы Тобираму удивило его присутствие — он был все еще раздражен тем, что его воскрешение провалилось.       — А брату обещал, что придешь сегодня, — сказал он с усмешкой в голосе.       — Отвали, — отмахнулся от него Тобирама. Он осознавал, что ему это все снится, но даже во сне Учиха оставался собой — таким же невыносимым.       — Так я к тебе и не лез, — улыбка Мадары стала шире. — Ты сам все это затеял. И вот мы здесь, — он, обвел взглядом лабораторию. — А мог бы быть с семьей. Не удивительно, что ты до сих пор не женился, — Мадара хмыкнул.       — Я слишком люблю собственную свободу, чтобы сковывать себя брачными узами, — ответил ему Тобирама, задним умом понимая, насколько глупо объяснять что-то фантомной проекции собственного мозга.       — Свободу? — хохот. Оттенок его Тобирама не улавливал. Есть в нем насмешка, но насмешка от Мадары — она как дождь, она почти всегда либо уже есть, либо ожидается, и ее дюжина вариантов, не меньше. От нежной до лютой, и между собой они различаются так неуловимо, что нужны годы, чтобы в них разобраться. Пока Мадара был жив, Тобирама так и не смог постичь все оттенки его эмоций. — Это — твоя «свобода»? — Мадара снова окинул взглядом лабораторию. — Или твоя свобода — сидеть в кабинете Хокаге? Или свобода — это обучать сопливых детей? Что для тебя свобода, Сенжу?       Тобирама не ответил. Его отношение к службе и посту Хокаге, поначалу чистосердечное и пылкое, постепенно стало до того запутанным, что он предпочитал об этом не думать. Отчасти из-за этого он и отдалился от своих учеников. То, как глубоко и подробно они друг друга изучили, начало казаться ему небезопасным, от этого хотелось оторваться как можно дальше. Отношения учитель-ученик зашли так далеко, что Тобирама уже не понимал толком, что́ они в нем успевали заметить, прежде чем он замечал это сам.       — В Конохе в носу не успеешь поковырять, как вся округа уже велит тебе идти мыть руки, — Мадара покосился на лежащего на диване Тобираму. — Так о какой свободе мы говорим?       Внезапно на Тобираму накатило чувство, будто его окружила бескрайняя незримая паутина, где одно неловкое движение способно встряхнуть нечто столь удаленное и опасное, то, чего он еще даже не в состоянии углядеть.       В окно проникли первые рассветные лучи.       Мадара исчез, оставив Тобираму в смешенных чувствах среди лабораторных склянок и пустоты. Ему вдруг захотелось вмазать кулаком по чему-нибудь, но он понимал, что ничего этим не изменит, только разобьет себе костяшки.       От такого обилия здравого смысла Тобирама почувствовал себя старым.

***

      Когда Хаширама предложил ему выпить — Тобирама неожиданно согласился. Прошло две недели с его первой попытки воскресить Мадару, и все последующие были одинаково неудачными. Он уже успел перебеситься по этому поводу, и теперь пытался скомбинировать технику воскрешения с другой, которая должна была, по его мнению, дать нужный эффект.       Хаширама рад, что они проводят время вместе. Он все болтает без умолку, смеется, и на душе у Тобирамы от этого тепло. Он с нежностью вспоминает своих учеников: у тех рот не закрывался, когда они пытались произвести впечатление на девушек. Нужно будет обязательно встретиться с ними.       Тобирама закинулся. Он уже очень давно не пил, и ожидал, что пойдет как керосин, но, к его удивлению, не ощутил почти никакого вкуса. Выпивка даже не жглась так, чтоб рожи корчить. Добравшись до дна бутылки, он чувствовал, что поверхностно пьян, и что лучше б ему таким и остаться. Не дожидаясь, пока его сознание сорвется с якоря и поплывет в затуманенном алкоголем разуме, он сказал брату, что ему нужно еще кое-куда заглянуть. Хаши стал упрашивать его остаться и посидеть еще, но железобетонный уровень самодисциплины, который Тобирама в себе воспитал, не позволил ему задерживаться.

