Deep waters romance

Волчок существует полноценно, лишь пока быстро вращается. Когда он замедляется, его начинает шатать, а когда останавливается, то вовсе падает. Перестает радовать, теряет ценность, разрушается как игрушка: кому нужен волчок, когда он просто валяется?  Младший сержант Хван Интак очнулся от того что слизистую носа разъедал запах едкой гари. Всё в дыму, воздух как наждак. Кругом, чередуясь, падали снаряды: кассетный, фугасно-осколочный, вновь кассетный. С каждым оглушающим хлопком его озябшую тушу всё сильнее плющило к мокрой земле и он растекался в кровавое месиво, уже не чувствуя боли в конечностях. Его мало что отличало от мёртвого, но сквозь звон в ушах, он слышал как сердце отчаянно билось в груди – его стук метрономом отдавался в ушах, отчетливо как в вакуумной камере. Даже в левом ухе, которое залило кровью (должно быть оторвало) стук не прекращался. И между тем как маятник под весом ржавого грузика ходил из стороны в сторону, землю сотрясали взрывы. Частота ударов ритмичная, будто вымеренная секунда в секунду. Угол отклонения снаряда от его тела 10 градусов, вес 6,5 килограмм, количество колебаний 20-30 секунд…  В таком положении оставалось только беспомощно таращиться глазами, пересыпанными пеплом, в темное небо. Он не мог повернуть голову, чтобы посмотреть лежит ли кто-то рядом с ним, но сквозь бесконечный свист снарядов и грохот взрывов, прорезались хриплые голоса. Ползти в их сторону сил не было, для этого нужно было перевернуться на живот, а Интак уже наполовину потерял сознание. Крикнуть в ответ он не мог, и даже шёпот умирающего не находил выхода из его пересохших уст. Из-за того что рот был переполнен кровищей приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы не захлебнуться – голову он держал под небольшим наклоном, так чтобы струйка красной вязи стекала по его щеке.  В тот момент он подумал, что испустит дух около острова Анмён: вот так банально и наивно застигнутый бомбардировкой, как и ещё сотня корейских пехотинцев. В топке сгорели все их полевые учения; на тот свет, к чертям отправился полковник, сразу же следом за ним, кубарем, полетел в общий котёл генерал-лейтенант. Сам Интак успел удостоиться звания «сносного солдата», за что был повышен до младшего сержанта. Стоили ли того новые погоны, если за последний месяц войны, принимая в ней непосредственное участие, он увидел и воспринял больше, чем за всю свою жизнь? Считай, уже за гробовой доской купился на банальный свет в конце тунеля и исполнил приказ, не смотря в огромные рубиновые глаза вероятности, что он и его боевые товарищи будут начинены свинцом. На благо страны ли, знать не дано, да и когда помятый жилет вплавился в грудь, рассуждать об этом поздно. Постепенно тело становилось всё легче и легче, и Интак чувствовал как отступал жар, грудь холодела, а сам он плавно стекался в мерзкую лужу из перемолотых органов, растворяясь в неровностях почвы. Смерть играла тихо, растекаясь под кожей как речка над ручьями, перекатываясь о кости энергичным потоком. Вскоре веки стали невыносимо тяжелыми, и Интак позволил себе потерять связь с собственным остывающим телом. N-ое количество часов он провел в невесомости. Несколько раз Интак выныривал из калейдоскопа ментальных мучений, широко распахивая глаза и жадно хватая ртом воздух. Сначала, когда почувствовал как к горлу подступила тошнота. Он не стал сдерживаться и смачно проблевался кровью на чью-то военную униформу. Этот процесс занял довольно много усилий и его сразу же отрубило. Второй раз он открыл глаза, когда над ним суетились белые халаты, что латексными перчатками расправлялись с его крепким телом, словно с кукольным – крутили шарниры как вздумается, резали на живца, пихали в рот импровизированный вонючий кляп. Бормоча в бреду, он чувствовал как по телу, словно огромный собачий язык, прошлась шершавая влажная тряпка.  – Меня часто псом называют… Один из белых халатов ответил что-то неразборчивое, и Интак резко провалился обратно в мрак, словно ударился о поверхность воды. Море перед ним – вытянутый синий прямоугольник, и он повёл туда свой флот… Через шум волн, прорезались хриплые крики: «Огонь! Выстрел! Огонь!» Отчаянно барахтаясь, он искал взглядом берег, но прямоугольник казался бескрайней гладью. Грести свинцовыми руками было невыносимо и он медленно пошел ко дну. Интак очнулся в третий раз. Теперь уже посреди мягкой сухости и жужжания ламп. Он с трудом разлепил ресницы, обводя зрачками светлую комнату, но все предметы утратили привычную форму; пространство игралось с разумом, растягивая очертания как пластилин. Белые и серые оттенки податливо менялись местами, да так ловко, что на секунду Интаку показалось, что и он сам такой же пластилиновый как и окружение. В попытках ощутить собственное тело, он издал тихий хрип. Вместе с хрипом в голове громыхнул отрывок взрыва в перемешку со свистом, как во время настоящего сражения. Слуховая галлюцинация заставила его крупно вздрогнуть и поёжиться, уже инстиктивно повернув голову в бок. Это было состояние полного дебилизма, когда туша казалась чужой и владелец был не в состоянии контролировать ни одну конечность. Двигаться не мог, оставалось только думать. Как он выкарабкался живым – не понимал. Сам доползти точно не мог. Отчётливо помнил лишь резкий хлопок, и как черепахой разложило на спине в луже собственной крови. Остальные события проносились вспышками. Задание было переместиться на шестьдесят километров к юго-востоку – союзной базе были необходимы очередные резервы, чтобы удержать линию фронта. Рябью мелькали лица растерянных товарищей. Чем дальше продвигались, тем растеряннее становились выражения на молодых чумазых лицах, но темп не сбавляли. На пол пути к Интаку прибился японец с выжженными светлыми волосами торчащими из под арафатки, вроде лет девятнадцати. Другие солдаты его называли исключительно по позывному – «Соул». Удивительно спокойный и рассудительный, он не говорил много, лишь таращился вокруг проницательными глазами-бусинками – этим и запал в душу. Особенно сближали тянущиеся часы, проведенные в сырых подвалах: можно было немного расслабиться и наконец скинуть тяжеленный рюкзак, забитый доверху медикаментами и боекомплектом. Кое-как перевязать себя и товарища, прекрасно понимая, что это не принесёт много пользы. С закрытыми глазами сидеть бок о бок, ощущая чужое тепло, на минуту переносясь в противоположные нынешним место и время. Интак помнил, что в последнем на пути подвале они с Соулом просидели так пару-тройку часов перед тем как подоспело подкрепление. Японец запустил руку под набедренный пояс и извлёк маленькое розовое устройство с серым экранчиком и тремя кнопками, пояснил заинтересованному Интаку – это «тамагóчи», оригинальный, тут надо растить виртуального питомца. Они сидели вдоль стены, вместе с многочисленными армейскими рюкзаками, сумками и баулами и совместными усилиями выращивали зайку с розовыми бантами. Потом в голове раздался гул мотора, напоминая Интаку то, как их трясло в армейской Киа цвета хаки. Все вокруг перешептывались на манер суетливых школьниц, мол до базы рукой подать. После проведенных в тишине подвала часов это был настоящий информационный разгром – нет, честно сказать, хуй знает зачем мы едем туда! Конечно, мы не первые кого отправляют в эту дырищу. Будет вернее сказать в «очко», сколько там пропадает пропадом жизней людей, неужели нам так необходимо это «очко» держать? Туда союзные иностранные войска отправили, американцев что-ли. Их самых. Перед