***

      Хитрость спиртного, которое пьется с легкостью, заключалась в том, что по мозгам оно ударяет с небольшой задержкой. Тобирама об этом забыл, а когда мир вокруг завращался — просто лег на траву, и смотрел в темное небо, раскинув руки в стороны.       — Обязательно напиваться, чтобы посмотреть на звезды? — ехидно спросил Мадара, склонившись над ним.       — Уйди, — Тобирама поморщился. Пьяная галлюцинация в виде Учихи — это не то, чего он хотел от совместной попойки с Хаши.       — Долго собираешься его обманывать? — Мадара отошел от него и уселся на камень, поджав под себя ноги. — Ваши братские отношения, придававшие началу вечера уют, сгущаются в непроницаемую чащу, в которой ты скрываешь свои намеренья и причины своих поступков. Хаширама этого не заслуживает.       — Завались, — огрызнулся Тобирама. — Оставь нравоучения для своего брата.       — Не свисти, — отмахнулся от него Мадара. — Мой брат мне никогда не лгал. Будь честен, хотя бы перед самим собой, Тобирама, — вздох. — Сейчас тут нет никаких союзников. Никакого закулисья, где можно укрыться. У тебя пустые руки, ты один, у меня на виду.       Тобирама упрямо молчал, не желая признавать ни правоту Учихи, ни собственные догадки. Внезапно ему стало тошно от деревни, а еще больше — от себя, такого разбитого и жалкого, распластавшегося в ночном саду. Все от него чего-то ждут, думают, что он первый после бога шиноби. Он вдруг понял, что достиг такой точки, когда титул Хокаге стал обозначать усталость от всего человечества. И что Мадара не зря насмехался над ним — нет у него здесь никакой свободы. Он всего лишь играет роль, которую отвела ему деревня и старший брат. А потом сбегает в лабораторию, ведь только там он может быть собой — ученым, который плевать хотел на моральную этику и ставит эксперименты над людьми.       — Лучше бы ты стал тогда Хокаге, — неожиданно признался Тобирама. — Тогда бы люди не смотрели мне прямо в лицо и не видели там то, что со мной не имеет ничего общего.       — А на меня бы они смотрели по-другому? — Мадара дернул бровью. — Раз я из клана Учиха, люди всегда думали обо мне худшее, есть на то причина или нет.       — Я так не думал, — отозвался Тобирама. Мадара уставился на него, во взгляде замерцали алые всполохи. Он напоминал Тобираме свет, что блестит на реке, и кто его знает, что там в глубине. — Ты остановил самоубийство моего брата, и не мстил мне за смерть своего. Это рассказало мне о твоих намерениях больше, чем что-либо.       Мадара хмыкнул и не ответил.       Когда Тобирама почувствовал, что протрезвел достаточно, чтоб ощущать, как впились в спину камешки и просачивается в нутро холод — Мадара исчез.

***

      Еще несколько экспериментов с треском провалилось. Тобирама, стиснув зубы, читал свитки, добытые из библиотеки клана Узумаки — там точно будет ответ, что он делает не так. Он изучал их так долго, что не заметил, как заснул от усталости.        — Мы часто становимся похожими на тех, кого ненавидим или боимся, — неожиданно произнес Мадара, когда появился рядом с его постелью.       Он сел на корточки, ладонь в черной перчатке погладила Тобираму по щеке.       Тобирама хотел ответить, что он злился, но никогда не ненавидел его. И что он действительно боялся. Боялся, что из-за Мадары Хаширама забросит семью, и у него больше не будет брата. Это была даже не ревность, а животный ужас, от того что у Хаширамы появился кто-то настолько важный, что он ставит его превыше всего. И что они действительно похожи. Своей любовью к уединению и внутренним одиночеством.       Он не успел ничего сказать — Мадара поцеловал его. Жестко, беспощадно и глубоко. Такой же напористый, как и на поле боя. Тобирама прикрыл глаза.       Этот бой ему не хотелось выигрывать.       Сильная рука Мадары сжала его бедро, Тобирама позволил опрокинуть себя на футон. Близость Мадары лишала мир плотности, делала его зыбучим, растрескавшимся и волнистым по краям. И вместе с тем — Мадара был самым реальным, что он когда-либо видел.

***

      Он проснулся с ощущением фантомных поцелуев на губах, и тянущей тяжестью в паху. Мокрых снов у него не случалось с тех пор, как он был подростком, но сейчас его это не волновало. В голове прояснилось настолько, что Тобирама смог, наконец, признать, что никакой ошибки нет.       Он все делал правильно.       Но нельзя воскресить того, кто никогда не умирал.       Мадара — жив.       И эта мысль больше не вызывала привычного раздражения или злости. Раз Мадара жив — однажды, они смогут поговорить. И тогда Учиха узнает все, о чем он не сказал.