иностранцами стыдно базу сливать?.. И ещё много солдатской терминологии, цинизм которой частенько заставлял Интака отвернуть голову прочь. Соул тихонечко сидел рядом, отрешенный от общей беседы. Вскоре обсуждение прервал гул истребителей в воздухе. Толком никто не успел среагировать. Интак повалил Соула на днище кузова машины. Вспышка. Откинуло взрывом. В ушах свист и звон – ещё немного и оглох бы… А живой ли Соул? Из раздумий Интака вывела тень, заслонившая тусклый свет лампы. Потом он ощутил как кровать скрипнула и прогнулась под чьим-то весом. Интерес победил естественное желание организма вновь потерять сознание, и он из последних сил приподнял голову в попытке разглядеть человека рядом – это действие моментально отозвалось острой болью в левом виске и головокружением. – Прошу, без резких движений, – на край его койки уселся мужчина в белом халате. Интак прищурился, вглядываясь в чужое лицо. В тусклом свете палаты, словно мираж, силуэт лекаря обретал и терял четкость. Его взгляд рассеянно скользил по плавным линиям подбородка переходящим в острые скулы, что придавали размытым очертаниям мужчины холодную строгость. Доктор в ответ тоже внимательно смотрел из под ресниц – его взгляд изучающий, отнюдь не сочувствующий. Он с неподдельным вниманием разглядывал раненого, изучая каждую деталь — сгибы мышц, шрамы на коже, выражение лица. Под пристальным, препарирующим взглядом Интак ощущал себя полудохлой лягушкой, придавленной к столу булавкой. Он смотрел, наверное, слишком долго. Обессиленный Интак сперва держал зрительный контакт, но его атаковал озноб – плечи мелко задрожали и пришлось запрокинуть голову назад, чтобы избавиться от вновь накрывшего головокружения.  – Ухо… – он прошипел сквозь сжатые зубы. – Ухо? – переспросил ровный голос доктора. Интак вновь поднял на него глаза, невербально пытаясь донести свою мысль. В ответ встретил всё такой же спокойный, изучающий взгляд. Тогда Интак прохрипел: – Оторвало? Мужчина приподнял бровь, на его губах играла еле заметная ухмылка. Зашуршала ткань, Интак почувствовал как холодные пальцы впились в мочку его левого уха и оттянули вбок. От боли всё тело пробило дрожью, он испустил сдавленный крик и вылупился на доктора злобными глазами.  – Почувствовал? Всё на месте, – констатировал мужчина, не отводя взгляда, – Ты счастливчик. Из живота тебе извлекли осколки, переломало два ребра, немного ударился головой, в остальном свежий. Интак, наверное, должен был быть рад, но не мог выдавить и звука. Его мелко трясло и он усиленно втягивал ноздрями воздух, стараясь не провалиться обратно в бессознательное безумие. Кое-как он по крупинкам собирал реальность в чумазые ладони, фокусируясь на образе лекаря, но и тот медленно плавился, смешиваясь с окружением палаты. – Юн Кихо, – произнёс мужчина, видимо представляясь. Интак тем временем наблюдал как его белый халат и серая занавеска на окне постепенно становились единым целым. В пробитой голове распростерлась ночь, словно из черной дыры медленно вытекала субстанция, состоящая из тяжелой зыбучей тьмы и звёздочек-кусочков его собственного контуженного мозга. Видимо, не дождавшись ответа, доктор бесцеремонно сдернул простынь. Интак только осознал, что был по пояс голый. Обе руки примотаны к кровати, левая забинтована, а в правой красовался катетер, не соединенный с капельницей. Подняв глаза, он заметил, что стеклянный сифон системы был разбит. – Зачем привязали? – прохрипел он, растерянно уставившись на доктора. Тот лишь дёрнул уголком рта. –  Как с фронта вернёшься, развяжем. Слишком буйный. Юн Кихо опустил сосредоточенный взгляд вниз, и Интак заметил как он набирает что-то в шприц: мизинец в белой перчатке надавил на рукоятку поршня и цилиндр медленно заполнился прозрачной жидкостью. Потом указательный палец дважды постучал по игле, собрав пузырьки воздуха в один, в верхней части шприца.  – Сейчас станет легче, – заявил Кихо и запустил иглу Интаку под кожу. По истечению нескольких минут укол и правда подействовал. Боль в теле замерла и Интака перестало знобить, хоть голова и оставалась ватной. Когда зрение полностью прояснилось, медик уже отвлёк от него внимание и сосредоточился на своих бумагах, шкрябая что-то поверх. Мыльный взгляд невольно обратился к плотно сжатым вместе пухлым губам лекаря. Для военного врача он выглядел удивительно ухоженно: лицо, на первый взгляд, не обремененное признаками стресса, белый халат из под которого выглядывала выглаженная военная форма. Было ясно, что он не просто медбрат на побегушках – в его манере держаться, помимо медицинской подготовки угадывался военный опыт. Если Интак всё верно прикинул, то лекарь по званию должен быть выше него. Он попробовал мягко: – Теперь я в себе. Вы можете меня развязать?  Кихо оторвал глаза от бумаги и бросил на прикованного к койке оценивающий взгляд. – До смерти напугал медсестру, разбил капельницу, дал в глаз медицинскому генералу, – непринужденно перечислил он, – Нет, я не могу тебя развязать. Интак нахмурился. Он напряг тело в попытке освободиться самостоятельно, подтянул связанные руки ближе к себе и – словно нож под рёбра! На него с новыми силами напала дикая боль совместно с слуховой галлюцинацией – в голове опять громыхнула серия выстрелов. Было очевидно, что лучше не шевелиться. И тут, совершенно не ясно на кой чёрт, Юн Кихо добавил: – К тому же намочил всю кровать, – он театрально обнажил зубы, изображая неловкость. По его игривому настроению было ясно, что убирал это дело не он. – Но на самом деле это хорошо, уже было решил, что что-то не так с мочевым пузырём. Интак опустил взгляд, чувствуя себя уязвлённым и одновременно беспомощным перед бессовестностью Кихо, которого видимо веселил процесс вселения неловкости в человека.  – Ещё чуть-чуть и пришлось бы тебя зондировать, – добавил медик и расплылся в довольной улыбке. Интак точно не знал, что значит «зондировать», но то с каким удовольствием это произносил Кихо ему не понравилось. Что за чёрт с красным крестом на плече? Кихо, будто прочитав его мысли, плавно поднялся с кровати. Его скуластое лицо потеряло прежнее ехидное выражение, уголки пухлых губ устремились вниз. – Послушай, как придёшь в себя, – лекарь деликатно понизил голос, – Скажи спасибо Хаку Шоте. Это он тебя спас. Нёс твою тушу на своём горбе километра два. Он тоже, как и ты, ранен и лежит в штабе. Глаза Интака округлились. Хаку Шота. Имя незнакомое, видимо кто-то из его роты. Раз они под одной крышей, значит надо будет найти его и поблагодарить. Главное запомнить, ведь мозг всё еще варился в консистенции плавленного воска. Неужели и правда нёс два километра на себе… – Ты меня услышал?  Интак моментально вытянулся, ощутив, как стерильная тишина вокруг наполнилась лёгким напряжением. Он растерянно кивнул. Голос Кихо почему-то прозвучал угрожающе. — Проблемный щенок, — с легким прищуром прошептал он. Интак медленно опустил голову на подушку, стараясь не будить боль, калачиком покоившуюся на его груди. Когда он прикрыл глаза, автоматными очередями запестрили белые точки, а когда вновь открыл – белый халат уже расстаял в цинковом больничном воздухе. Он быстро понял, что с новым состоянием тупой беспомощности нужно просто свыкнуться. Через некоторое время после ухода Юн Кихо в палату зашла медсестра. Умеренно симпатичная, но уставшая как смерть. Пока медсестра по очереди расправлялась с узлами на солдатских запястьях, Интак уставился на её лицо, наблюдая как её пухлые щечки и губы по бульдожьи свисали вниз. Почему-то он искал встречи их глаз, видимо изголодавшись по женскому вниманию, но она, к сожалению, бросала взгляд лишь по делу – осматривая скудное состояние его тела. Исполнив свои обязанности, девушка замельтешила прочь. Только сейчас, услышав невнятное басистое бормотание, он понял, что всё это время был не единственным раненным в палате. Тело на соседней койке походило на мумию: с ног до головы замотано в бинты, лицо не разглядеть. Шелест губ смолк, у Интака сил говорить тоже не было. Так они и погрязли в тишине. Постепенно на душе делалось душно и страшно. На протяжении месяца вокруг всё гудело и взрывалось, земля уходила из под ног, форма эмергенцами врастала в кожу, люди вокруг подрывались и лишались конечностей, а сейчас совершенно ничего. Только еле дышащий солдат на соседней койке и тупой звон в ушах. Звон абсолютного одиночества. Ко всему прочему обшарпанные стены с побелкой давили со всех сторон, будто норовили удушить его, но Интак понимал, что паническую атаку он себе позволить не может. Начни он активно дышать, то всё тело вновь раскрошило бы болью. Надо было терпеть. Как в окопе замереть и лежать. Всю ночь в его голове продолжались бомбардировки. Иногда он засыпал, но вновь и вновь, шум в ушах заставлял его распахнуть глаза и беспомощно пялиться в потолок. Где-то там действительно шла война, жестокая и безрассудная, а далёкая ли? Он не знал на каком расстоянии от фронта находился, и хотя физически он был здесь, в этой палате, закрытый серыми стенами от фронтовой линии, душа его металась по полям сражений, где звуки выстрелов и вой раненных накладывались друг на друга. Вижу — не вижу, слышу — не слышу: постоянный конфликт между желанием обрести покой и противоестественной тоской по чувству, когда палец лежит на спусковом крючке – в распалённом воображении военного это уже не просто инструмент расправы, а ключ к жизни и смерти. Из пьянящего ощущения силы, что давал автомат в руках, падать в бесконечную беспомощность было больно. Больнее чем ломать рёбра. Потом сновидение взяло более приятный оборот – перед глазами с удивительной телесной ясностью зарябил образ Соула. То он с улыбкой жмурился под палящим солнцем, то сосредоточенный, перевязывал ногу Интаку, то болтал о чём-то – это вечно была какая-то бессмыслица... спрашивал любит ли Интак танцевать… Нашли ли его… Поодаль от Интака и Соула, проявившись сквозь чернила памяти, восстал образ Чхве Джиуна – командира роты и верного друга Интака. Его маленькое и аккуратное лицо, которому совсем не шли испепеленные впавшие щеки, всегда выражало железную решимость, ещё с самых первых дней их встречи, будучи подростками. Джиун – как и полагалось старшему, безмолвно взял Интака себе на попечение – громкого, взбалмошного и безрассудного, полную противоположность его тонкой и сдержанной натуре. Гудящая голова была не в состоянии разлепить счастливые моменты юности, но в животе, под бинтами оседали крупинки самого благоприятного чувства, принадлежащего далёкой мирной эпохе. И даже во время войны, когда под крепким руководством сержанта Джиуна находилось порядка шестидесяти утомленных и травмированных войной людей, Интак чувствовал, что находится под его присмотром. Они уже не могли говорить так часто и много, но то как взгляд Джиуна всегда, среди свиста пуль и треска взрывов, первоочередно находил того кто был наречён его младшим братом, то было опорой, без которой он, возможно, уже вернулся бы домой в цинковом гробу. Интак крупно поёжился от этой мысли и с головой накрылся простынёй. Вскоре он почувствовал, как тело расслабилось, как беспокойные обрубки воспоминаний, наконец, растеклись по затемненным углам палаты. И, не успев окончательно осознать, как это случилось, он провалился в сон — теперь уже глубокий и абсолютно чёрный.